Текст книги "Таинство первой ночи (СИ)"

Автор книги: Ксения Хиж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

31

– Глеб! Глеб, ты еще здесь, я знаю, открой! Я видела твою машину!

Она колотила кулаками по двери его номера. Но он не открывал.

Спустя несколько минут она все же вдруг разрыдалась и осела на пол, закрывая лицо ладонями.

А потом свет от окна исчез и на нее упала тень.

Лили всхлипнула и раздвинула пальцы, и тут же увидела его ботинки.

– Поднимайся, – хрипло отозвался он и протянул ей свою руку. – Замерзнешь.

Она вцепилась, и он рывком поставил ее на ноги. И она тотчас упала ему на грудь.

– Мне страшно.

– Я знаю. Зайдешь ко мне на кофе?

Она кивнула. Он открыл дверь.

Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая их от ледяного коридора и звенящей тишины гостиницы. Тепло и густой запах кофе и его парфюма обволокли Лилиану, как плотное одеяло.

Глеб, не говоря ни слова, снял с неё промокшее пальто, бросил его на стул. Она стояла посреди номера, сбивчиво дыша, мелкой дрожью билась каждая мышца от холода, от страха, от всего, что накопилось за эти бесконечные дни.

– Ты вся ледяная, – его голос прозвучал строго. Он схватил с кресла толстый, мягкий плед в клетку и обернул её с ног до головы, оставив снаружи только бледное лицо и спутанные волосы.

Он усадил её на край широкой кровати, сам исчез в небольшой нише, где размещалась кухонная зона. Послышался звук включающегося чайника, лязг ложки о фарфор.

Лилиана сидела, закутанная, и смотрела на его спину. Широкие плечи под тёмной футболкой, сосредоточенный наклон головы. Это было сюрреалистично. Он, Глеб Темнов, мировое имя, варит чай в убогом гостиничном номере в забытой богом дыре для неё, заморенной, опустошённой Лилианы Смирновой.

Он вернулся, держа в руках две большие кружки. Пар клубился над ними. В одной плавала долька лимона.

– Пей. Мёд добавил, согреешься.

Она взяла тяжёлую кружку обеими руками, прижалась к ней щекой. Тепло обожгло кожу, проникло внутрь, растопив первую ледяную корку. Она сделала маленький глоток.

– Спасибо, – прошептала она, не глядя на него. – Я рада, что ты еще здесь.

Глеб сел рядом, не касаясь её.

Пригубил из своей кружки.

Между ними висело невысказанное, но очевидное: её истерика за дверью, её слёзы, его молчаливое приглашение.

– Я знал, что еще нужен здесь. – Наконец отреагировал он.

– Не здесь, – она облизнула губы. – А мне.

Тишина повисла в комнате как пружины, как натянутая струна.

Лили скосила в его сторону глаза. Он повернул голову.

– Пей, – выдохнул, и уголки его губ чуть дрогнули.

Она пила чай медленно, чувствуя, как дрожь понемногу отпускает, сменяясь тяжёлой, ватной усталостью.

Веки налились свинцом – она не сомкнула ночью глаз. В итоге кружка почти выскользнула из ее ослабевших пальцев, но он вовремя поймал её, отставил в сторону.

– Ложись, – приказал он так, что не было смысла спорить.

Он поправил плед, помог ей опуститься на подушки.

Кровать была огромной, чужой, пахнущей им.

Лилиана утонула в ней, закрыла глаза.

Последнее, что она ощутила перед тем, как провалиться в чёрную, бездонную яму, это лёгкое прикосновение его ладони к её лбу. Он смахнул прядь волос и что-то прошептал, но она уже уплывала в дымку сновидений.

Лили проснулась от полосы тёплого солнца, освещавшей ее лицо.

Глаза открылись медленно, с трудом.

Лилиана повернула голову.

Глеб сидел в кресле у окна, откинувшись назад, глаза закрыты. На коленях у него лежал раскрытый блокнот, в руке бессильно свисала ручка. Он дремал. Солнечный свет золотил его ресницы, выхватывал жёсткую линию скул, расслабленный рот.

Он был красив. Неприлично, до боли красив.

И в этой красоте, лишённой сейчас напускной уверенности и режиссёрской холодности, была хрупкость, усталость человека, который тоже несёт свой груз. У нее груз проблем серой никчемной жизни, у него на плечах груз славы.

Она прищурилась.

Она может оступиться, сделать или сказать что-то не так, переиграть, забрать свои слова обратно, как сделала этим утром.

Вчера сказала – едь, а уже утром ревела под его дверью.

И никто ей ничего не скажет. Он же, несет ответственность перед народом целой страны за свои слова и действия. Ведь он публичный человек, медийная личность. Он творец и люди ждут его новых свершений: фильмы, сценарии, все идет в массы.

Не думая, движимая внезапным, щемящим порывом, Лилиана приподнялась на локте и медленно, опасливо, как к дикому зверю, протянула руку.

Кончики её пальцев коснулись его щеки.

Кожа оказалась тёплой, слегка шероховатой от щетины.

Она испытала сиюсекундный восторг. Так просто – от одного лишь прикосновения.

Глеб вздрогнул, открыл глаза, поймал её взгляд, а потом рывком перехватил её руку, лежащую на его лице, и медленно, не сводя с неё тёмных глаз, поднёс её к своим губам.

Лили замерла, вытянувшись стрункой.

Выдохнула, когда он начал целовать каждый ее палец. От основания к кончику. Нежно, почти благоговейно.

Каждое прикосновение его губ отдавалось в ней вибрирующим спазмом внизу живота.

– Я думал, ты не решишься вернуться, – сказал он. – После всего, что происходило.

– Я и сама так думала, – честно призналась она.

Он кивнул, взгляд его оторвался от неё и скользнул по стене напротив кровати.

Лилиана проследила за его взглядом и ахнула.

Стена, которую она в полутьме и в своём отчаянии не разглядела, была вся увешана фотографиями. Большими, отпечатанными на матовой бумаге.

На них была Лилиана Смирнова, она сама, но как будто другая. Лицо ее, ее глаза, ее улыбка, но вызов в них, огонь, она не узнавала.

Эта девушка была отчаянно красива.

В полумраке заброшенного дома Катарины, с голыми плечами и лицом, искажённым болью и вызовом.

На старом погосте, с ветром в волосах.

У окна в бараке, с тоской в глазах.

На качелях в сумерках такая томная, загадочная, с распущенными волосами.

Кадр за кадром, эмоция за эмоцией. Её боль, её страх, её подавленное желание, её тихое отчаяние, всё было здесь, выставлено напоказ, но в то же время преображено его взглядом. Он поймал не просто образ, он поймал её душу. И она была прекрасной в своём позерстве, сильной в своей женской слабости.

– Зачем? – выдохнула Лили потрясенно, отрываясь от стены и глядя на него.

– Я хотел увидеть, что получилось. Ты там искренняя, оголённая от зерен и плевел, от ярлыков, что навешала на тебя жизнь в этом захолустье. Потому что это правда, – просто сказал Глеб. – Самая честная работа в моей жизни.

Он встал, потянулся, кости хрустнули. Подошёл к стене, остановился перед самым крупным кадром, где она, рыдая, сбрасывала с себя водолазку.

– Ты просишь меня остаться, верно? – тихо спросил он, глядя на фотографию. – Чтобы узнать тайну. Но пока мы нашли твою.

Лилиана сползла с кровати, плед волочился за ней по полу. Она подошла к нему, встала рядом, тоже глядя на своё запечатлённое отчаяние.

– Ты видел заметку про Смирнова?

– Конечно видел.

– До того, как познакомился со мной на рынке? – Лили с шумом выдохнула. – Или все-таки после?

Глеб молчал. Смотрел на ее снимок и только его сбившееся дыхание выдавало в нем бурю из волнения и ярости.

И она сглотнула колючие слюни, сжала губы.

– Я поняла. – Выдохнула, мотнув головой. Скинула с себя одеяло. – А знаешь, раз уж такая песня…Я хочу ещё!

Он обернулся, удивлённо поднял бровь.

– Ещё чего?

– Снимков. Хочу всего того, что будет дальше. И даже не призраков прошлого, а сними мой гнев, мою решимость. Я не сбегу, Глеб. Я останусь. И я найду того, кто это делает. То, что там написано и зачеркнуто Смирнов, еще ни о чем ни говорит. Мой брат слишком молод, это точно не он, а отец…он алкаш и трус. Не верю… Я буду учиться, стану тем, кто читает эти следы, как Ирина Викторовна. А ты можешь это запечатлеть, как искусство, и как подтверждение что мы были с тобой здесь, чтобы я знала, что ты есть и ты был у меня. Когда я найду этого маньяка, обо мне тоже все узнают.

Он хмыкнул.

– Главное, чтобы не посмертно, – добавила Лили и впервые улыбнулась. – Ну что ты молчишь? Что ты смотришь на меня так? Глеб?!

Он вздохнул с улыбкой, а потом сказал, глядя прямо в глаза:

– Позируй мне сейчас. Сейчас ты нереально красивая в своей решимости.

Лили кивнула, одним ловким движением руки сбросила свою старую растянутую футболку на пол. Осталась в старых лосинах и лифчике. Босая. Без макияжа. С опухшими от слёз и сна глазами.

– Так? – прошептала хрипло.

– Так…

32

Глеб взял её лицо в свои ладони.

Большими пальцами он провел по мокрым от слёз щекам, смахнул их.

– Вот так, – прошептал он. – Вот эта ярость. Вот эта сила. Это и есть ты. Настоящая.

А потом он поцеловал её в губы. Сначала нежно, едва касаясь, а потом глубоко погружая в нее язык, властно, без вопросов и сомнений.

Лилиана ответила ему тем же огнем.

Она вцепилась дрожащими пальцами в его футболку, притянула ближе, открыла рот под натиском его языка.

Простонала измученно, опаляя и его, и себя возбуждением.

В этом поцелуе было всё: и скопившаяся боль, и страх, и благодарность, и это новое, жгучее влечение, и яростная решимость идти до конца.

До любого конца. Но главное, что сейчас она не одна, они вместе. И это ее окрыляет.

Они стояли посреди его номера, перед стеной с её призраками, и целовались так, будто пытались вдохнуть друг в друга жизнь.

Или выжечь всю скверну мира вокруг.

Когда они наконец разъединились, оба дышали неровно.

Глеб прижал её лоб к своему.

– Ладно, – хрипло произнес он. – Остаюсь. Снимаю тебя, но с одним условием.

– Каким? – она не могла отвести от него взгляда.

– Ты не идешь на это в одиночку. Я рядом буду, и мы поищем еще. Скоро мне точно нужно будет в Москву, потом Питер, затем за границу. Но у нас есть еще несколько дней. Слышишь?

– Хорошо.

Он улыбнулся улыбкой с ямочками, потом снова посмотрел на стену.

– Начнём с новой серии. Назовём её… Возвращение.

– Да, давай, сфоткай меня, Глеб, – выдохнула Лили и игриво усмехнулась.

Внутри клокотала горечь, а поверх этого отвратительного чувства ложился стыд и жгучее возбуждение.

Ей хотелось сейчас позировать для него.

Ей хотелось этой остроты.

До ужаса желала большего.

Глеб прокашлялся, чуть усмехаясь. Посмотрел вокруг, закусив губы, а потом произнес хрипло:

– Накинь мой халат, но не запахивай.

Она сделала как он велел.

У стены, где были распластана её история, он заставил её обернуться и прижаться спиной к холодной штукатурке.

Его пальцы, только что вытиравшие ее слёзы, теперь скользнули по её шее к ключице, отодвигая край халата.

Лилиана закинула голову, обнажив горло, а её взгляд, полный вызова и обещания, пригвоздил его к месту.

Воздух между ними наэлектризовался.

Каждый щелчок затвора звучал как удар сердца, каждый всполох халата, открывающий больше кожи, был обоюдным вдохом, задержанным слишком долго.

У окна, в потоке слепящего света, он попросил её отвернуться.

Её силуэт, тонкий и изломанный, рисовался на фоне серого неба.

Глеб приблизился с камерой, его дыхание коснулось её обнаженного плеча.

– Расслабься, Лили, – пробормотал он, и его губы в миллиметре от её кожи произнесли это скорее, как заклинание, чем как указание.

Она почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь от невыносимой близости.

Ее тело, послушное его тихим командам, выгибалось, зная, что его взгляд скользит по каждой линии, каждому изгибу, и это знание заставляло кровь пульсировать в висках и теплой волной разливаться по низу живота.

Она уже была сама не своя, что на нее не похоже.

но тело требовало еще и еще…

На кровати, в полумраке, напряжение достигло пика.

Лили полулежала, опершись на локти, простыня скользила с ее бедра.

Глеб опустился на колени рядом, фотографируя ее снизу.

Пространство между ними сократилось до сантиметров.

Он поправил прядь ее волос, и его пальцы задели мочку уха, затем скользнули по линии челюсти.

Взгляд Лилианы потемнел. Она видела, как его грудь тяжело вздымается, как напряжены мышцы его рук, держащих камеру.

Она знала, что он видит женщину, которая отвечает ему тем же жгучим, запретным влечением.

Кадры, которые он делал, были не просто фотографиями.

Они были слепком этого общего возбуждения, этой молчаливой договоренности, висящей в воздухе, густой и сладкой, как мед.

33

К вечеру она вернулась домой. Губы все еще зудели от его щетины, от его жарких поцелуев. Но на этом все и закончилось.

Фотосессия. Поцелуи. Как и должно было быть.

Папка Глеба стала её библией, её кошмаром и её спасением.

Лилиана прятала её под матрас, завернув в полиэтиленовый пакет. Каждую ночь, когда дом затихал, она доставала её, включала слабый свет настольной лампы и погружалась в чужую боль, как в ледяную воду. Она искала и систематизировала. Завела себе тетрадь в синей обложке, куда аккуратным почерком выписывала даты, имена, детали.

Жертва один Анна Семёнова. Пропала после ссоры с матерью. Нашли платок у старой фабрики. Свидетель Смирнов. Отец? Ему тогда было тридцать пять. Он уже пил. Уже бил мать.

Жертва вторая Елена Тихонова, работала на фабрике. Ушла с ночной смены. Нашли туфлю в канаве у трассы. Отец в тот год устроился на временную работу в дорожную службу, ремонтировал обочины как раз в том районе.

Жертва три Катя Игнатьева. Любила читать на заброшенной детской площадке. Исчезла. Нашли книгу, засунутую в дупло дерева. В том году отец получил условный срок за драку в пьяном угаре, избил мужчину, который косо посмотрел на его дочерей.

С каждым сопоставлением в груди леденело. Эти ужасные совпадения. Ужасающие, невероятные, но всего лишь совпадения.

Лилиана пыталась вырвать эту мысль с корнем, но корни уже проросли слишком глубоко, опутали все её воспоминания.

Его пьяные шутки про разгулявшихся девок. Его ненависть к Марьяне, которая позорит семью.

Вечером отец пришёл особенно злым. Он врезал Генриху за разлитую водку, наорал на мать, швырнув в неё пустую бутылку. Потом его взгляд упал на Лилиану, которая стояла в дверях кухни.

– Чего уставилась, стерва? – прошипел он. – Морду нахмурила, будто тебя не тем кормят? Или тоже на панель собралась, как твои шлюхи-сестры? Может, уже стоишь, да я не знаю?

Лили не дрогнула.

Она смотрела на него, и в её взгляде не было страха. Она рассматривала его, как Ирина Викторовна рассматривала тело на брезенте: вздувшиеся вены на шее, дрожащие руки, мутные глаза, в которых плавала не просто злоба, а какая-то хищная ненависть ко всему живому и красивому.

– Нет, – тихо сказала она. – Не стою.

Он замер, будто не поняв. Потом дикий, животный рёв вырвался из его груди. Он рванулся к ней, но поскользнулся на луже водки и пива, грохнулся на пол. Лежал, ругаясь матом, брызгая слюной.

Лилиана развернулась и ушла в свою комнату. Она заперла дверь на щеколду, и прислонилась спиной к фанере. Она только что смотрела в глаза возможному монстру. И не отступила.

Это придало ей странной, извращённой уверенности.

Она решилась на отчаянный шаг.

Отец как часто бывало, ушёл в запой, она утром обыскала его угол за печкой, там, где он хранил свой охотничий нож, старые сапоги и прочий хлам. Она рылась в вонючей груде тряпок, старой одежды, пустых пачек от сигарет. И нашла старый, потрёпанный блокнот вроде тех, что дают в сельсовете. На первой странице корявым почерком было выведено: Расходы.

И далее списком: водка, хлеб, папиросы, рыболовные крючки. Но в середине блокнота, среди этих бытовых записей, её взгляд зацепился за странные, отрывистые фразы, вписанные тем же почерком, но более нервно, с сильным нажимом, протыкающим бумагу.

Сидела, плакала. Дура.

Сама предложила. Гадюка.

На фабрике. Боялась. Пришлось.

Лили выронила блокнот. Её стошнило прямо в кучу отцовского тряпья. Она упала на колени, давясь желчью и ужасом.

Её отец. Неужели он и был тем самым мраком, который пожирал этот край годами. Он убивал их, а потом возвращался в этот дом, садился за этот стол, смотрел на своих дочерей…

Мысли о Марьяне ударили с новой силой. Он её… Нет. Нет, он не мог. Не свою же…

Но блокнот лежал перед ней, и его строки кричали, что мог. Что для него не было своих и чужих. Были «дуры», «гадюки» и те, кого «пришлось» заставить молчать навсегда.

Она сползла по стене на пол, обхватив голову руками.

Что делать? Сжечь блокнот? Отнести Макару?

Но он не поверит.

Или поверит, отца арестуют. И что? Марьяну это не вернёт. Ульяну не воскресит. Только мать добьёт окончательно. А она сама станет дочерью серийного убийцы. На ней, на Генрихе, на матери клеймо. Их сожрут.

Паника сжимала горло. Она не могла дышать. Она была в ловушке. Ловушке правды, которую она так отчаянно искала.

И тогда, сквозь туман ужаса, пробилась холодная, ясная мысль.

Она не пойдёт в полицию. Не сейчас. У неё нет железных доказательств, только этот блокнот. Но она может сделать кое-что другое. Она может его остановить. Навсегда.

Она поднялась, вытерла рот рукавом. Подобрала блокнот, аккуратно стёрла следы своей рвоты тряпкой. Положила блокнот точно на то же место. Выйдя из-за печки, она выглядела спокойной.

Она знала, где маньяк охотится. У болот, у старой фабрики, у трассы. Она знала его почерк. Она знала, что он, возможно, уже следит и за ней, за последней гадюкой в собственном доме.

Лилиана подошла к своему тайнику, достала несколько сотен рублей. Завтра она поедет в районный центр. Купит себе два простых, дешёвых, но очень надёжных предмета: крепкий складной нож и маленький, мощный фонарик.

34

Нож и фонарик лежали на дне старой сумки, под потрёпанными учебниками. Они были тяжёлыми. Каждый раз, засовывая руку в сумку, Лилиана чувствовала холодную рукоять ножа, и её сердце сжималось от неправильности, от чужеродности этого предмета в её жизни. Девушка, которая мечтала о романах и первом поцелуе, теперь прятала оружие.

Но это был не роман. Это была её жизнь. И поцелуи в ней оказались горькими, а объятия ловушками.

Она пошла к болоту, где нашли Олеську, чтобы побыть рядом с последним местом, где, как она думала, могла быть Марьяна. Чтобы почувствовать то, что чувствовали они все – девушки из папки, Ульяна, Марьяна.

Шепот камышей был похож на шёпот сплетен, а тёмная вода отражала такое же тёмное, бескрайнее небо.

Лилиана села на корточки, обхватив колени руками.

Внезапно позади хрустнула ветка.

Лилиана вздрогнула, инстинктивно сжав сумку.

Из тени старых берёз вышел Генрих. Он был трезв, что было странно. Смотрел на неё мутными, непонимающими глазами.

– Чего тут шляешься? – буркнул он. – Мать орёт, тебя ищет. Кашу там некому сварить.

Обычная, бытовая претензия. Но в его взгляде скользнуло отражение её собственного ужаса?

– Воздуха глотнула, – тихо сказала Лили, поднимаясь. Ноги затекли. – Пойдём.

Они шли обратно молча. Генрих ковырял палкой грязь на дороге.

– Отец опять сбежал, – вдруг произнёс он, ни к кому не обращаясь. – На трое суток, наверное. Сказал, на заработки. – Он фыркнул. – Какие у него заработки? Украсть что ли пошёл?

Лили молчала, прислушиваясь к каждому слову.

– Он… – Генрих запнулся, потом выплюнул: – Он странный стал. Не то что раньше. Раньше просто пил и буянил. А теперь молчит. И смотрит. На всех смотрит. Будто всех насквозь видит. И ненавидит.

– Так горе у нас, сестры…

– Нет, это другое.

Лили остановилась.

– А на тебя как смотрит?

Генрих передёрнул плечами.

– Да как… будто я не сын ему, а помеха какая-то. Говорил как-то: Вы все, мразь, на моей шее сидите. Особенно бабы. – Генрих посмотрел на сестру, и в его туповатых глазах мелькнула редкая искра похожая на понимание. – Он бабов не любит. Вообще. Мать, вас… всех.

Это было подтверждение. Косвенное, из уст брата-алкоголика, но оно вгоняло последний гвоздь в крышку гроба её последних сомнений. Отец ненавидел женщин. А ненависть, смешанная с животной силой и полной безнаказанностью в этой глуши, рождала монстра.

Дома царил привычный хаос.

Мать, всклокоченная, пыталась накормить младшего брата чем-то невнятным, что варилось в кастрюле. Увидев Лили, она не обрадовалась.

– Картошку почисть, – сказала она и отвернулась.

Лилиана чистила картошку у раковины, глядя в окно на темнеющий двор.

Руки делали привычную работу, а в голове крутились обрывки: записи из блокнота, слова Генриха, холодная рукоять ножа в сумке, тёплые, чужие губы Глеба в заброшенном доме…

Всё это сплелось в один тугой узел отчаяния и решимости.

Она поняла, что не сможет его остановить в одиночку. Она не убийца. И даже если бы могла, что это изменит? Марьяна не вернётся. Ульяна не воскреснет. А она сама станет таким же монстром, как он.

Нет. Её оружие не нож. Её оружие побег в другую жизнь.

Это было по-женски мудро и жестоко практично. Сохранить себя, чтобы бороться завтра. А сегодня выжить.

Вечером, лёжа в темноте и слушая, как за стеной мать бессвязно бормочет во сне, Лилиана достала телефон. Набрала номер, который ни разу не набирала, но знала наизусть.

Он ответил на третьем гудке.

– Алло?

Его голос прозвучал так близко, будто он был в соседней комнате. От этого сжалось сердце.

– Это я, Лилиана, – прошептала она, накрывшись с головой одеялом, чтобы не слышно было в доме.

На той стороне наступила пауза. Потом:

– Лили, что случилось?

– Ничего. Всё то же самое. – Она закусила губу. – Ты говорил… насчёт Москвы. Это предложение… оно ещё в силе?

Теперь пауза затянулась. Она слышала его ровное дыхание.

– В силе, – наконец сказал он. – Ты учишься. Я помогаю с жильём, с деньгами на первых порах. Почему сейчас?

Потому что я боюсь, что он убьёт и меня. Потому что я не могу больше дышать этим воздухом. Потому что я хочу жить, чтобы однажды вернуться и всё изменить.

Но она сказала другое:

– Потому что я хочу учиться. И здесь у меня нет шансов.

– Хорошо, – сказал Глеб. Голос его стал деловым, но в нём слышалась какая-то странная, торжественная грусть. – Я вернусь через две недели. Заберу тебя. Будь готова.

– Хорошо, – прошептала она и положила трубку.

Телефон выпал из её рук. Она лежала в темноте, и по щекам текли слёзы. Впервые за долгое время от облегчения. Она приняла решение. Подлое, эгоистичное, спасительное решение бежать. Оставить мать, брата, этот дом с его страшной тайной. Спасти себя, чтобы когда-нибудь, может быть, иметь силы спасти других.

Она заснула под утро, и ей снилась не Москва и не Глеб.

Ей снилась она сама в белом халате, в холодном, чистом помещении. Она стояла над телом незнакомой женщины и тихо, профессионально, без дрожи в голосе, диктовала помощнику: Причина смерти …