Текст книги "Американская мечта (СИ)"
Автор книги: Ксения Туманская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
В воскресенье Эд занят весь день, улаживает что-то перед туром. Во вторник утром он уже будет лететь в самолете. Я боюсь думать об этом. Что-то тревожно тренькает в груди каждый раз.
Утром я получаю СМС-ку с пожеланием доброго утра. Как обычно текст пестрит смайликами и Эдовыми излюбленными «Х», обозначающими поцелуи. Я уже набрала штук сорок подобных сообщений. Мои ответы же состоят в основном только из текста, и парень смеется, что чопорная британка я, а не он.
Соня, ранняя пташка (и чего ей не спится?), методично вытирает пыль с полок. Если обычным людям пыль и грязь просто навевают тоскливые и брезгливые мысль, то у моей лучшей подруги они вызывают яростное желание навести чистоту. Единственное, что не попадает под это правило, это вечно захламленный рабочий стол со скоплением бумаг, книг и чайных чашек. И тут уже я выступаю в роли перфекциониста, аккуратно раскладывая бумаги, расставляя книги по цветам и размерам и относя чашки на их законное место.
Ани дома нет. Ушла вчера после ужина вместе со Стивом, предварительно выпроводив Антона и Эда и испортив нам с Софией настроение. Мы поднимали его до часу ночи, играя в излюбленную игру – кто кого переострит. Темой в этот раз стал бойфренд моей тетки, и поток острот, щедро сдобренных сарказмом, не иссякал.
Планов толком и нет. Надо сделать домашнюю работу по нескольким предметам да выйти в условленное время в Скайп, чтобы увидеться с родными. Наши с Соней родители ходят друг к другу в гости по очереди каждое воскресенье. Сегодня, если мне не изменяет память, они гоняют чаи у Сониной мамы.
– Сонь, а пошли гулять? – потягиваясь, предлагаю я. И тут же слышу барабанную дробь дождя по окну. Подруга одаряет меня красноречивым взглядом и возвращается к выискиванию пылинок.
После завтрака, состоящего из остатков вчерашнего ужина, я сажусь писать портрет. Бумагу я покупала уже тут, в маленьком художественном магазинчике на Краун-Хайтс. Акварель и кисти я привезла с собой, не желая искать им замены. Старая потрепанная коробка, в которой от изначального набора кюветов осталось штук пять, и три кисточки со стершимся на ручках лаком и окислившимися зажимами. Мой обычный походный набор, не меняющийся с пятого класса художественной школы.
Я раскладываюсь на полу в гостиной. Соня уже закончила с уборкой и теперь пишет эссе по американской истории, в полглаза смотря сериал на экране ноутбука. Судя по драматичной музыке и частым восклицания «О, Беллами!», смотрит она ничто иное, как «Сотню». Мне в принципе все равно, что будет играть на фоне, лишь бы тишина не давила на уши. Не могу сосредоточиться на рисунке в кромешном безмолвии.
Акварель любит неспешность и концентрацию. Начнешь торопиться, и привередливая краска растечется, вспузырит бумагу, цвета сольются в грязную лужицу, и только начни её убирать, как появятся бумажные катышки и прощай рисунок. Наученная горьким опытом, я не спешу, давая каждому мазку просохнуть, прежде чем продолжить писать.
К тому моменту, как я заканчиваю фон, не тронув одинокую мужскую фигурку на переднем плане, подруга успевает просмотреть три серии, выпить пару чашек чаю, схомячить в одну наглую моську полкоробки шоколадных конфет и домучить эссе. Я со стоном распрямляюсь, чувствуя, как покалывает затекшие мышцы. Соня отпускает двусмысленную шуточку о моих стонах, после чего в нее летит выпачканная в краске тряпочка. Мы обе хохочем.
Нам не надо вести нескончаемый диалог, чтобы знать, что чувствует другая. Нам не надо захламлять пространство лишними словами, чтобы только не молчать. Напротив, мы можем часами сидеть в одной комнате, будучи занятыми каждая своим делом, и молчать. Общие знакомые в нашем городке в России считают это странным: зачем ходить к кому-то в гости, чтобы сидеть молча? Мы лишь пожимали плечами, не пытаясь объяснить, что нам достаточно присутствия друг друга.
Весь день мы проводим в ленивой медлительности, будто лишнее резкое движение – преступление. Недолго, всего с час, болтаем с домашними по Скайпу. Заказываем пиццу на обед и встречаем курьера с масками из активированного угля на лицах. Кажется, он нас еще не скоро забудет. Даже сдачу отсчитывает больше нужного, но мы не успеваем ему об этом сказать – по лестнице вниз уже шелестят его торопливые шаги.
Мы смотрим любимого «Доктора кто» и одновременно морщим черные потрескавшиеся носы при виде новой спутницы. Она нам не импонирует, но желание смотреть не отбивает. Это же Доктор!
– Будешь? – киваю на последний кусочек пиццы в коробке.
– Доедай, в меня не влезет, – с печальным вздохом говорит подруга. – Вот как ты это делаешь, а? Ешь больше меня, а похожа на пособие по анатомии.
– Я талантливая, – показываю ей язык. – И весим мы почти одинаково. Просто через тебя в детстве кто-то перешагнул видимо.
– Очень смешно, – морщится Соня. И в этот момент я откусываю от пиццы и прикусываю язык до крови. – Какая быстрая карма! Надо будет написать организаторам кармы хвалебный отзыв.
– Ведьма, – бурчу я, на всякий случай откладывая надъеденный кусочек в коробку. – Больно, между прочим.
– Спорим, если бы ты не сама прокусила себе язык, было бы не так больно и обидно, – хитро и далеко не двусмысленно ухмыляется она, но смысл её слов доходит до меня не сразу, а когда доходит, я вскидываюсь. С минуту мы пялимся друг на друга: Соня с веселым прищуром, я гневно. И начинаем дико угорать. Серьезно? Чтобы мы начали ругаться из-за подобных шуточек?
– Следи за зубами Антоши, – парирую я, отсмеявшись. Соня удивленно икает. – Ой, а то я слепая! Вы как два безумных Шляпника, когда находитесь в одном помещение. Он пытается показать, что он весь такой мужик. А ты ведешь себя как идиотка и стараешься выглядеть жуть какой самостоятельной. Ходите кругами, не зная, когда перестать дурить.
Соня фыркает, подтверждая мои гипотезы. Дорогая, я знаю тебя как облупленную. Многозначительно молчу, доводя этим подругу до чистосердечного признания.
– Да, черт возьми, мне нравится Антон. Но не у всех все так легко и естественно складывается, как у вас с Эдом. Вы будто ключ и замок, идеально подходящие друг другу, и это бросается в глаза. Понимаешь?
Я впервые вижу подругу такой. Встревоженной. Взволнованной. С отчаянием и лихорадочным блеском в глазах. Она прячет лицо в ладонях. Я буквально кожей ощущаю, что она считает свои чувства и мысли постыдными, странными, лишними. Несколько недель Соня отчаянно нуждалась в моем присутствии в своей жизни, а я, дура этакая, даже не замечала, в каком состоянии находится лучшая подруга.
И я теряюсь. Раньше не было подобных разговоров. Поводов не было. У обеих не было парней и не было проблем. Нас не интересовали парни из нашего окружения, а их не интересовали тихие правильные девочки с книжками. Но сейчас все изменилось.
– Мне страшно, Поль. Допустим, я подпущу его ближе и мы начнем встречаться. А что дальше? В конце июня программа обмена окончится. Мы уедем домой, – она говорит это с отвращением. Так же как и я не прижилась в этом захолустном городишке. – Антон уедет в Казань. И все. Отношения на расстоянии? Эта штука работает у единиц. И какой в них смысл, если ему еще год учиться, а мне вообще два? Антон не дурак, чтобы переезжать к нам. Да и я не позволила бы ему гнить в нашем Мухосранске. Это провальная затея и причинит боль и ему, и мне.
Она тараторит, желая закончить свой монолог побыстрее и перестать думать об этом. Соня всегда всем кажется такой сильной, будто ей все по плечу. И почти никто не знает, как эта девушка переживает даже из-за мелких ссор, как бесится, кричит и плачет, как дает слабину, как опускает устало плечи, как сдается, признавая бессилие. Соня оберегает людей от своих «внутренних демонов» и негативных эмоций. И меня оберегала до какого-то момента. А когда она впервые расплакалась при мне, я осознала, что мы теперь действительно близкие подруги.
– И что мне делать, Поль? – подруга откидывается на спинку дивана и отрешенно смотрит на противоположную стену.
– Во-первых, дышать, – я повторяю её позу и на ощупь нахожу холодную ладонь. Два коротких пожатия, как тайный знак, что я рядом, что я с ней. – А во-вторых, не настраивать себя на негатив и не отталкивать Антона. Дай ему шанс. До конца июня еще два месяца, так насладись ими! А что будет дальше, никто не знает. И подобные мысли лишь травмируют твою психику. А она и так травмированная…
– Чья б корова… – тихо перебивает меня девушка.
– Я и не спорю. Сама не лучше, – я несильно толкаю её плечом. – Но, Сонь, хорош забивать себе голову. Тебе нравится он, ты нравишься ему. Все гораздо проще, чем кажется.
– Думаешь? – Соня бросает в мою сторону подозревающий взгляд.
– Знаю. Проверила на собственном опыте, – широко и довольно улыбаюсь, радуясь, что подруга начинает мыслить позитивнее. – И думаю, сейчас Антоша как раз нуждается в том, чтобы ты ему позвонила и позвала погулять. А ты вместо этого протухаешь воскресным вечером тут со мной.
– Ты предлагаешь кинуть тебя одну?
– Я предлагаю строить счастливые и здоровые отношения с Антоном. И я как-нибудь справлюсь без тебя в течение пары часов. Наболтаться со мной ты всегда успеешь, а такого крутого парня могут увести. Так что отдирай свою задницу от дивана, звони Антону и вали гулять!
– Да, мэм! – смеется Соня, вскакивая со своего места. – Спасибо, Полин. Обожаю тебя, – она наклоняется и сдавливает меня в крепких объятьях.
***
Закат я встречаю на крыше, закутавшись в теплый свитер и плед. От порывов северного ветра это мало спасает, и довольно скоро я покрываюсь гусиной кожей, а зубы ритмично стучат. Но я не могу заставить себя оторваться от потрясающего зрелища.
Небо стремительно розовеет. Заходящее солнце вызолачивает редкие пушинки облаков и животики чаек, оглушительно носящихся в воздухе. Стёкла окон блочных муравейников преломляют свет, пуская блики. Все становится медовым, даже время каплет так же лениво, как золотистые капли сладкого нектара. Пролив, разделяющий Бруклин и Манхеттен, открытая, истекающая кровью, рана. И я. Такая маленькая и незначительная, потерянная девчонка. Вэнди, которая так и не повзрослела.
Замерзнув окончательно, я спускаюсь в квартиру с первыми звездами. Занемевшие от холода пальцы плохо слушаются, и пару раз я рискую полететь вниз кубарем. Прямо как в детстве пересчитала бы носом ступеньки. Терять то нечего, лестниц мы и так побаиваемся.
Залезаю в окно и закрываю его. Одурманенная теплом, не сразу обращаю внимание на громко орущую музыку. Нечто тяжелое, переполненное басами звучит из гостиной. Я разве включала что-то перед тем, как мою головушку посетила шальная идея подняться на крышу? Вслушиваюсь, идя по коридору, и понимаю, что это разоряется мой телефон. Черт тебя! Я уже подумала было, что у меня провалы в памяти.
‘Cause this is when the bad guy
The bad guy wins.*
Я не успеваю добежать до конца мелодии и застаю чудо техники гордо молчащим. Пальцы еще не отогрелись до конца и сенсор воспринимает их с трудом, явно силясь не возмутиться «не тыкай тут в меня ледышками всякими». Нервно хихикаю. Сорок пять пропущенных вызовов. Тридцать от Эда и пятнадцать от Сони. И это за полтора часа.
Перезванивать боязно. Так, Алова, пропущенные от парня и подруги не страшнее пропущенных от мамы. А у нас их как-то было восемьдесят. И, как ни удивительно, мы все еще живы. Так что спокойствие, только спокойствие.
Нажимаю на зеленую трубочку и слышу ожидаемые короткие гудки. Занято. Эд или снова набирает меня, или Соню, или городскую больницу… Ой, мама, я же не могла напугать его своим молчанием настолько, что он начнет обзванивать больницы?
А вот и Соня звонит.
– Ало? – осторожно спрашиваю я, готовясь к худшему.
– Полина?! – голосом подруги можно стекло резать, столько в нем визгливых ноток. – Где тебя черти носили?! Почему трубку не брала?! Эд с ума сходит, уже больше часа дозвониться не может до тебя.
– Я на крыше… была, – мямлю в ответ, чувствуя себя провинившимся ребенком.
– На крыше она была! – язвительно произносит подруга. – Стоп! – она замолкает, чтобы в следующий миг сорваться на крик: – На крыше?! Ты сдурела, Алова?! Мозгов совсем тю-тю?! А если бы ты навернулась? Идиотка! Какого хрена ты поперлась на крышу?!
– Соня, не забывай дышать, – робко напоминаю, вжимаясь в спинку кресла и убирая от уха телефон. Слух мне еще дорог.
– А ты думать не забывай! – огрызается девушка. – Поговорим, когда приду. Твое счастье, что я далеко. Иначе бы придушила засранку. Позвони Эду, пока он окончательно не рехнулся. – И она сбрасывает вызов.
Уффф… Кажется, пронесло. К возвращению Соня остынет и не прибьет меня на месте. Не прибьет же?
Эд отвечает на звонок со вздохом облегчения. Я сразу понимаю, что он не станет кричать на меня и не будет ругаться. И уж тем более не признается, что уже проверил три или четыре больницы на поступление к ним рыжей девушки примерно метр семьдесят ростом.
– Прости, – обрываю тишину я. – Поднималась на крышу и забыла телефон в квартире. Прости, если напугала. Честно, я понятия не имела, что пробыла там так долго…
– Полли, – тихое, усталое, будто вымученное. Отвратительно спокойное, как затишье перед бурей. Пожалуйста, лучше накричи, чем делай вид, что все в порядке, что я не потрепала тебе нервы этой своей выходкой. Сорвись. Я заслужила хорошего скандала. Пожалуйста.
– Эд? – в моем голосе сквозит эта просьба, и только глухой не услышит. Ты же не глухой, свет мой? – Я такая идиотка…
Он отрывисто смеется. Немного нервно, но не истерично. Гроза миновала, так и не начавшись.
– Я тоже хорош. Напридумывал такое, что чуть не свихнулся. Дошел до того, что тебя похитили…
Да, я знаю одного румына с цыганскими замашками. Но он меня похищать точно не станет. Со мной опасно связываться. Как и с ревнивицей Маргаритой. Но что-то я отвлеклась.
– Что ты делала на крыше? – добирается-таки до главного вопроса Эдвард.
– Дышала воздухом, – вполне безобидный ответ.
– Ты осознаешь, что это несколько опасно, зная твою страсть во все врезаться и падать? – вкрадчиво спрашивает парень. Что я там говорила про миновавшую грозу? Забудьте! – Если ты еще раз полезешь туда одна, я тебе клянусь, что отобью все желание так делать. Возьму самый широкий ремень…
– И высечешь меня? – подсказываю и тут же бью себя ладонью по губам. Алова, вечно ты говоришь, не подумав!
– Я, конечно, садист, но не настолько же! За кого ты меня принимаешь? – сейчас он наверняка иронично улыбается. – Я привяжу тебя этим ремнем к себе. И больше ты не сможешь сделать ни одной глупости.
– Совсем?
– Совсем.
– Но без глупостей скучно! – восклицаю я с детским негодованием.
– Переживу, – усмехается Эдвард. – Зато не поседею преждевременно и буду уверен, что ты цела и невредима. Глупая маленькая девочка. Я же двинусь, если с тобой что-то случится…
– Обещаю, без твоего непосредственного участия не свершу ни одной глупости, – заверяю его я, потирая шею оттаявшей наконец-то рукой. Уши, щеки и нос горят. Свитер клеится к вспотевшей спине. Фи.
– Хорошо. Во сколько у тебя завтра заканчиваются лекции? – щекотливая тема закрыта. Ура. Эд успокоился и оттаял. Интересно, про ремень он говорил серьезно? Ибо я не против. Тогда нам не придется расставаться утром вторника в аэропорту…
– В час. А ты закончил со своими «скучными» делами?
– Утром еще одна встреча и я целиком и полностью твой до следующего утра. Я встречу тебя после занятий? Мне терпения не хватит ждать еще дольше.
– Да, давай, – я тоже соскучилась по тебе. – Тогда до завтра?..
Попрощаться никак не получается. Как только один пытается повесить трубку, другой вовлекает его в новую беседу. Неважно, о чем. О погоде, о всякой ерунде… лишь бы дольше слушать его голос, чуть искаженный динамиком. Если он предложит прийти, я не смогу отказать. Но он тактично не предлагает, а у меня не хватит смелости и наглости об этом просить. Не хватит смелости признать, что я хочу видеть и чувствовать его каждую минуту. Слишком эгоистично. Слишком эгоистично просить его быть со мной, когда его ждет целый мир. Слишком эгоистично сказать ему сейчас «я люблю тебя». Поэтому я лишь жадно слушаю его голос, чуть искаженный динамиком.
Комментарий к Глава восьмая
* 3OH!3 – Bad Guy Wins
========== Глава девятая ==========
Пункт шестой:
Дай ей почувствовать себя
частью твоей жизни до неё.
Понедельник день тяжелый. И четырехчасовая лекция по Американской истории, начинающаяся в половине девятого утра, не делает его легче. Но если сесть в конце аудитории, есть возможность вздремнуть. Так я и поступаю, прячась за чужими спинами. Я не могла заснуть сегодня часов до четырех утра, а когда всё-таки заснула, явился мой излюбленный кошмар.
Огромное здание с множеством лестниц, ведущих в тупики. Я бегу и бегу, чтобы столкнуться с очередной бетонной стеной. Костяшки кулаков в крови и синяках, но как бы я не билась о преграды, ничего не выходит. Но на очередном лестничном марше я натыкаюсь на лифт и захожу в него. Двери со скрипом закрываются и кабинка летит вниз. Лязг, искры, и мой собственный крик…
Этот сон я вижу на протяжении шести лет каждый раз, когда мой бедный мозг атакуют эмоции.
«Доброе утро, лисенок. Надеюсь, ты хорошо спала и полна сил. Они тебе понадобятся ХХХ».
Сегодня я лисенок. Все лучше, чем морковка или белочка. Эд любит давать мне забавные прозвища. Его забавляет, что я раздражаюсь, когда меня зовут не по имени или фамилии.
Уронив голову на руки, я закрываю глаза. Монотонное бормотание преподавателя убаюкивает. У меня есть три с половиной часа, чтобы выспаться…
***
Благополучно проспав добрую часть лекции, я чувствую себя лучше. Влив в себя кофе, чувствую себя потрясающе. Рядом маячит Антон, допрашивающий меня на предмет Сониных любимых цветов, конфет и фильмов. Я честно отвечаю, что Соня любит желтые розы, не ест разве что асфальт и смотрит все подряд, но отчетливо фанатеет по «Мстителям» и иже с ними. Антон радуется, что вещички с символикой «Марвел» найти легко. Я хихикаю. Ну попробуй. Вряд ли ты переплюнешь Себастьяна, подарившего Соне на Рождество одну из масок Железного Человека, стыренную со съемок. У меня тогда появились офицерская фуражка и бутафорская винтовка с армейским ножом Зимнего Солдата, которые якобы списали в утиль. Я уже говорила, что наш румын имеет цыганские замашки?
Сегодня я совсем не расположена к получению новых знаний, и информация проходит мимо меня. Я даже не утруждаю себя писать конспект. После разговора с парнем подруги мне позвонили и предложили работу на субботу. Я буду снимать свадьбу, со сборов невесты до ухода последнего гостя с банкета. И если все пройдет хорошо, то получу неплохую плату и рекомендации – Шерри, невеста, пообещала рассказать обо мне всем подружкам, среди которых есть те, кто крутится в мире искусства. И мысль об этом не дает мне сидеть на попе ровно и слушать лекцию о торговых отношениях и месте дипломата в них. Мне не терпится поделиться с Эдом.
Эд встречает меня после занятий, как и обещал. Он стоит в отдалении, прислонившись спиной к стволу раскидистого дуба, покачивает головой в такт музыке, звучащей в огромных белых наушниках, и наблюдает за окружающей его суетой. Случайно мазнув взглядом по мне, парень расплывается в улыбке, стаскивает наушники с головы и раскрывает свои объятия, в которые я с готовностью влетаю. Оказавшись в надежном, крепком коконе из его рук, я чувствую себя Дома и последние обрывки ночного кошмара тают. Ничего плохого в этот раз не случится, мой мозг просто перегрелся. Утвердившись в этой мысли, я настойчиво целую Эда, явно не ожидающего от меня такой прыти, но с готовностью отвечающего мне.
– И чем я заслужил? – недоверчиво интересуется он, когда мы прекращаем терзать губы друг друга. Он все еще прижимает меня к себе одной рукой, удобно устроив её на моей пояснице.
– Тем, что ты самый лучший парень, – я слишком занята тем, чтобы запечатлеть в памяти каждый момент, каждое касание, каждый взмах золотистых ресниц, прячущих плутоватый взгляд.
– Даже так? – мурчащим голосом уточняет обладатель этого плутоватого взгляда и утыкается носом мне в шею. – Ты так вкусно пахнешь…
– Не ешь меня, я тебе еще пригожусь! – в благоговейном ужасе шепчу, смеша его. Эдвард отстраняется, но перед этим невесомо касается губами кожи. Ему доставляет удовольствие то, как я реагирую на его выходки. Ему доставляет удовольствие «портить» меня. – О чем ты думаешь сейчас?
– О том, что будь мы одни, ты бы так легко не отделалась, – как же ему идет эта ухмылка… – Да и у нас грандиозные планы на сегодня! – я вопрошающе поднимаю левую бровь и скрещиваю руки на груди, всем своим видом говоря «какие такие планы?». Парень находит это забавным и расплывается в улыбке. – Я как-то обещал рассказать тебе о своем прошлом, помнишь?
– Угу.
– Просто рассказать было бы скучно. Поэтому я устрою тебе полное погружение!
– Ты предлагаешь мне ночевать в вагоне метро?
– Предложил бы, да боюсь, ты можешь простудиться, а у меня, к сожалению, нет возможности отпаивать тебя глинтвейном и кутать в сотню одеял, – Эд запускает ладонь мне под толстовку, якобы погреть. Теплые пальцы медленно рисуют круги у меня на спине, перебирают ткань рубашки, очерчивают позвонки. Ничего эротичного или возбуждающего в этом нет, только нежность и тепло.
– Как гулять до шести утра при +5 по Цельсию, так я не простужусь, а как спать в очень даже отопляемом вагоне, так сразу заболею! – негодую я и не удерживаюсь от колкости: – Мужчина, у тебя логика есть?
– Да как тебя встретил, так логика мне ручкой и сделала, – он пожимает плечами, вальяжно улыбаясь. – Мы обязательно переночуем в метро, если ты того хочешь, но в другой раз. Когда будет потеплее. А сегодня мы просто будем гулять, пока ноги не отвалятся, и есть сомнительный кебаб, на который нам еще предстоит заработать. Так что, если ты хочешь пообедать не в восемь вечера, нам пора идти.
Парень подхватывает черный чехол с гитарой, вешает его на плечо и начинает играть в великого конспиратора: вытаскивает из заднего кармана джинсов кричаще красную бейсболку, никак не сочетающуюся с зеленой толстовкой, и надевает её, пряча волосы. Я любуюсь мультяшным бульдогом, звездой горящем во лбу, но не долго. Эд и на мою головушку нахлобучивает точно такой же головной убор. Нам не хватает только золотых цепей на шеи для образа крутых реперов: оба в вызывающих бейсболках, мешковатых толстовках и кедах, не переживших, кажется, только великий потоп. Один с гитарой, другая с объемным рюкзаком. Оглядываюсь по сторонам, отмечая, что большинству нет никакого дела, а остальные теряют интерес к нашей прогрессивной парочке спустя пару секунд. Для меня, выросшей в маленьком городке, до сих пор причудливо то, как легко здесь можно слиться с толпой. Вот и сейчас, вклинившись в людской поток, мы будто растворяемся в нем.
– И, кстати, о холоде. Ты забыл, что я из России, где холодно с октября по май? Нас в школе при -10 заставляли ходить в тонких колготках по сугробам.
– И ты ходила?
– Я что, по-твоему, дура?
***
Мы топаем до Проспект Парка, радующего глаз свежей, не запыленной еще, зеленью. Здесь, конечно, нет милых сердцу березок с их нежными треугольничками листьев и сережками, но зато куча разновидностей кленов, дубов и лип. Листочки только-только освобождаются из плена почек. Стоит треск, с которым весна рушит ледяные стены сна. Треск почек, скрип ветвей, побеспокоенных ветром, и птичье щебетание. Невозможно прозрачная лазурь неба. И как этот совершенно иной мир очутился посреди шумного, пропитанного выхлопными газами, Бруклина?
Я дышу жадно, пуская весну в свои легкие, и не могу надышаться. Кинув косой взгляд на Эда, понимаю, что он тоже.
Какое-то время мы бродим по аллеям, ища место помноголюднее. Точнее, ищет его Эдвард, а я просто наслаждаюсь видами и следую за ним. Гуляю в быстром темпе, так сказать, ибо парень идет довольно быстро, даже когда я его притормаживаю.
Наконец мы выходим на перекресток, где офисный планктон коротает обеденный перерыв на скамейках, родители выгуливают своих малышей по травке, а подростки носятся на роликах и скейтбордах по ровному асфальту.
– Ты уже решила, что будешь петь? – вопрос Эда отвлекает меня от созерцания пухлощекого карапуза, с гиканьем и счастливым повизгиванием бегущего за голубем.
– Я петь? – искренне изумляюсь. – Эд, не сходи с ума. Не с моим голосом петь на публике.
– Да ладно, – он беззаботно улыбается, расчехляя гитару и кладя перед собой открытый чехол. – Я слышал, как ты подпеваешь песням в супермаркете и кафе. И это было неплохо, разве что высокие ноты тебе не очень даются.
– Одно дело подпевать, а другое – петь для людей, – морщусь я. – Эд, серьезно, это провальная идея.
– Или ты просто боишься? – он хитро щурится из-под козырька бейсболки.– Пой для меня, не для них. – И, не дав мне ответить, он обращается к заинтересованной публике: – Привет всем! Меня зовут Эд, а эту очаровательную девушку – Полли. Мы хотим скрасить ваш отдых музыкой. Но в чем загвоздка: Полли будет петь на публике впервые и сильно боится провала. Так что я буду вам очень благодарен, если вы поддержите ее!
Я закрываю глаза, борясь с желанием сбежать туда, где на меня не будут смотреть. Здесь всего человек тридцать, а то и меньше, но сердце все равно барабанит, как зайчонок из «Бэмби». Дыши, Полина, здесь нет ничего страшного. Ну слажаешь где-нибудь. Все равно этих людей ты больше не увидишь. А что петь-то будем? Что-то, где не нужно тянуть гласные. И на русском, чтобы если собьюсь, никто не понял. А давай…
– Мой прокуренный голос, твои тёплые губы,
Нам так нравится мёрзнуть, нам не нравятся клубы,
Ну конечно уверен, забери моё сердце,
Его хватит на долго, что бы согреться,
– неуверенно, подрагивающим голосом, пою я одну из любимых песен. Прошло шесть лет с момента, когда я впервые услышала «Батареи» в исполнении группы «Нервы», и до сих пор живет в моем сердце. Эд подбирает мелодию за считанные секунды, видимо вспомнив её.
Однажды он озадачил меня созданием подборки с моей любимой русской музыкой и даже дал на пару дней собственный плеер. Я оторвалась по полной, сохраняя в память проигрывателя «Сплин» и русский фолк-рок, заедающую в голове попсу и не тяжелые песни «Арии», композиции из «Юнона и Авось”и тоскливые баллады, что-то из инди и «солянку» из альбомов «Нервов». Парень слушал мой сборник около недели, постепенно удаляя не понравившееся. В итоге Эдвард пристал ко мне с переводом некоторых из них на понятный ему язык. И среди оставшихся композиций была акустическая «шансонная» версия «Батарей».
– Плакали, плакали батареи и трубы,
Я целую, целую, твои нежные губы.
И мало ли, мало ли, что подумают люди,
Я такую, такую никогда не забуду,
– к припеву я свыкаюсь с мыслью, что выбора у меня нет, и голос становится крепче. Чтобы не было заметно, что колени предательски дрожат, я прохаживаюсь рядом с Эдом. На публику я не смотрю – страшно, но на втором припеве многие начинают хлопать в такт.
Ко мне подбегает тот самый пухлощекий карапуз, которого тут же окликает мать. Я опускаюсь на корточки перед ребенком и аккуратно надеваю на него свою бейсболку. Он со счастливым визгом прижимает трофей к своей голове и беззубо улыбается странной рыжей девушке, поющей на незнакомом ему языке. Жаль, он не вспомнит, когда подрастет, ни молоденькую травку под ногами, ни приятный мотив песни, ни мое лицо. Сколько ему еще предстоит узнать… Я даже немного завидую тому, что для этого маленького человечка весь мир – в новинку.
И мало ли, мало ли, что подумают люди,
Я такую, такую никогда не забуду…*
– я поднимаюсь и окидываю слушателей потерянным взглядом. Тишина длится вечно, а страх быть освистанной возрастает с каждой секундой, отчего мне почти закладывает уши.
И люди хлопают. Нестройно, громко и со вкусом. Будто я исполнила не простенькую песню, а настоящую арию. В чехол сыплются мелкие монетки. Эд обнимает меня за шею одной рукой, прижимая к себе, и шепчет, что я справилась и звучала хорошо.
– Отдохни немножко. Моя очередь, – он хитро улыбается, перекручивая бейсболку козырьком назад. Я с огромной охотой уступаю ему и жду. До этого я вживую слышала лишь, как он вторит песенкам по радио или что-то мурлычет под нос.
Я узнаю песню с первых аккордов и еле сдерживаюсь от восторженного писка. И он думает, что я не буду подпевать песне из своего детства? Ей невозможно не подпевать, даже если ты почти не помнишь слов. Я ловлю взгляд Эда, и он мне подмигивает. Он знает, что я не смогу устоять, хитрый засранец! Припев мы уже поем на два голоса, и у меня мурашки по коже каждый раз, когда Эд поет «Oh, baby, baby»** и смотрит на меня этим томным взглядом… И уже для меня нет ни только страха перед публикой, но и самой публики. Я околдована, очарована. Я падаю в бездну его глаз, почти кожей чувствую его голос. В «Призраке оперы» Кристина называла Эрика своим Ангелом Музыки и чуть ли не сходила с ума при звуке его голоса. Кажется, теперь я понимаю глупышку Кристину…
Мы замолкаем, переводя дыхание. Я знаю каждое его последующее действие; знаю, что он поправит ремень от гитары на плече; знаю, что улыбнется уголком губ и тут же нахмурится, выбирая следующую песню; знаю, что выберет что-то, чему я не смогу не подпеть; знаю, что будет петь только для меня. Но я нарушаю эту последовательность действий и целую его в уголок губ под оглушительные аплодисменты и вспышки камер. Завтра весь интернет будет пестрить слухами и сплетнями, и я обязательно прочту пару-тройку и полюбуюсь на нас. Но сейчас я целую самого потрясающего парня в своей жизни. И он отвечает мне взаимностью.
Мы продолжаем импровизированный концерт через пару минут. Я даже отваживаюсь спеть еще одну песню на русском. Какой-то мужчина очень просит «Катюшу”и сильным голосом заводит знакомый с малых лет любому россиянину мотив. К нему присоединяются еще пару человек, и после «Катюши» следует «Шумел камыш, деревья гнулись». Меня душит восторг при звуках родного языка.
***
Мы закругляемся через час, когда я уже охрипла с непривычки. Выскребаем мелочь из гитарного чехла и отправляемся искать сомнительного вида ларек или забегаловку, где готовили бы кебаб. Хотя заработанного хватило бы на большее. Но нам обоим хочется приключений и пищи, прозванной студентами царской. Так зачем себе отказывать?
Я с интересом слушаю Эдовы байки из жизни, коих у него хватит на многотомник, и держу его за руку. Голос мой совсем сел, поэтому я лишь изредка вставляю комментарии или переспрашиваю что-то, когда парень переходит на сленг. Он терпеливо поясняет значение выражения и рассказывает дальше. У него интересная манера рассказывать, он подмечает детали, без которых воображение не нарисует точную картинку. Я будто слышу шум многотысячной толпы, когда Эдвард вспоминает историю с концерта где-то в Южной Америке, а потом он переносит меня в маленький английский городок, где вырос, заочно знакомит меня со своим старшим братом. Мне кажется, что еще до личного знакомства с Мэтью, я буду знать его как облупленного, и эта мысль меня забавляет.
