Текст книги "Таинство первой ночи (СИ)"

Автор книги: Ксения Хиж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

27

Лилиана сопротивлялась секунду, кусая его губу до крови, а потом её тело обмякло.

Она вцепилась в него, не целуя в ответ, а позволяя ему пить её слёзы, её боль и гнев. Это было уродливо, больно и нестерпимо откровенно.

Спустя мгновение Глеб оторвался от нее, тяжело дыша. Его губы были в крови, её или его, она не знала.

– Прости, – хрипло выдохнул он, прижимая её голову к своему плечу. – Господи, прости, Лили...

Она не ответила, она просто зарыдала, беззвучно, судорожно, в дорогую ткань его свитера, впитывая запах его одеколона. Она рыдала по Марьяне, по себе. По всем девчонкам с их проклятого посёлка.

Глеб держал её, гладя по спутанным волосам, и шептал что-то утешительное, странно неумелое, словно забыл, как это, просто быть человеком, а не режиссёром, наблюдающим за чужой драмой.

Так они и простояли в темноте заброшенного дома, среди призраков прошлого, с добрых десять минут.

Вибрация мобильного в кармане Глеба разорвала тишину. Он вздрогнул, достал телефон. Экран осветил его резкое, напряжённое лицо. Глеб прочёл сообщение, и всё в нём вдруг замерло, даже дыхание.

– Что? – прошептала Лилиана, отрываясь от его плеча.

Глеб медленно поднял на неё глаза.

– Макар срочно просит тебя прийти к дому. Он едет.

Она молча кивнул. Он поднял с пола ее вещи, помог одеться.

… Двор их барака был пуст. В окне кухни горел жёлтый свет. Лили остановилась перед калиткой, не в силах сделать шаг.

Глеб стоял сзади, не решаясь ни уйти, ни подойти.

И тогда дверь скрипнула, на пороге появилась мать. Лицо её было серым от бессонной ночи.

– Лиля? Марьяну нашла? – голос её сорвался на надежде, которая была уже издевательством.

Лилиана открыла рот, но звука не последовало.

И в этот момент с улицы, разрывая ночную тишину, послышался нарастающий рёв мотора. На дорогу, разбрызгивая грязь, резко зарулил знакомый полицейский уазик. Он тормознул прямо у их забора.

Дверь распахнулась, из машины вышел Макар. Он поздоровался с Глебом, выдохнул.

Он был без фуражки, лицо как каменная маска профессиональной скорби, которую надевают, чтобы нести самое страшное. Он посмотрел на мать, потом на Лилиану, задержал взгляд на Глебе, стоящем чуть поодаль, и едва заметно нахмурился.

Потом он сделал шаг к матери.

– Зайдемте в дом.

– Макар, где Марьяна?

– Марьяна? – кажется участковый даже оторопел. – Ее нет?

– Нет! Я же тебе звонила!

– Думал вернулась. Но я не о ней приехал вам сказать. Лилиана, заходи в дом.

– Я с тобой, – произнес вдруг Темнов. И Лили согласно кивнула.

Ей было все равно сейчас на хаос и нищету в доме. С ним ей вправду немного спокойней, а остальное уже не важно.

– Если не про Мари речь, то о ком? Батька наш дома, пьет с сыном на кухне.

– И не о них.

Мать замерла, потом медленно, очень медленно, обернулась к Лилиане. В её глазах был немой вопрос, на который уже не было хорошего ответа. Только правда, холодная и безжалостная, которую только что привёз участковый Макар.

– Что такое? – мать начала оседать. – Ульянка, поди?

– Мама! – Лилиана бросилась к ней, подхватив под мышки. – Ну что ты? Вставай?

Глеб и Макар помогли завести грузную хозяйку в дом, усадили на диван в гостиной. С кухни пришли отец и Генрих и загалдели пьяной бранью. Макар для них всегда был как красная тряпка для быков.

– Прошу выслушать. Я приношу вам свои соболезнования, но Ульяна…погибла.

– Что-о-о? А-а-й!

– Что ты несешь, мусор?!

– Как?!

Лилиана, встретившись со взглядом Глеба, вновь разрыдалась, громко, надрывно, падая на колени на пыльный палас, под ледяным, равнодушным светом одинокой лампочки без люстры, и под его пристальным взглядом.

Глеб теперь навсегда останется свидетелем конца её мира.

28

– Ульяну убили, – шептала она снова и снова, беззвучно рыдая.

Глеб, не стесняясь уже, прижимал ее к себе, как мог утешал.

Мать же приводил в чувства Макар.

Отец и Генрих нашли лишний повод выпить – за упокой почившей дочери и сестры.

А потом наступил провал.

Лилиана не помнила этих суток.

Слезы, горе, слезы.

И Марьяна не приходила.

И Ульяну уже не вернуть.

Она, красавица и умница, студентка, оказалась, по правде, уже отчисленной, а занималась не познаниями медицины, а сексом. За деньги. Только не на трассе, как Мари, а в городе с извращенцами.

Один из них ее задушил.

И новость о том разлетелась по всему Санкт-Петербургу – новостные заголовки были одна страшнее другой:

Эскортница получила свое, и всё в таком духе.

Лилиана была шокирована. Раздавлена. Почти убита.

***

Чёрная юбка, доставшаяся от Марьяны, сидела мешковато.

Чёрный свитер, купленный на рынке за триста рублей, кололся.

Чёрные колготки сползали.

Лилиана стояла у раскрытой могилы и думала о том, как нелепо и гадко всё это чёрное на ней, будто она рядится в чуждый траур, в чужую смерть. Потому что её собственное горе было не чёрным. Оно было серым, как пепел, и липким, как болотная грязь. Оно не кричало, а шептало в душе, мешая дышать.

Похороны были тихими.

Тело Ульяны привезли в закрытом гробу ввиду обстоятельств.

Эти обстоятельства висели в воздухе гуще ладана.

Их не произносили вслух, но они читались в каждом опущенном взгляде соседей, в каждом сдавленном «соболезную» от родственников, которых не видели годами.

Священник бормотал что-то о грехе и покаянии, о милосердии Божьем к заблудшим овцам. Мать, стоявшая рядом с Лилианой, дрожала мелкой, беспрерывной дрожью. Она не плакала. Она, казалось, окаменела с того момента, как Макар произнёс слово «опознание». Её лицо было маской из воска, на которой застыло одно выражение: тупого, животного непонимания.

Когда гроб начали опускать, кто-то сзади громко, смачно шмыгнул носом и пробормотал: – Шлюха. На кого пошла. Я всегда говорил…

Лилиана резко обернулась.

Это была тётка из соседнего барака, что всегда заискивающе улыбалась Ульяне, когда та привозила гостинцы. Теперь на её лице было праведное отвращение.

Глеб, стоявший поодаль, в чёрном пальто и тёмных очках, тоже повернул голову в сторону голоса. Его лицо было непроницаемым, но рука, лежавшая в кармане, сжалась в кулак.

После похорон, в их душной, прокуренной кухне, собрались «почтить память». Пили дешёвый портвейн и говорили о жизни. О том, какая Ульяна была умница в школе. Какой перспективной. И как жаль, что город её сгубил. Напрямую никто не говорил.

Мать молчала.

Она сидела на своём стуле у печки и смотрела в одну точку на линолеуме, будто пыталась разглядеть там ответ. Её гордая, строгая маска «матери-страдалицы» треснула, её надежда рухнула. И вместе с ней рухнул последний внутренний стержень.

Отец напился в стельку ещё до кладбища и сейчас храпел в соседней комнате. Генрих похаживал по кухне, наливая себе и гостям, и в его глазах читалось странное, похабное оживление. Смерть сестры, скандал, это было событие. Интересное.

Лилиана выскользнула на крыльцо.

Она достала смятую пачку сигарет, что стащила утром у Генриха, и с дрожащими руками попыталась прикурить. Не получалось.

– Давай я.

Глеб взял у неё из рук зажигалку. Чиркнул.

Пламя осветило её бледное, осунувшееся за эти дни лицо. Она затянулась и закашлялась. Дым обжёг горло, но это было хоть какое-то чувство.

Он стоял рядом, прислонившись к стене. Молчал.

– Зачем ты здесь? – наконец спросила она, не глядя на него. – Материал собрал? Сцены горя, лицемерные соболезнования… отличный кадр.

– Не собирал, – тихо сказал он. – даже не думал об этом. Я здесь, чтобы тебя поддержать.

Она фыркнула, не веря.

– Лили, – он повернулся к ней.

Его глаза были усталыми, с тёмными кругами.

Знаменитый актёр Глеб Темнов курил на крыльце покосившегося барака после похорон проститутки.

Сюрреализм ситуации бил по мозгам сильнее портвейна.

– Я хотел сказать… я могу тебя вытащить. Отсюда. Сейчас. У меня в Москве квартира, связи. Ты можешь учиться, жить… не так.

Она медленно выдохнула дым.

– На каких условиях? – её голос был плоским. – Стать твоей содержанкой? Ещё одной Ульяной, только подороже?

29

Он вздрогнул, словно она его ударила.

– Это несправедливо.

– А что справедливо? – она посмотрела в его глаза. В её глазах горел холодный, яростный огонь. – Ты приехал, всколыхнул это болото, заставил меня смотреть на него твоими глазами, а теперь предлагаешь сбежать? Оставить мать с её восковым лицом? Младшего брата, который орёт по ночам? Марьяну, которую, может, ещё найти можно? Это твой режиссёрский ход? Героиня выбирает спасение?

– Я предлагаю тебе шанс выжить! Ты здесь сгинешь! Как они все!

– Может быть, – Лили бросила окурок в лужу. Он зашипел. – Но если я сгину, то буду знать, за что, а не сбегу, притворившись, что не вижу грязи.

Он долго смотрел на неё, а потом кивнул, будто принял какое-то решение.

– Хорошо. Я остаюсь ещё на неделю. Досниму, что нужно. Если передумаешь, то ты знаешь, где меня найти.

Он развернулся и пошёл к своему чёрному внедорожнику, припаркованному в конце улицы.

Лилиана осталась стоять.

Дрожь внутри не утихала от злости, направленной на всё: на этот посёлок, на сплетников, на отца с братом, на Глеба с его спасительными жестами, на мир, который убивает Ульяну, на маньяка, который, как тень, бродит где-то рядом, пока она хоронит одну сестру и не может найти другую.

Из дома донёсся голос матери:

– Лиля… Лиля, иди сюда.

Лилиана закрыла глаза на секунду, а потом повернулась и зашла в дом. В кухне гости, навеселе, уже перешли на воспоминания похабнее. Про Ульяну, про её наряды, про то, «откуда у студентки деньги на такси».

Мать сидела всё там же.

Лилиана подошла к столу, взяла первую попавшуюся пол-литровую бутылку из-под портвейна и со всей силы швырнула её об стену рядом с головой самого разговорчивого дядьки, дальнего родственника.

Стекло брызнуло фонтаном, тёмно-бордовая жидкость заляпала обои.

В кухне воцарилась мёртвая тишина.

– Всем на выход. Сейчас же! И чтобы я больше никого из вас здесь не видела. Никогда!

Они зашевелились, заворчали, но под её взглядом стали поспешно собираться. Через пять минут кухня опустела.

Лилиана не знала, как найти Марьяну.

Не знала, как жить с правдой об Ульяне.

Не знала, что делать с отцом, с братом, с этой тоской.

Но она знала одно: никаких побегов, никаких иллюзий.

Она останется. И будет смотреть этому аду в лицо.

***

Дни после похорон слились в одно серое, тягучее месиво. Время в доме Смирновых будто остановилось, застыв между шоком и ожиданием нового удара. Марьяну никто не видел. Прошёл слух, что видели её на трассе под Владимиром, то ли работала, то ли уехала с кем-то. Другой слух, более страшный, шептали у сельсовета: а что, если она следующая? Ведь маньяк ещё не пойман.

Мать перестала вставать с постели. Она лежала, отвернувшись к стене, и тихо пила валерьянку из пузырька, который принёс фельдшер. Её мир, и так хрупкий, рассыпался окончательно. В нём не осталось ни гордой дочери-отличницы, ни бойкой, хоть и позорной, Марьяны. Осталась только Лилиана, странная, замкнутая, с горящими глазами, в которых читалась опасная решимость.

Глеб не появлялся.

Лили видела его чёрный внедорожник у ДК, иногда в поле у лесополосы с камерой. Он доснимал. Работал. Их последний разговор на крыльце повис между ними неразрешённым аккордом. Она не злилась на него теперь. Он стал частью пейзажа её катастрофы, дорогим, чужим, но неизбежным, как дождь осенью.

Однажды утром, когда Лили мыла полы в коридоре, скрипнула калитка. Во двор, хмурый и невыспавшийся, зашёл Макар. Он выглядел ещё более помятым, чем обычно.

– Смирнова, – кивнул он ей, снимая фуражку и проводя рукой по коротко стриженной голове. – Как мать?

– Жива, – коротко бросила Лили, выжимая тряпку в ведро с грязной водой.

Макар помялся на месте, разглядывая покосившийся сарай.

– Выезжаем на новое место, опять тело нашли. Не твоей, – поспешно добавил он, увидев, как она замерла. – Девушка из соседнего района, похожий почерк, – он тяжко вздохнул. – Мне нужна пара лишних рук: охранять периметр, пока группа работает. Народу не хватает, все на двух убийствах.

Лилиана выпрямилась. Вода с тряпки капала на пол.

– Но я не полицейская.

– Знаю, но ты же в медицинском учишься. Видала кровь? Видала мёртвых?

Она вспомнила Ульяну в гробу: накрашенную, чужую. Вспомнила тело Олеськи у болота, о котором рассказывала Марьяна.

– Видала.

– Тогда собирайся. Через десять минут едем.

Лилиана никого не предупредила. Накинула старый тёмный пуховик Марьяны, натянула сапоги и вышла.

Место было ещё более глухим, чем то, где нашли Олеську.

Старая, заброшенная ферма на окраине соседнего посёлка: развалины кирпичного коровника, запах плесени и разложения.

На месте уже стояли две машины. Полицейские о чём-то тихо говорили, а у самого входа в полуразрушенное здание, работала женщина.

Ирина Викторовна, судмедэксперт, как из разговоров поняла Лилиана.

Сотрудница бюро экспертизы была в таком сером комбинезоне. На голове капюшон. На руках плотные синие перчатки. Она склонилась над телом. Работала молча, сосредоточенно, изредка что-то диктуя помощнику, который записывал в блокнот.

Макар указал Лилиане на край ленты.

– Стоишь здесь. Никого не пускать. Особенно любопытных деревенских. Если что, свисти, кричи, ругайся.

Он ушёл к операм.

Лили осталась одна.

Он взгляд был прикован к Ирине Викторовне.

Та работала с чудовищным, почти пугающим спокойствием. Её движения были плавными, лишёнными суеты. Она не брезговала, не боялась, не морщилась от запаха, который уже начинал доноситься и сюда. Она изучала. Измеряла линейкой странные ссадины на ноге. Аккуратно, пинцетом, извлекала что-то из спутанных волос и клала в маленький пакетик, подписав его маркером. Потом приподняла руку трупа, внимательно осмотрела запястье, ногти.

Лилиана смотрела, забыв о холоде, о мрачном небе, обо всём. Это был не хаос смерти, который она видела раньше. Это был порядок. Строгий, безжалостный, но порядок. Смерть здесь была не концом, а текстом. Запутанным, ужасным текстом, но его можно было прочесть. И Ирина Викторовна читала его. Буква за буквой. След за следом.

Температура трупа, степень окоченения, характер повреждений, почва под ногтями, микрочастицы на одежде. Каждый факт был кирпичиком. Из них можно было построить стену правды. И обрушить её на голову того, кто это сделал.

В какой-то момент Ирина Викторовна подняла голову, чтобы что-то сказать помощнику, и её взгляд скользнул по Лилиане. Задержался на секунду.

Глеб с его камерой ловил тени, эмоции, правду души. Это было искусство. Оно волновало, но оно не могло остановить убийцу. Оно могло только красиво оплакать жертву.

А вот это…

Эта женщина в пропитанном запахом смерти комбинезоне, кропотливо собирающая улики, это не эмоция. Это оружие. Самое прямое и беспощадное оружие против тьмы.

Мысль оформилась кристально ясно, как тот пакетик с уликой в руках эксперта.

Я буду как она. Я буду читать эти ужасные тексты. И я найду тебя.

Ирина Викторовна закончила предварительный осмотр, кивнула людям с носилками, затем сняла перчатки, выбросила их в специальный контейнер, достала влажные салфетки и стала протирать руки, подходя к Лилиане.

Лили перевела взгляд, жадно ловя каждую деталь: растерзанное тело застыло в неестественной позе. Голова запрокинута, рот открыт, черные волосы разметались вокруг лица, спутанными прядями. Ноги поджаты, согнуты в коленях, руки раскинуты в стороны. Показалось, что на ее запястьях темные следы, напоминавшие татуировки в виде знаков, но чуть размазанные, словно потекшая краска.

– И не страшно вам? – спросила Лилиана, когда женщина встала рядом и закурила.

Она хмыкнула, выпуская колечко дыма.

– Страшно? Нет. Это всего лишь работа. Чего мне бояться?

– Ну не знаю, – пожала плечами Лили. – С мертвыми же каждый день работаете.

– И что? – женщина усмехнулась. – Бояться надо не мертвых, а живых, которые в любой момент из тебя могут сотворить такое вот месиво.

– А в чем именно заключается ваша работа? – спросила вдруг Лилиана, испытывая не просто любопытство, а жадный интерес.

Женщина окинула ее, на первый взгляд, казалось бы, пустым, на самом же деле попросту безразличным взглядом, сказала, качнув головой:

– А зачем тебе?

– Интересно. Может, я тоже так работать буду? Меня Лилиана, кстати, зовут.

– Ирина Викторовна. – Сказала женщина и протянула руку.

Лили посмотрела на свои не совсем чистые руки, вытерла ладони о лосины и легонько коснулась кончиков ее пальцев. У Викторовны на ногтях красивый ярко красный маникюр, а ее ногти обгрызены почти до мяса. Она пожала холодные пальцы, подумав, что ледяные они, наверное, от хладнокровия, спрятала свои руки за спиной, посмотрела на криминалиста, все еще фотографировавшего место преступления. Тело девушки увозили в морг.

– Работа-то совсем не женская. Зачем тебе это? Нервишки надо иметь, конечно, железные. Или вообще их не иметь, как у меня. Не знаю, как так вышло, но я никогда не нервничаю. Может, просто потому что повода нет. Семьи нет, мужа нет и нервов нет. А мертвых я не боюсь, говорила уже. Но, а профессия, в общем-то, интересная. Не смогла бы я работать бухгалтером, к примеру, или учительницей.

– И я так не хочу.

Неподалеку остановился полицейский уазик, и женщина, взмахнув рукой, направилась к нему.

– Удачи, Лилиана. – Бросила она, не оборачиваясь.

– Спасибо.

30

Дни по-прежнему были серыми. Мать почти не вставала.

Лилиана ходила на подработку на рынок. Сортировала лук, гнилую картошку, молча слушая бабкины сплетни про смирновских шлюх, теперь уже про обеих, живую Марьяну и мёртвую Ульяну.

Глеб объявился еще через три дня. Он пришёл вечером, не предупредив. Стоял на пороге, в дорогом тёмном пальто.

– Можно? – спросил он.

Лили поджала губы, кивнула на дверь своей комнаты.

Он вошёл, оглядев убогую обстановку: две кровати, раскладушка брата, книги вперемешку с одеждой.

– Я уезжаю завтра, – сказал он.

Лили на мгновение поджала губы. Эта новость кольнула ее. Одно дело, что они не видятся, ей не до его игр, но она знает, что он где-то рядом, другое, когда все кончится.

Но она постаралась не подать вида, что его слова ее царапнули.

– Удачи, – без интонации ответила Лили, присаживаясь на свою кровать и вытирая руки о джинсы.

– Ясно. – Хмыкнул он.

И на мгновение ей даже показалось, что он разочарован такой ее реакцией.

– Ну а в целом, как ты? Держишься?

– Держусь, что мне еще остается делать? И кстати, у меня есть план.

– План? – он вздернул вверх темную бровь, прислонившись к косяку и скрестив на груди руки.

– Да. – Лили кивнула, поднимая на него взгляд.

И все же как фантастическое кино, видеть его здесь. В ее спальне. Напротив.

– Я наконец-то знаю, кем хочу стать.

Он чуть улыбнулся.

– М-м, интересно. И кем же?

– Я стану судмедэкспертом, как Ирина Викторовна.

Он нахмурился.

– Это, прости, кто?

Лили рассказала ему кратко о своем опыте. О том, как она побывала на месте преступления и что она там увидела и узнала.

Глеб удивленно замер, потом медленно сел на табурет у стола, заваленного учебниками по биологии.

– После того, что ты видела? Это как-то жестко, не находишь?

– Нет. И особенно после того, что я видела.

– Понял, ну я за тебя спокоен, если ты так решила. Но профессия эта безумно тяжелая.

– Всё здесь тяжело.

Он кивнул. Потом потянулся к своему портфелю, который стоял у его ног.

– Я кое-что принёс.

Он достал толстую папку с завязками.

– Это всё, что у меня есть по делам о пропавших здесь девушках. За двадцать лет. Служебные заметки, отчёты, фотографии мест, где находили тела или вещи. И кое-какие выводы, которые никуда не вошли, потому что дела давно закрыты.

Лилиана уставилась на папку, как на змею.

– Почему мне? Зачем? За что, я бы даже сказала…

– Я думал, тебе будет интересно…

– Не думаю, – она притворно фыркнула. – Но оставь, быть может, и посмотрю. – Пожала притворно плечами, скрывая вспыхнувшее любопытство.

– Потому что ты единственная, кому это теперь по-настоящему нужно. – Он встал, глядя на неё поверх папки. – И потому что я, наверное, обязан. Я пришёл, всколыхнул прошлое, вытащил на свет тени, и теперь вот уеду. А ты останешься здесь с этими тенями. Считай, это мой инструмент. Может, в твоих руках он сработает лучше, чем в моих.

Она медленно протянула руку, коснулась шершавой обложки. Папка была тяжёлой. Весом чужих жизней и чужих смертей.

– Ты думаешь, я найду его? Маньяка?

– Я думаю, что ты попробуешь. И, возможно, найдёшь не только его. Но и себя. Тот самый огонь, о котором я говорил. – Он сделал шаг к двери, потом обернулся. – Предложение… насчёт Москвы в силе. Но теперь я понимаю, что ты не поедешь. У тебя здесь война, верно?

– Да.

Он улыбнулся печально и вышел.

Лилиана даже не пошла его провожать, потому что тело вдруг сделалось ватным, а ноги налились свинцовой тяжестью. Она сидела, положив ладонь на папку, и слушала, как исчезает звук его шагов. Глаза защипало, но она рьяно мотнула головой.

Еще не хватало лить по нему слезы!

Ей и так есть кого оплакивать.

Лили выдохнула и дернула за завязки.

Внутри лежали старые, потрёпанные фотографии: платок на ветке, туфля в канаве, разорванное платье на болотной кочке. Сухие строчки протоколов:

Личных вещей при себе не имела...

Признаков насильственной смерти не обнаружено...

По версии следствия могла покончить с собой...

И ещё несколько листов с рукописными пометками, сделанными уже Глебом. Сопоставления дат, мест, типажей жертв. Все они были одиноки. Все хотели вырваться. Все исчезли тихо, будто их стёрли ластиком с лица земли. Кроме Олеськи и той девушки с фермы. Их убили грубо, показательно.

Почему почерк изменился?

Потому что это разные убийцы?

Скорее всего, ведь первое исчезновение двадцатилетней давности.

Если бы это был один и тот же человек, то он уже старик. А если это он, то поменялся мотив?

Раньше он их прятал, а теперь оставляет на всеобщее обозрение.

Раньше он делал это во имя своей цели, миссии, понятной только ему, а теперь? Теперь просто ненависть?

Вопрос хороший. Только вот почему им задается она, а не полиция…

Лилиана не спала всю ночь.

Она читала, сопоставляла. На обычной школьной карте района, которую она нашла в доме, она начала отмечать булавками места, откуда пропадали девушки, и места, где находили их вещи. К утру карта начала напоминать страшное, кривое созвездие, все лучи которого сходились к их посёлку. Не к центру, а к окраинам. К болотам. К старой фабрике. К трассе.

И ещё она заметила одну деталь, промелькнувшую в отчёте пятнадцатилетней давности о пропаже Анны Семёновой. В графе «Возможные свидетели» мельком упоминался житель посёлка, который «утром того дня видел подозрительную личность у лесополосы». Фамилия свидетеля была зачёркнута чёрной ручкой, но её можно было разобрать, если присмотреться. Кривые буквы: Смирнов.

Ледяная игла прошла по её позвоночнику. Смирнов. Их в посёлке много.

Её отец Смирнов.

Брат Генрих Смирнов.

Даже она Смирнова.

И тут в её памяти всплыл пьяный рев отца, его похотливые взгляды на дочерей, его вечные сборы на охоту с друзьями, после которых он возвращался грязный и молчаливый. И всегда без дичи. Мать раньше ругалась, что он не охотится, а бухает там.

А где там?

Что за друзья были с ним?

И может, он все же охотился? Просто не на дичь?

Она отодвинула карту, чувствуя, как её тошнит.

Нет, этого конечно же не может быть.

Не сметь даже думать об этом!

Но мысль, разродившись, уже не уходила. Она гнездилась в самом тёмном углу сознания, шипя, как гадюка. Папка Глеба лежала перед Лили как ящик Пандоры, который она теперь не могла закрыть.

Рассвет застал её сидящей за столом с остекленевшими от усталости глазами, с картой, утыканной булавками и острым желанием остановить его.

Она подскочила с места как ужаленная, набросила старое бордовое пальто Марьяны и выбежала в промозглое утро.