355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Крис Манби » Тайная жизнь Лиззи Джордан » Текст книги (страница 1)
Тайная жизнь Лиззи Джордан
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 16:40

Текст книги "Тайная жизнь Лиззи Джордан"


Автор книги: Крис Манби



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Крис Манби
Тайная жизнь Лиззи Джордан

Глава первая

Брайан.

Наверно, не очень подходящее имя для романтического героя. Но так уж у меня вышло.

Брайан Корен.

Статный. Черноволосый. Симпатичный. Впрочем, Брэд Питт может не беспокоиться. Но каким-то образом моим сердцем завладел именно Брайан Корен.

Я познакомилась с ним на втором курсе университета. Я училась в Оксфорде, изучала английскую литературу. Я не совсем поняла, как я умудрилась попасть туда с первой попытки, но, видимо, мой колледж – Сент-Джудит – не выбрал квоту зачисления малоимущих студентов. Весь первый семестр я была занята по горло. Учеба, традиции и прочая мура.

Тем временем Брайан Корен изучал экономику в одном небольшом, но очень престижном колледже в уютном уголке штата Нью-Йорк. На последнем курсе его направили по обмену в Великобританию, чтобы попутно расширить его познания в работе Лондонской торговой биржи. По крайней мере его мать надеялась, что год, проведенный в Оксфорде, даст ему некое «же не сэ па что»[1]1
  Я не знаю что (фр.).


[Закрыть]
, которое по возвращении резко выделит его из среды не так часто выезжающих однокурсников.

Момент, когда впервые увидела его, мне до сих пор помнится так отчетливо, как будто это случилось час назад. Это произошло в начале осеннего семестра – погода стояла достаточно теплая и солнечная, и можно было быстро перекурить между парами на открытой террасе факультета экспериментальной психологии. Я сидела на ступеньках вместе со своими тогдашними лучшими друзьями: Вело Биллом, не расстававшимся со своим велосипедом, и Бедной Мэри – готического вида студентке психфака, которая, если кто еще не догадался, всегда выглядела несчастной.

Мы сравнивали, кто скучнее провел летние каникулы. Я проторчала на фабрике по шлифованию линз, напоминавшей первые круги ада. Билл работал в садовом хозяйстве на юге страны, а Мэри – торговала сыром в магазине деликатесов на западе Лондона. Никто из нас не смог уехать дальше. Впрочем, при желании, наверно, могли бы. Но складывание рюкзака и понос меня как-то не привлекают, поэтому я уверила себя, что путешествия – это развлечение богатых бездельников, я же недостаточно богата, а не просто клуша.

– Жаль, что, создавая американцев. Господь Бог не снабдил их регулятором громкости, – неожиданно заявила Бедная Мэри, кивнув на двух необыкновенно шикарных для студентов парней и девушку. Это троица вприпрыжку направлялась к корпусу психфака (единственный факультет, где днем можно купить ореховый пирог), и их новые ботинки блестели. Начищенные ботинки. Девушка встряхивала блестящими, как на рекламе шампуня, каштановыми волосами, а парни в шутку тузили друг друга кулаками, имитируя драку. Даже не слыша их голосов, было видно, что они приезжие. Они были похожи на ярких тропических попугаев в стае неопохмелившихся пингвинов: именно так выглядели британские студенты в своих одинаковых «альтернативных» черно-серых лохмотьях.

– Черт, это же «Семейка Брэди»[2]2
  «Семейка Брэди» – телесериал 1960—70-х гг. о большой семье, не имеющей никаких проблем.


[Закрыть]
, – прошипела Мэри, когда американцы вдруг пропели что-то.

– Скорее Осмонды, – сказал Билл, поправляя что-то у себя в промежности. Билл учился на геофаке и всегда носил велосипедные шорты со вставными клиньями, для прочности. – Один из них – мой сосед по общаге. Ей-богу, эти американцы даже дышать тихо не умеют, – сказал он шепотом. Правда довольно громким, потому что поравнявшаяся с нами «семейка Брэди» неожиданно затихла и посмотрела на нас.

Мэри, Билл и я смотрели на грязную брусчатку, пока не решили, что они прошли мимо. Я первой подняла голову, и вот тогда наши глаза встретились. Брайан Корен поймал мой взгляд и в первый раз мне улыбнулся.

– Привет! – сказал он.

– Чертовы американцы, – пробормотал Билл, пропуская приветствие мимо ушей.

– Да, – подтвердила Мэри. – Смотрите, какие важные. Валите в свой Диснейленд.

– Мы тоже рады с вами познакомиться, – ответил Брайан.

Можете себе представить, как мне было неловко, когда я опять увидела этих американцев. На самом деле это случилось в тот же день, только несколько позже, когда я сидела на других ступеньках. На этот раз я ждала у столовки колледжа, пока у Мэри и Билла кончатся лекции.

Сама я не особенно утруждала себя посещением лекций, разве что когда влюблялась в преподавателя. Тогда во мне неожиданно вспыхивал интерес к предмету, что было здорово, но лишь до тех пор, пока мне не начинало казаться, что лектор заметил, что я влюблена, и тогда я не прогуливала их уже по застенчивости. Порочный круг замыкался, так что в результате я побывала только на половине лекций об английской литературе средних веков (профессор Ло напоминал мне Индиану Джонса), на трех лекциях о Харди (профессор Силлери был вылитый Руперт Эверетт) и на одном симпозиуме по Сильвии Плат (профессор Тригелл походил на Жерара Депардье. Впрочем, последнее увлечение длилось недолго).

Как бы то ни было, а ужин в колледже начинался ровно в семь, но уже с полседьмого у столовой собиралась очередь. Естественно, не потому, что столовская еда была такой уж замечательной, а просто из-за того, что если попасть внутрь столовой к началу раздачи обычной дряни, то можно было отхватить сливочный кекс или «конвертик», а не подозрительного вида желатиновый пудинг. Кексы были в целлофане, и считалось, что столовский повар не может испоганить их своими кретинскими гастрономическими экспериментами. Хотя пять дней из шести кексы мне доставались абсолютно черствые.

– Думаешь, здесь можно есть? – спросил Брайан. Я сразу же обратила внимание, что он говорит шепотом.

– Что? – пробормотала я.

– Я сказал, – сказал он еще тише, из-за чего ему пришлось наклониться прямо к моему уху, – ты думаешь, здесь можно есть?

– Да, – ответила я как можно убедительней. Он, конечно же, смеялся надо мной, помня замечание Мэри про регулятор громкости, поэтому я заговорила с ним медленно и четко, как с французом.

– Ты должен встать в очередь, – сказала я ему. – У нас в Англии это называется очередь, – добавила я, ухмыльнувшись.

– Вот как? Очередь? Как много еще предстоит узнать, – шепотом ответил Брайан, пристраиваясь на ступеньках рядом со мной, в то время как его жизнерадостные и сияющие друзья изучали доску объявлений и переписывали все то, чем редко утруждали себя британские студенты, вроде расписания консультаций и занятий в секции нетбола.

Игнорируя своего нового компаньона, я попыталась читать книгу, которую впервые открыла после покупки в «Блэквелле» – нашем оксфордском книжном супермаркете, напоминающем пещеру. Я могла сутками сидеть в «Блэквелле» и читать главным образом самоучители, но роман «Вдали от обезумевшей толпы» входил в программу семестра. В отличие от поэзии и драматургии, романы я не любила. А читать надо было много. Работы было столько, что это сводило на нет все плюсы моей специализации на английской литературе.

– Читаешь Харди? – вежливо спросил вежливый Брайан.

– Да. Читала бы, если бы не отвлекали, – буркнула я, снова приступая к первому предложению предисловия.

– Вообще-то Харди – один из моих любимых писателей, – не унимался Брайан. – Ты «Тэсс» читала?

– Фильм смотрела, – ответила я.

– Неплохая экранизация, как ты думаешь?

Откуда мне было знать. Я ведь не читала книгу после фильма. Я даже не знала, что название книги не просто «Тэсс». Но кивнула головой.

– Мне нравится там девушка, – сказал Брайан. – Кстати, меня зовут Брайан Корен.

– Бва-айан, – машинально сказала я. Я не могла удержаться от ассоциаций с римским императором в исполнении Майкла Палина: на первом курсе мы пересматривали монти-пайтоновскую «Жизнь Брайана»[3]3
  «Жизнь Брайана» – фильм в исполнении популярнейшей театральной труппы «Монти Пайтон».


[Закрыть]
по два раза в неделю. В комнате отдыха первокурсников было всего две видеокассеты (другим фильмом был «Крепкий орешек»). Я прижала ладонь к губам, сообразив, что я говорю.

Брайан рассмеялся несколько уязвлено.

– Монти Пайтон, да? Этот фильм – проклятье всей моей жизни. Моей жизни Бва-айана.

– Извини, – сказала я, сморкаясь в платок. В это время года у меня всегда был насморк. – Это я машинально. Такая местная шутка.

– Понял. А тебя?

– Что меня?

– Тебя как зовут? – не отступался он.

– А! Элизабет Джордан. – Я сунула платок в карман и машинально протянула руку.

– Рад познакомиться. Элизабет – это в честь английской королевы? – спросил он, довольно крепко пожимая мне руку.

– Нет, – засмеялась я. – Мои родители не похожи на монархистов. Кажется, меня назвали в честь Лиз Тейлор.

– Кинозвезды? Ого. Кажется, я знаю почему, – кивнул он. – У вас глаза похожи.

– У меня и Лиз Тейлор? – я задохнулась. По-моему, у нее самые красивые глаза в мире. – Ты правда так думаешь? – с жаром спросила я.

– Во всяком случае и у тебя и у нее по два глаза, – подлил он ложку дегтя, но сделал это с улыбкой. С довольно милой улыбкой, говорившей о том, что он, вероятно, просто пытается освоить английский сарказм.

– У меня еще и зубы свои, – добавила я, чтоб он понял, что я не обиделась.

– Слушай, сюда идут твои друзья, – сказал Брайан, привставая со ступенек. – Я, пожалуй, пойду. По-моему, они меня приняли в штыки, а я не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за общения с врагом.

Действительно, Билл и Мэри направлялись к нам по коридору. На Билле была велосипедная форма «Тур де Франс» (мы подозревали, что она не стиралась с тех пор, как носивший ее английский спортсмен пересек финишную ленту: Билл выиграл ее на лотерее в университетском вело-клубе), а Мэри выглядела так, будто ее любимую собачку сожрал голодный крокодил (на самом деле у Мэри это означало вполне сносное настроение). Увидев меня, Мэри повернулась к Биллу и зашептала ему в ухо какую-то явную гадость. Она часто жаловалась, что мы ни с кем не знакомимся, но ее талант ненавидеть любого с первого взгляда мало тому способствовал. Завидев Мэри во дворе колледжа, даже самые самоуверенные студенты ретировались в здание.

– У твоей подруги умер кто-то из родни? – спросил Брайан. – Она все время выглядит ужасно несчастной.

– Готический тип, – пояснила я. – Имидж такой.

– Серьезно? Моих друзей так одевали, когда они подрабатывали в массовке, на съемках «Интервью с вампиром»[4]4
  «Интервью с вампиром» – кинофильм (1994), поставленный по роману Энн Райе (две номинации на Оскара в 1995 г.).


[Закрыть]
. Чтоб выглядели страшнее. Ну, мисс Элизабет Джордан, может, еще увидимся. Пойду-ка я в свой Диснейленд.

– Нет, – запротестовала я. При упоминании о Диснейленде мои щеки вспыхнули. И вдруг мне захотелось, чтобы он не уходил. Мне вдруг захотелось доказать ему, что мы не самые большие жлобы и ксенофобы Великобритании, а то нас станут избегать все студенты-иностранцы. Я не совсем понимала, почему это было тогда так важно, но, возможно, уже чувствовала, что дальнейший разговор с Брайаном может обнаружить что-то интересное.

– Постой и поговори с ними нормально, – взмолилась я. – Наверняка они сами жалеют о том неудачном знакомстве. Честное слово, они больше лают, чем кусаются.

– Надеюсь, он кусается тише, чем храпит, – сказал Брайан, кивнув на Билла. – У него комната рядом с моей. Знаешь, может, ему стоит удалить аденоиды.

– Новый друг? – промурлыкала Мэри, глядя на нас сквозь накладные ресницы, похожие на больших черных гусениц, приклеенных к векам густым слоем клея.

– Билл, Мэри, это Брайан.

– Бва-айан, – машинально отозвались они. На лице Мэри даже появилась улыбка, вернее, некое ее подобие.

– Э-э, мы уже это проходили, – сказала я.

– Он не мессия, он просто скверный мальчишка! – произнес Билл тонким голосом, как Терри Джонс, который играл роль уродливой матери Брайана. – Ужасно смешной фильм. – Билл, вспомнив фильм, даже хлопнул себя по обтянутому лайкрой бедру.

– На самом деле, – очень серьезно произнес Брайан, – там, где я родился, фильм «Жизнь Брайана» считается кощунством, и я не вижу в нем ничего смешного.

Два рта раскрылись в изумлении.

– Ого. Ты, часом, не из Юты или откуда-нибудь еще? – спросила ошарашенная Мэри.

– Нет! Я родился в Нью-Джерси. Но сейчас живу в Нью-Йорке. К тому же я еврей, и мне на самом деле наплевать. Мы, во всяком случае, не считаем его мессией.

– Кого, Брайана? – спросил Билл.

– Иисуса, – поправила его я, прежде чем Билл начал объяснять Брайану, что это «всего лишь кино». – Нам пора. – Я кивнула в сторону столовой. Очередь уже сдвинулась, и мы каким-то образом утратили заветное место в начале.

– Черт! – воскликнула Мэри. – Я хотела только сливочный кекс, а теперь они точно кончились. Какой кошмар. Я умру с голоду… – Мэри не упускала случая все преувеличить, и теперь она была похожа на жертву кораблекрушения, обнаружившую, что последний червивый кусок сухаря упал за борт. – Ну и что же там осталось? – добавила она чуть более спокойно.

Билл принюхался к идущим из кухни запахам, словно волк, чующий добычу.

– Мм-м. Думаю, на первое нас ждет суп из сельдерея, на второе аппетитная запеканка из сельдерея с гарниром из отварного сельдерея. И на десерт пюре из сельдерея с кремом.

На лице Брайана появилось легкое отвращение.

– А почему так много сельдерея? – спросил он. Это была еще одна местная шутка. Повар колледжа просто помешался на сельдерее. То ли поэтому, то ли вследствие крайне низкой закупочной цены, но он добавлял сельдерей практически во все, вплоть до фруктового мороженого – по слухам. Мэри не возражала, поскольку твердо верила в то, что сельдерей сжигает больше калорий, чем содержит. Меня лично от него тошнило. Кроме того, слыханное ли дело, чтобы вареный сельдерей заменял все другие овощи, вроде картошки или моркови? Откуда там быть витаминам, если он варится четыре дня подряд? Именно эти вопросы задавала моя мама каждый раз, навещая меня.

Тем временем Мэри прочитала меню, приколотое кнопками к дверям столовой.

– На самом деле сегодня в меню яйцо под майонезом и салат спагетти-болоньез и на десерт взбитые сливки. Отлично, – фыркнула она. – Ничего из этого мне нельзя. От яиц у меня сыпь, а в спагетти-болоньез кладут помидоры.

– Только не в этом колледже, – напомнил ей Билл.

– А я бы попробовал, – смело заявил Брайан.

Но вместо этого его быстро познакомили с прелестями шашлычного фургона, который каждый вечер стоял у ворот колледжа. В первый год я считала шашлычника нашим спасителем, ведь он оберегал меня от голода. Но когда он трижды поднял цены за один семестр, значительно опередив инфляцию, я задумалась, а может, наш повар в доле с шашлычником и нарочно готовит так плохо?

– Это не свинина? – спросил Брайан, получив холодную питу с подозрительными волокнами мяса и стручками маринованного перца, который по воскресеньям продается в Оксфорде на каждом углу.

– Сомневаюсь, что это мясо вообще подходит под какое-либо определение, – сказала Мэри. Она считала себя вегетарианкой, но для шашлыка делала исключение. Брайан осторожно куснул коричневую массу и тут же выплюнул.

– Что это? – спросил он нас.

– Добро пожаловать в Оксфорд, – сказала Мэри.

Обряд инициации завершился.

Вскоре Брайан стал непременной деталью нашей студенческой жизни. Он несколько вырос в глазах Мэри, сказав, что те откормленные попкорном ребята, которых мы увидели с ним в первый раз и тут же возненавидели, просто летели с ним в одном самолете, а не были друзьями. Он не играл в бейсбол и в баскетбол и не жил весь год в ожидании Суперкубка. Хотя он всегда завязывал шнурки и не носил, как мы, раздолбанные рабочие ботинки, оказалось, что вкус у него не такой уж дурной, если не считать одежды, в которой он ходил на занятия (ее целиком закупила его мама, поскольку у него были заботы поважнее; и Мэри сказала, что она это уважает).

К тому же у него оказалось несколько альбомов замогильной готической музыки, которых не было в Великобритании, и Мэри тут же их взяла послушать, и три семестра подряд не соглашалась вернуть. Прослушав несколько вечеров «Лед Зеппелин» и рассказы о том, как его родители вместе с родителями Билла (по утверждению последнего) ездили на рок-фестивале в Вудсток, он подружился с Биллом.

Но Брайану не нужно было слушать правильную музыку и носить правильную одежду, чтобы произвести впечатление на меня. Я просто обожала его чувство юмора. Он был таким… таким, на самом деле, английским. Немного саркастичный, с легким налетом чернухи. Мне нравились его безумные рассказы о детстве в Нью-Йорке. До Брайана совершено не хотелось съездить в Америку. Диснейленд, избыточный вес и все такое. Но, послушав его рассказы, я очень быстро поняла, что есть так много других вещей, о которых я никогда не узнаю, если не съезжу на тот берег. Я хохотала над тем, как таксисты Ну Йойка заказывают кофэ. Я затаив дыхание слушала его рассказы о том, как он подрабатывал официантом в манхэттенском «Пицца-хат», куда часто заходили мафиози.

А после того как он рассказал про собственную бабушку, которая водила к стоматологу абрикосового карликового пуделя по кличке Спенсер Трэси Второй ставить пломбу на верхний клык, а я при этом не могла оторваться от его карих глаз, – я поняла, что влюбилась.

Глава вторая

На самом деле меня поразило громом через месяц после первой встречи.

Мы с Биллом, Брайаном и Мэри сидели в комнате отдыха первокурсников и пили кофейную бурду, на которую с нас раз в семестр собирали по три фунта. В одиннадцать утра в комнате отдыха всегда было полно народу: который хотел за свои деньги получить что-нибудь такое, чтоб потом не стошнило.

– Завтра в «Сент-Эдмунд Холлс» «Антоний и Клеопатра», – вдруг сказал Брайан. Мы часто жаловались на скудость культурных мероприятий (не признаваясь, что особенно их и не ищем). – Как думаешь, это хорошо? – спросил он.

Мэри фыркнула в чашку.

– Ты у Лиз спроси, – ответила она.

– А ты что – смотрела? – спросил Брайан.

Я густо покраснела и уткнулась в свой кофе. Ну почему Мэри такая?

– Вообще-то, я действительно там буду, – призналась я. – Но, к сожалению, не могу сказать, хорошо это или плохо. – И быстро добавила: – То есть вряд ли представится возможность – я сама буду на сцене.

– Вот здорово, Лиззи! – с жаром воскликнул Брайан. – Что ж ты не говорила? – Он повернулся к Биллу и Мэри. – Вот это да! Наша Лиззи – артистка. Теперь-то мы уж точно должны пойти.

– Ну, ну, – покачала головой Мэри.

– Она не разрешает смотреть на свою игру, – пояснил Билли и, прежде чем я что-то успела пикнуть в свое оправдание, добавил: – Говорит, что она от этого начинает стесняться и путать слова.

Все точно. Я начинала путаться в словах, если среди зрителей был кто-то из знакомых.

– Лиз, я понятия не имел, что ты играешь! – удивленно воскликнул Брайан. – А еще жалуешься на недостаток культурной жизни! А теперь выясняется, что ты тайком играешь Шекспира!

Я пожала плечами.

– И какую роль? – спросил он.

– По-моему, кого-то из копьеносцев, – несколько свысока заявила Мэри.

– Вообще-то я играю Клеопатру, – поправила я.

– Ого! – Брайана всплеснул руками. – Это же главная роль. Погоди-ка, ведь это самая важная роль в пьесе. Ты играешь главную героиню и ничего нам об этом не сказала!

– Я считаю, Клеопатра должна быть красивой и смуглой, – сказала Мэри, глядя на свои ногти, словно кошка, нацелившаяся на любимого в семье попугайчика. – Во-первых, у нее не было веснушек.

– Я буду в гриме, – напомнила я Мэри. – И потом, нет у меня веснушек. О чем ты?

– Во-вторых, волосы у нее черные.

– Не дразни ее, Мэри, – перебил Брайан. – Я уверен, Лиз отлично подходит для этой роли.

– Сомневаюсь, – сказала я честно.

– Она так стесняется, что учит роль под душем, – сказала Мэри. – Чтобы никто не слышал из-за воды.

– Ничего подобного, – запротестовала я. Хотя на самом деле я так и делала, после того как мой сосед Грэм, студент матфака, нажаловался, что постоянное заучивание текста вслух отвлекает его от алгоритмов. Однажды они с деканом вломились ко мне в комнату в самый разгар сцены со змеей. Сначала я расценила это, как комплимент. Видимо, моя предсмертная агония разыграна с крайней степенью убедительности. Но декан вернул меня к действительности словами о том, что следующий такой спектакль увенчается не аплодисментами, а солидным штрафом.

– Как же так я ничего не знал! Как можно скрывать свой талант от друзей? – спросил Брайан.

– Да я не уверена, что это талант, – объяснила я. – И ничего я не скрывала. Просто не хочется всех доставать своими проблемами. Это все мое личное дело.

– Но ты играешь в пьесе, – напомнил мне Брайан. – Это уже не твое личное дело.

– Да меня уговорили, – соврала я. – Все равно текст этот есть в программе. Не надо будет потом учить.

– Но тебе ведь хоть немного хочется играть на сцене, – настаивал он.

Я пожала плечами. Еще как хотелось сыграть Клеопатру. Пока Мэри всем не разболтала, я страшно гордилась тем, что мне доверили такую большую роль. Правда, я не была уверена, что справлюсь, и не хотела, чтобы близкие люди ежедневно дразнили меня актрисой. Близкие – это Мэри, Билл и Брайан. А если им не понравится моя игра? Если я сыграю так плохо, что они потом не будут знать, как смотреть мне в глаза. Я не смогу играть дальше, если каждый день буду обедать с самыми строгими критиками.

Пока Мэри не вынудила меня раскрыть карты, я намеревалась дождаться, по крайней мере, пяти одобрительных рецензий и только потом пригласить друзей на свой спектакль. Пять хороших рецензий. Звучало солидно, но вероятность осуществления приближалась к нулю. Хотя бы потому, что студентов-критиков, которые могли прийти на спектакль, было только четверо.

– Я правда очень хочу посмотреть, как ты играешь, – пытался убедить меня Брайан.

– И мы, – подхватили Мэри и Билл нестройным хором. – Если Брайану можно идти на спектакль – мы тоже пойдем. Так будет честно.

– Нет, ни за что, – сказала я в отчаянии. – Вы хотите, чтобы я все напутала? Пожалуйста, не ходите. Вам будет неинтересно. Я умру от стыда.

– Не зарывай талант в землю, – произнес Брайан с еврейской назидательностью.

– Я не зарываю. Я только не хочу, чтобы вы ходили смотреть. По крайней мере, сейчас. Послушайте, я же знаю, как будет: Мэри и Билл будут строить мне рожи. Один раз я их пустила. Я играла няню в «Ромео и Джульетте» и чуть не лопнула от сдерживаемого смеха, увидев в заключительном акте задумчивую физиономию Билла в последнем ряду. К счастью, все подумали, что меня сотрясают сдерживаемые рыдания, – и сноб из газеты «Изида» написал, что это произвело впечатление. Кто примет меня всерьез, если в трагических сценах меня будет трясти от смеха?

– Я больше не буду, – пообещал Билл, но обещаниям Билла я не верила с тех пор, как он решил с Нового года каждый день после спортзала переодеваться, так чтобы его дивной мускулатурой можно было любоваться только по особым случаям. Он держался до пятнадцатого января.

– Верится с трудом. Кому еще кофе? – спросила я, отчаянно пытаясь заговорить о другом. О чем угодно, кроме меня. К счастью, мне на помощь пришел Брайан.

– Я принесу, – сказал он. – Но только если ты нам разрешишь посмотреть, как ты играешь.

– Ни за что! – завопила я. – Я же только что объяснила…

– Да шучу я, шучу. – Брайан поднял руки. – Не хочешь – не придем. Мы не хотим нарушить творческий процесс.

– Жаль, – вздохнула Мэри. – Я бы посмотрела, как ты изо всех сил стараешься не расхохотаться.

– Не доставай ее, Мэри, – предостерег Брайан. Я облегченно вздохнула.

Чего кривить душой, я испытала легкое разочарование, когда назавтра перед началом спектакля не увидела в зале никого из них. В тот день я встретила Билла в столовой, и он сказал мне, что они сразу же после ужина идут есть карри (я уже говорила, что столовская еда способствовала похуданию). Но я догадалась, что он пускает меня по ложному следу. Я по-прежнему не сомневалась: вся троица будет сидеть в последнем ряду и прикрывать ухмыляющиеся физиономии программками в жалкой попытке остаться незамеченными. Но их не было. Во всяком случае, я их не увидела, потому что, прежде чем я успела подробно рассмотреть зал с безопасной позиции за занавесом, зажглись огни рампы и я уже не видела ничего, кроме сцены.

В университете были сотни театральных трупп. В большинство из них я записалась, еще на Неделе первокурсника, но в конце концов моим уделом стала крошечная труппа под названием «Подвал» – только там меня не завернули сразу. Во всех остальных, едва я начинала изображать возвращение отважной Виолы в Иллирию после кораблекрушения, меня прерывали вопросами, не хочу ли я помогать за кулисами? или открывать занавес? и умею ли я шить римскую тунику? Члены «Подвала» отнеслись более снисходительно к моим актерским способностям. Большинство из них сидело на транквилизаторах, что, вероятно, сработало мне на пользу. Я мечтала о сцене с детства. Я думаю, что меня зацепило в первый раз, когда нас с братом Колином премировали в Вест-энд билетами на мюзикл «Энни» на Рождество 1981 года. Колину история храброй сиротки не понравилась. По его мнению, там было много пения и девчонок. Но я была в восторге, и последующие полгода громко распевала песни из мюзикла в надежде, что какой-нибудь влиятельный господин услышит мое пение с улицы и пригласит в актерскую школу. Разумеется, этого не случилось. В Солихалле ничего подобного не случается, зато моя мать записала меня в драмкружок при местной церкви, где готовилась собственная версия «Энни». На прослушивании я старалась изо всех сил, но главную роль дали дочери церковного сторожа (она страшно фальшивила, но у нее был подходящий цвет волос). Я дала согласие на роль одной из приютских, но в день премьеры сказала, что заболела ангиной, и ни разу не играла.

Затем пубертатный период, а также мысль о том, что мой прыщавый лоб, скрываемый под уродской длинной челкой, увидит куча народу, надежно ограждали меня от сцены. В трех школьных постановках я участвовала в качестве помощника режиссера. Никто не спрашивал, хочу ли я играть, потому что все думали, что мне нравится тянуть за веревки, открывающие занавес, но я следила за исполнительницами главных ролей и знала, что я могу сыграть лучше их. Я выучила все реплики и отрепетировала их в спальне перед зеркалом спальни на случай, если главная героиня и дублерша неожиданно заболеют. Но однажды я сказала себе: хватит робеть.

К моменту поступления в университет я еще не вполне справилась с робостью, но на прослушивание все же пошла, потому что прочла статью в «Космополитэн» или в другом таком же полезном журнале о том, как бороться с фобиями. Снова ставьте ногу в стремя, говорилось там. Самое смешное, что я боялась не публики как таковой. Меня волновало мнение людей моего крута, особенно моих знакомых. Если бы сэр Дики Аттенборо увидел меня в роли Клеопатры в моем исполнении и сказал, что это ужасно, мне было бы все равно. В школе мою театральную карьеру сгубило опасение, что моя игра покажется ужасной моим одноклассникам. Теперь меня преследовала мысль о том, что так же подумают друзья по колледжу.

Перед актерами «Подвала» я выкладывалась от души, потому что они все были незнакомые и казались мне обычными и неинтересными. Они, можно сказать, упросили меня играть в их труппе, предположив, видимо, что у меня нет отбоя от предложений из других театров. На самом деле только одна труппа позвала меня на повторное прослушивание – они искали на роль копьеносца для «Юлия Цезаря». В «Подвале» мне предложили роль няньки в «Ромео и Джульетте», и я решила, что лучше все-таки быть крупной рыбой в мелком пруду.

Длинноволосый, патлатый режиссер труппы по имени Род решил ставить «Антония и Клеопатру» после того, как по его инициативе летом поставили кошмарную пьесу каталанского автора про тайный код синтаксических структур предложения (по крайней мере, я так поняла содержание пьесы), после чего получил ужасные рецензии практически во всех университетских изданиях с последующим падением всякого интереса к спектаклю, что практически разорило труппу.

Пришлось сделать шаг навстречу массовому зрителю, а пьеса «Антоний и Клеопатра», где любовь и смерть присутствовали в равных пропорциях, наверняка должна была привлечь публику. Я одобряла выбор пьесы, но сомневалась в выборе места. Подвал «Сент-Эдмунд Холла» великолепно подходил для интимных сцен (от него и пошло название труппы), но зрители в нем не помещались, а смена декораций в тесноте и полумраке сцены превращалась в настоящий ад. Я забыла сказать, что труппа «Подвала» была так мала, что мы нередко играли по две роли, и даже ведущим актерам приходилась заодно таскать декорации. Мне это было особенно сложно, потому что в моем костюме была масса толщинок спереди и сзади, и с каждым спектаклем их почему-то становилось все больше. Я знала, что у меня не очень женственная фигура, а Клеопатра уже успела родить детей до встречи с мужчиной своей жизни, и тут уж я начала сомневаться, кого я играю: королеву Египта или кого-нибудь из телепузиков.

За костюмы отвечала Филидда, исполнявшая также роль моей служанки Хармианы. Роль служанки для нее была некоторым понижением по службе, потому что, когда мы играли Ромео и Джульетту, она исполняла роль Джульетты, а я – няньки. Я тоже пробовалась на роль Джульетты и, наверно, получила бы ее, если бы на Ромео не выбрали бойфренда Филидды. Когда объявили, что именно Грег будет играть романтического героя, я поняла, что мне не грозит упасть в обморок с балкона. Не получи Филидда роль Джульетты, она могла бы уйти из труппы вместе с дорогостоящим осветительным оборудованием, купленным ею по беспроцентному кредиту у своего фантастически богатого отчима.

– Бородавки не забудь наклеить, – сказала Филидда, когда я стала гримироваться перед премьерой.

– Я не уверена, что у Клеопатры были бородавки, – заколебалась я.

– Тогда у всех были бородавки, – заверила она меня. – Представляешь, какая мерзость могла их укусить в пустыне? А бубонная чума?

– Разве это было при Клеопатре? – спросила я.

– Возможно.

– Все-таки я не понимаю, зачем они нужны. Это же отвлекает зрителя.

– Род хочет, чтобы наша постановка Антония и Клеопатры была самой реалистической из всех университетских постановок, – терпеливо объяснила она. – Бородавки – это его идея.

– Хорошо. – Меня одолевали сомнения, но я прилепила одну бородавку на кончик носа, и тут же с облегчением подумала, как хорошо, что никого из моих друзей нет сегодня в зале.

– А сама ты бородавки клеить не собираешься? – спросила я, видя, как она рисует себе толстые черные круги под глазами, превращая тихую провинциальную девушку в разъяренную гурию. – Если у Клеопатры были бородавки, наверняка у ее служанки тоже были бородавки.

– У меня есть, – ответила Филидда, показав мне крохотную припухлость на подбородке. – Теперь сиди смирно, я подведу тебе глаза.

Я закрыла глаза и отклонила голову назад.

– Сиди смирно, – повторила Филидда, подходя ближе и держа карандаш для глаз как кинжал. – Если ты дернешься, я могу выколоть тебе глаз.

– Я не дернусь, – пообещала я.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю