Текст книги "Таинство первой ночи (СИ)"

Автор книги: Ксения Хиж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

35

Два дня до приезда Глеба растянулись в вечность, наполненную густым, тягучим страхом. Отец словно чувствовал её внутренний счётчик. Он не уходил из дома. Сидел в кухне, пил, и его тяжёлый, изучающий взгляд постоянно скользил за Лилианой, куда бы она ни пошла. Он стал задавать странные вопросы.

– Ты этот свой диплом скоро получишь? – спросил он за обедом, разминая хлебный мякиш толстыми пальцами.

– В конце июня, – коротко ответила Лили, не поднимая глаз от тарелки.

– И что? В медсёстры пойдёшь? Колоть уколы?

– Может быть.

– А в городе жить будешь? – в его голосе прозвучала не то насмешка, не то угроза. – В общежитии, с девчонками? Или сразу замуж выскочишь, чтобы тебя содержали?

Лили почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он прощупывал её планы. Хотел понять, насколько она близка к тому, чтобы вырваться из-под его контроля.

– Не знаю ещё, – сказала она, вставая, чтобы унести тарелку.

– Знать бы, – пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы она услышала. – Все вы, бабы, одинаковые. Учуете свободу и крылья расправляете. А потом падаете. Или их вам обрезают.

Она замерла у раковины, сжимая в руках фаянсовую тарелку так, что пальцы побелели. Вода текла из крана, наполняя гулкой тишиной маленькую кухню. Мать, сидевшая в углу, беззвучно пошевелила губами. Младший брат испуганно смотрел то на отца, то на сестру.

Лили медленно поставила тарелку в мойку, вытерла руки и, не оборачиваясь, вышла.

Ей нужно было проверить, на месте ли телефон.

Она заперлась в комнате, достала его из-под матраса.

Снимки блокнота отца были на месте. Нужно было избавиться от любых улик, связывающих её с его тайной.

Вечером того же дня, когда она вернулась с рынка, её ждал сюрприз.

Дверь в её комнату была приоткрыта. Она всегда закрывала её. Войдя, она поняла: кто-то был внутри. Ничего вроде бы не было тронуто, но ощущение было такое, словно воздух перемешали грязными руками.

Книги на полке стояли чуть иначе.

Подушка на её кровати лежала не так, как она оставляла.

И ящик комода, где она хранила нижнее бельё и несколько старых писем от Ульяны, был выдвинут на пару сантиметров.

Она не могла позволить ему понять, что заметила обыск. Она аккуратно поправила подушку, закрыла ящик комода. Потом села на кровать и уставилась в стену, чувствуя, как ярость медленно остывает, превращаясь в ледяное, беспощадное спокойствие, которое она теперь носила в себе как доспехи.

На следующий день, в день приезда Глеба, отец неожиданно собрался на заработки.

Он долго и тщательно мылся в бане, чего не делал неделями, надел относительно чистую рубашку. Собирая свой рюкзак, он бросил на неё взгляд.

– На трассу, – буркнул он, как бы отвечая на не заданный вопрос. – Бригада обещала работу на неделю. Денег привезу.

Он сказал это с каким-то странным вызовом, будто проверял её реакцию.

Лили молча кивнула, продолжая мыть пол. Внутри всё сжалось. Он уезжал. На неделю. Значит, у неё есть неделя относительно спокойной жизни. Неделя, чтобы встретиться с Глебом, подышать, подумать.

Когда дверь за ним захлопнулась, в доме воцарилась непривычная, звенящая тишина. Даже мать, казалось, вздохнула свободнее.

Она впервые за долгое время сама встала и сварила кашу.

Лилиана закончила уборку, переоделась. Надела единственные свои более-менее приличные джинсы и чистую футболку. Волосы собрала в тугой хвост. Не для того, чтобы понравиться Глебу. Для себя. Чтобы чувствовать себя собранной, цельной. Чтобы надеть маску нормальной девушки, пусть и на пару часов.

Она вышла из дома, не сказав никому куда. Мать не спросила.

Воздух был прохладным, пахло дождём. Она шла по знакомой дороге к ДК, и с каждым шагом груз с плеч будто понемногу спадал. Она была вне его досягаемости. Всего на несколько часов, но это было всё.

Глеб ждал её на ступенях, прислонившись к колонне.

Увидев её, он выпрямился.

На нём были джинсы и тёмная куртка, без намёка на столичный лоск.

Он выглядел усталым, но его глаза, когда он её увидел, вспыхнули огнём восхищения, вины, интереса.

– Привет, – сказал он, и его голос прозвучал тихо, без привычной бархатной театральности.

– Привет, – ответила Лили, останавливаясь в паре шагов от него. Между ними повисла пауза, наполненная всем, что произошло с последней их встречи: болью, поцелуем в темноте, смертью, правдой.

– Пойдём? – он кивнул в сторону двери. – Я смонтировал черновой вариант. Очень короткий. Хочу, чтобы ты посмотрела первой.

Она кивнула и последовала за ним внутрь пустого, пахнущего пылью зала. Он привёл её в маленькую комнатушку, где стоял ноутбук и два стула. На экране была пауза на кадре: размытое, дождливое окно заброшенного дома.

– Садись, – сказал Глеб. – Это не итоговое кино. Это эскиз. Моё видение. Нашей... этой истории.

Он нажал кнопку, и экран ожил.

И Лилиана увидела свой мир его его глазами.

Были кадры рынка, но не убогие, а полные странной, угасшей жизни.

Были лица старух, но в них читалась не злоба, а покорность судьбе.

Были болота, снятые так, что они казались не гиблым местом, а древним, молчаливым храмом.

И были девушки. Их не было в кадре, но их присутствие чувствовалось в каждом кадре: в качающихся на ветру качелях, в забытой на заборе кофте, в отражении неба в луже на асфальте.

А потом появилась она.

Со спины, в профиль, силуэтом у окна того самого дома.

Её лицо было в тени, но в позе, в наклоне головы читалось всё: тоска, ожидание, решимость. Он поймал её суть.

Фильм длился двадцать пять минут.

Когда экран погас, в комнате повисла тишина.

Лили не могла говорить.

Она сидела, сжимая подлокотники стула, и чувствовала, как по её щекам текут слёзы.

– Ну что? – тихо спросил Глеб. Он сидел рядом, не глядя на неё, уставившись в тёмный экран.

– Это... красиво, – прошептала она. – И очень страшно. Потому что это правда, но не вся правда.

– Вся правда никому не нужна, – сказал он. – Она убивает. Искусство должно... показывать суть. Не разрез, а шрам.

Он повернулся к ней. Его лицо было близко.

– Ты мой шрам, Лили. И моя муза. Я не могу это вырезать.

– Ну что ты такое говоришь?

– Говорю, как есть. И я хочу сказать тебе, что этот фильм выйдет по телевиденью, как мой первый документальный о жизни маленьких поселений. Будет еще озвучка, эту историю я планирую заявить в массы.

– Как? – она выдохнула. – Меня увидят по телевизору?

– Да. Везде. Я планирую снять цикл документальных короткометражек. Этот первый.

– Но я не хочу так.

– Лили! Это не обсуждается. – Сказал мягко, но твёрдо, подошел к ней вплотную, обхватил ее лицо ладонями и поцеловал её.

Лили не сопротивлялась.

Она позволила этому случиться. Потому что в этом поцелуе, в этой тёмной комнате, перед этим экраном, показывавшим её душу, она на мгновение переставала быть дочерью убийцы, сестрой пропавшей и мёртвой, заложницей болот.

Она становилась просто девушкой, которую поцеловал талантливый, красивый мужчина. И в этой простой, горькой несправедливости был свой, извращённый покой.

Когда они разомкнулись, она увидела, что и у него на глазах блестят слёзы.

– Останься со мной сегодня, – прошептал он, касаясь её щеки. – Просто побудь. Пожалуйста.

И Лилиана, глядя в его полные боли и желания глаза, поняла, что у неё нет сил отказать. Не потому, что она хотела его, а потому что он был единственным порталом из её ада в хоть какой-то другой мир. И ей нужен был этот побег. Хотя бы на одну ночь.

Она молча кивнула.

36

Он привёз её в гостевой дом на окраине, в небольшую комнату с двумя односпальными кроватями, рабочим столом, заваленным бумагами и жесткими дисками, и слабым светом торшера.

Дверь закрылась, и они остались вдвоём в звенящей тишине.

Лилиана стояла посреди комнаты, не зная, что делать со своими руками.

Весь её настрой, вся стальная решимость, с которой она шла сюда, испарились, оставив лишь голую, дрожащую уязвимость.

Он снял куртку, повесил её на спинку стула, повернулся к ней.

– Не бойся, – тихо сказал он. – Ничего не будет, если ты не захочешь. Мы можем просто посидеть. Поговорить.

Но она не хотела говорить.

Слова кончились.

Остались только чувства.

– Я не боюсь, – выдохнула она и сделала шаг к нему.

Потом ещё один.

Остановилась так близко, что чувствовала тепло его тела.

Он начал целовать её. Не спеша, давая ей привыкнуть к каждому прикосновению. Он целовал её глаза, слёзы на ресницах, виски. Потом губы мягко, почти несмело. Его руки скользнули по её плечам, спине, будто пытаясь согреть, успокоить.

Лилиана закрыла глаза и позволила чувствам накрыть себя.

Его ладони были горячими, они гладили её сквозь тонкую ткань футболки, и там, где они проходили, кожа начинала гореть.

Он потянул край вверх, и она послушно подняла руки, позволяя снять её через голову.

На мгновение ей стало зябко и стыдно. В полумраке её тело казалось ей чужим, слишком худым, бледным, с россыпью синеватых синяков на рёбрах и бёдрах от случайных ушибов.

Она инстинктивно повела плечом, будто хотела прикрыться, но он мягко остановил её, положив ладонь на обнажённый живот.

– Не надо, – выдохнул хрипло. – Ты красивая.

Его взгляд скользнул по её груди, по тёмным соскам, затвердевшим от прохлады и напряжения.

Он смотрел на неё с восторгом, с той же печальной нежностью, с какой смотрел на кадры в своём фильме. Как на что-то хрупкое и бесконечно ценное именно из-за своей хрупкости.

Она потянулась к нему сама, расстегнула пуговицы его рубашки, провела ладонями по его груди, чувствуя, как часто и сильно бьётся его сердце под рёбрами.

Ей хотелось касаться его, чувствовать тепло живой плоти, чтобы заглушить тот внутренний холод, что поселился в ней.

Он перехватил её руки, поднёс к губам, поцеловал пальцы, потом запястья, там, где едва заметно пульсировала голубая жилка.

Застежка её джинсов щёлкнула в тишине громко, как выстрел.

Он стягивал их медленно, целуя каждый открывающийся сантиметр тела: впадинку у тазобедренной кости, плоский живот, ложбинку над лобком, прикрытую тонким кружевом.

Лилиана оперлась рукой о его плечо, запрокинув голову.

Внизу живота разливалась тягучая, незнакомая истома, ноги подкашивались.

Она почти перестала дышать, когда его пальцы коснулись её сквозь ткань белья, сначала робко, потом настойчивее, находя самую чувствительную точку.

Она вздрогнула, прикусила губу, чтобы не издать ни звука, но тело само выгнулось навстречу его руке.

– Тише, – прошептал он, укладывая её на кровать. – Я буду осторожен.

Он навис над ней. Он медлил, касаясь губами её шеи, ключиц, сосков, обводя их языком, пока они не стали каменно-твердыми.

Он гладил её бёдра, раздвигая их коленом.

И она отвечала ему дрожью, тихим вздохом, лёгким движением бёдер навстречу.

Когда его пальцы скользнули под резинку трусиков, в самую сердцевину, и обнаружили там влажный жар, она застонала в голос.

Он целовал её, заглушая эти звуки, одновременно расстёгивая свои джинсы.

Лили чувствовала бедром его напряжение, пульсирующую тяжесть члена, и это пугало и притягивало одновременно.

Он вошёл в неё не сразу.

Сначала просто коснулся головкой входа, раздвигая влажные складки, дразня и подразнивая.

Лили вцепилась руками в его плечи, выгибаясь, не то пытаясь отстраниться, не то притянуть ближе.

А потом он подался бёдрами вперёд медленно, но неумолимо.

Боль была острой и неожиданной. Разрывающей.

Она пронзила низ живота, заставив её выгнуться дугой и закусить губу до крови.

На глазах выступили слёзы.

– Всё нормально, – прошептала она, вцепившись мёртвой хваткой в его плечи. – Продолжай.

Он замер внутри неё на мгновение, давая привыкнуть, давая ей время.

Потом начал двигаться короткими толчками, потом шире, глубже.

Лилиана закрыла глаза, чувствуя, как боль постепенно отступает, сменяясь странным, пульсирующим ритмом, который захватывал всё тело.

Каждый толчок отдавался внизу живота, в пояснице, в кончиках пальцев.

Это было похоже на то, как если бы с неё сдирали старую кожу – ту девочку, что верила в сказки и розовые сопли, – и на её месте рождалась другая. Женщина, познавшая боль и предательство, а теперь познающая эту горькую, отчаянную близость.

Он двигался всё быстрее, дыхание сбивалось, на лбу выступила испарина.

Лили слышала, как скрипит кровать в такт его движениям, как их влажные тела соприкасаются с глухим шлепком.

Она раскрылась под ним полностью, раскинув ноги, позволяя ему брать себя, чувствуя, как внутри нарастает странное напряжение, похожее на тугую пружину.

Ей хотелось, чтобы это длилось вечно, и чтобы поскорее закончилось.

Он вдруг глухо застонал, уткнувшись лицом в её плечо, и конвульсивно дёрнулся внутри неё в последний раз, изливаясь горячей, пульсирующей струёй.

Лилиана почувствовала это, как толчок изнутри, и пружина в ней, наконец, лопнула, разливаясь по телу сладкой, опустошающей судорогой.

Она выгнулась, прижимаясь к нему, и замерла.

Когда всё закончилось, они лежали рядом в темноте, не касаясь друг друга, слушая, как бьются их сердца.

Лили смотрела в потолок, и внутри была пустота, как после сильной лихорадки.

– Я стану твоим первым и последним, да? – тихо сказал Глеб, глядя в тот же потолок.

– Да, – ответила она. Потому что это было правдой.

Он был первым.

И каким бы ни был её путь, он навсегда останется единственным, кто взял её из того ада и принёс сюда, в эту тихую комнату, где пахло сексом и горем.

– Жаль, – выдохнул он. – Ты заслуживаешь большего.

– Никто ничего не заслуживает, – сказала Лили, повторяя его же слова, сказанные когда-то у болота. – Всё просто случается.

Он перевернулся на бок, посмотрел на неё. В его глазах читалась борьба.

– Завтра уезжаем в новую жизнь? Ты ведь не передумала?

Она посмотрела на Глеба. На этого красивого, талантливого, одинокого мужчину, который предлагал ей сделку с дьяволом, сам того не понимая. Он хотел спасти её, но его спасение было ещё одной формой побега.

Он хотел её забрать чтобы чувствовать, что он что-то исправил, кого-то спас. Чтобы в его чёрно-белом фильме о боли появился хоть один живой, счастливый финал.

И она, эта новая, холодная Лили, которая только что родилась на этой кровати, поняла, что может дать ему эту иллюзию. Ненадолго.

Она медленно кивнула.

– Едем, – прошептала. – Я поеду с тобой.

Он ахнул с облегчением, и притянул её к себе, прижав к груди.

Он целовал её волосы, шептал что-то благодарное, обещающее.

Лили лежала в его объятиях, лицом к стене, и её лицо было абсолютно бесстрастным.

Она не собиралась ехать.

Она только что солгала ему.

Впервые в жизни солгала не из страха, а из холодного, расчётливого милосердия.

Чтобы дать ему то, чего он так отчаянно хотел ощущение спасителя.

И чтобы купить себе время. Время до его отъезда, когда он поймёт, что её не будет в машине.

Она использовала его. Так же, как он использовал её боль для своего искусства. Они были квиты. Ведь он знал про записки следователя о Смирнове, и знал зачем едет. Он хотел увидеть своими глазами этого человека и нечаянно повстречал его дочь. Он все знал, он использовал. Он дал ей правду. И видел, как она ее принимает. Наблюдал. Как творец, как создатель, как режиссер своего кино.

Под утро, когда Глеб наконец заснул, Лили осторожно выбралась из-под его руки. Оделась в полутьме. Подошла к окну. На востоке светало, окрашивая небо в грязно-розовый цвет. Скоро он проснётся. Скоро они поедут собирать её вещи. А она... а она сделает то, что должна.

Она обернулась, посмотрела на его спящее лицо. Оно было мирным, почти мальчишеским. На мгновение её сердце дрогнуло от чего-то похожего на нежность. Но это быстро прошло. Он был частью другой жизни. Красивой, но чужой.

Она тихо вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

Она шла по пустынной утренней дороге обратно в посёлок, и первые лучи солнца освещали её лицо.

37

Лили вернулась домой на рассвете, когда посёлок ещё спал пьяным, тяжёлым сном.

Дверь скрипнула негромко.

В кухне, в кресле-качалке, дремала мать, она, кажется, так и просидела всю ночь.

– Я уезжаю, мама. Буду учиться. Приезжать буду. О тебе позабочусь.

Мать вымученно улыбнулась.

– Уезжай. А то пропадешь здесь.

– Заберу вас с братом.

– Будем ждать.

– Мне нужно успеть на автобус. Я комнату сняла через сайт. Меня ждут в большом городе.

– Едь. Все будет хорошо.

– Позвоню.

Потом взяла свою полупустую спортивную сумку, где лежали документы, немного денег, нож, телефон, смена белья и учебник по биологии. Накинула куртку.

Лили тихо подошла, поцеловала её в висок. Та даже не шевельнулась.

– Прости, мама, – прошептала она. – Но это единственный способ. Днем придет Татьяна соцработник, я написала заявление, чтобы за тобой смотрели.

Она выскользнула из дома.

Глеб приедет, найдёт записку, поймёт, что его обманули и уедет один.

***

Глеб приехал рано. Он чувствовал странное, почти юношеское возбуждение, смешанное с глубокой, смутной тревогой. Он спасал её. Выдергивал из этого болота. Это был правильный, благородный поступок, и он почти верил в это.

Его пальцы барабанили по рулю, пока он ждал у калитки.

Она выйдет вот сейчас, с тем своим старым чемоданом, с серьёзным, недетским выражением лица. И они поедут. И всё будет по-другому.

Но дверь не открывалась.

Он подождал ещё пять минут, потом вышел из машины.

Во дворе было тихо. Слишком тихо даже для этого мёртвого места.

Он толкнул калитку, вошёл. Постучал в дверь. Ни ответа, ни привета.

– Лили? – позвал он, открывая дверь без приглашения.

В кресле, как вкопанная, сидела её мать. Она смотрела на него пустыми глазами, не выражая ни удивления, ни интереса.

– Анна Ивановна, – кивнул он ей. – Лилиана дома?

Женщина медленно покачала головой.

Или это показалось?

Глеб прошёл дальше, в комнату Лили.

Комната была пуста. На кровати аккуратно заправлено одеяло. На столе лежал сложенный листок бумаги.

Ледяная волна прокатилась по его спине. Он знал. Ещё не прочитав, он уже знал, что там.

Он подошёл, взял записку. Развернул. Её аккуратный, чёткий почерк.

Глеб. Я не могу. Не сейчас. Прости. И спасибо за всё. Лили.

Сначала пришла ярость. Горячая, слепая, унизительная. Его обманули. Эта девочка, эта нищая девчонка с болот, посмела его обмануть! Он, Глеб Темнов, который предлагал ей всё на блюдечке! Он сжал записку в кулаке, комкая бумагу. Ему захотелось крушить всё в этой убогой комнате, выкрикнуть её имя так, чтобы она услышала, где бы ни пряталась.

Он развернулся, готовый ринуться на поиски, вытащить её силой из какой-нибудь щели, куда она забилась.

Но его взгляд упал на мать в дверном проёме.

Она смотрела на него тем же пустым взглядом, и в нём вдруг проступило знание. Знание всех мужчин, которые приходили и уходили, обещали и бросали. Знание, что дочерей её либо теряют, либо они уходят сами. И нет в этом ничего удивительного.

Эта тихая, безумная женщина своим молчанием обезоружила его ярость. Она стерпела. Она пережила. А он стоял здесь, скомканной запиской в руке, и чувствовал себя мальчишкой, которого только что жестоко проучила жизнь.

Ярость схлынула, оставив после себя горькую, тошнотворную пустоту.

Он разжал кулак, разгладил бумагу на ладони.

Перечитал.

Спасибо за всё.

За что?

За то, что всколыхнул её жизнь и оставил в ней ещё больше ран?

За то, что использовал её боль для своего искусства?

За одну ночь, которая для него была искуплением, а для неё чем? Ценой за возможность сказать это «нет»?

Он вдруг понял. Она не обманула его. Она дала ему то, чего он хотел: ощущение, что он может кого-то спасти, что он хороший.

А потом взяла это назад.

Потому что спасение, которое он предлагал, было фальшивкой.

Оно требовало от неё стать его вещью, его историей.

А она выбрала остаться своей собственной историей. Даже если эта история была ужасной.

Он медленно опустился на край кровати, на то самое место, где она спала. Почувствовал слабый запах её шампуня с запахом ромашки. Он закрыл глаза. Перед ним всплыл её образ в его фильме: силуэт у окна, полный тоски и несгибаемой силы. Он снял её настоящей. И она такой и осталась.

Он не стал её искать.

Что бы он сказал?

Вернись, я дам тебе больше денег? Пожалуйста, не делай этого?

Это было бы унизительно для них обоих. Она сделала свой выбор.

Глеб аккуратно сложил записку, сунул её во внутренний карман пиджака.

Потом вышел из комнаты, прошёл мимо матери, не глядя на неё, и вышел во двор.

Утренний воздух был свеж и резок.

Он сел в машину, завёл мотор.

Звук казался ему теперь слишком громким, навязчивым.

Он посмотрел на дом Смирновых в последний раз.

Покосившийся, тёмный, как склеп.

В нём остались сломленные женщины, призрак одной и тайна другой.

Он тронулся с места и медленно поехал прочь по пыльной дороге.

В зеркале заднего вида дом уменьшался, превращаясь в чёрное пятно на фоне серого неба, а потом и вовсе исчез за поворотом.

В салоне было тихо.

Кофе в термосе остыл.

Записка в кармане жгла грудь, как раскалённый уголь.

Он проиграл. Самому себе. Своей иллюзии, что можно приехать, заснять чужую боль и уехать героем. Боль осталась там. И часть его самого теперь навсегда осталась с ней, в том доме, на том болоте, в тех кадрах её гордого, непокорного профиля.

Глеб Темнов ехал по пустой дороге обратно в свою яркую, пустую жизнь. И впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему живым. Потому что где-то там, в той грязи и тьме, осталось единственное настоящее, что с ним когда-либо случалось. И оно сказало ему «нет».