Текст книги "Беспощадный целитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Константин Зайцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Рольф перелез через бруствер тяжело, по-стариковски, и я мельком отметил, что рёбра ему перетягивал коновал: слишком высоко, дышать мешает, а трещину не держит. Отметил – и промолчал. Не моя забота.

Он прошёл мимо меня. Мимо Эйры. Остановился у ниши, перед Алисой, – и стало очень тихо, только внизу, в гнездовом ярусе, ворочался далёкий гул.

– Ты меня не видишь, – сказал он. Голос у него был ровный, только слишком уж ровный – так говорят заученное, чтобы не сбиться. – Я Рольф фон Крампф. Тот, кого твой друг вызвал на поединок. Я принял одно плохое решение. В азарте, сгоряча – да плевать почему. Важно другое: что я не подумал, чем оно обернётся. Я не думал, что будет именно так. Что платить будут те, кто просто стоял рядом. – Он коротко, по-военному, наклонил голову. Глаза бы этого не увидели. Она – увидела: лицо её повернулось следом за поклоном, точно, как стрелка за магнитом. – Я пришёл сказать, что был неправ, и извиниться.

Алиса повернула к нему перебинтованное лицо. Пауза у неё вышла длинной и, я бы сказал, гурманской – она умела взвешивать тишину не хуже меня.

– Извинения принимаются, – сказала она наконец. – Наполовину.

– Наполовину?

– Вторую половину принесёшь, когда я смогу на тебя посмотреть. – Под бинтами шевельнулась усмешка. – Мне кажется, что у тебя лицо как у честного дурака, вот и хочу проверить.

Рольф издал звук, который при большом желании можно было счесть смешком, – и посмотрел на меня. Впервые за весь разговор.

Вот тут и случилось то, ради чего стоило пускать его на точку. Взгляд был совершенно другой. Не тот, что на регламенте, – там он смотрел на выскочку-простолюдина, укравшего у его дяди спокойный вечер. И не тот, что вчера на плато, – там он вообще мало что видел, кроме крови в глазу. Сейчас он смотрел так, как смотрят на карту, которую всю жизнь читали вверх ногами и только что перевернули. Ничего не сказал. И я ничего не сказал. Некоторые разговоры лучше всего удаются молча.

– Свою точку мы удержим до заката, – произнёс он уже с бруствера, вместо прощания. – Сколько бы ни пришло тварей. Слово чести.

– Держите, – согласился я. – И перетяни себе рёбра ниже на две ладони. Тот, кто вязал бинты, или очень торопился, или ничего не понимал в медицине.

Он замер на полсекунды, кивнул и ушёл по кромке – берёг бок, но спину держал прямо. Упрямая порода. Через неделю мне с этой породой драться, и я поймал себя на мысли, что впервые думаю об этом без удовольствия.

«Сентиментальность – это ваша человеческая роскошь. Мы, тигры, совершенны и без этого», – напомнил я себе голосом Лао Бая и пошёл проверять ущелье.

Выгоревшая галерея встретила меня запахом холодной гари. Для любого егерского глаза я делал скучную работу: ворошил пепел, простукивал остывшие стены, искал уцелевшие жилы. Жил, конечно, не было. Слеза всегда выгорает дочиста, оставив на камне стеклянистые потёки, как свечной воск. Но школьник об этом не должен знать, и всё выглядело логично. Важнее было, что под слоем пепла, прямо внутри расплавленного камня, все мои знаки держались – все до одного, а значит, проблем с управлением тварями не будет.

Усмехнувшись, я провёл ладонью над ближним якорем. И строй призрачных тварей беззвучно отозвался. От этого отклика по хребту прокатилась тёплая волна, которой я не разрешил дойти до лица. Полсотни душ под предводительством вожака. Небо, как же я обожаю чувствовать себя повелителем духов и как мне мало текущих контрактов.

Кто бы ни командовал стаей, бить он будет на закате, когда часовые считают минуты до гонга. Классика осадного ремесла, одинаковая по обе стороны миров. И встречать этот кулак первыми будут не мои. Первым встретит строй – из тыла стаи, изнутри, там, где никто не держит оборону, потому что от своих мёртвых обороны не бывает.

Осталось дожить до заката и не разучиться удивляться.

С последним, как выяснилось, проблем не предвиделось.

Я вернулся на точку, когда солнце изнанки пошло вниз и тени галерей вытянулись, как пальцы. Команда стояла по местам: Эйра у стены, Лина на верхнем секторе, Дэмион на кромке, разминающий перевязанные ладони. Алиса сидела в нише очень прямо.

Слишком прямо.

– Морок?

– Наверху. – Голос дара, ровный и бесцветный, и от него, как всегда, разом подобрался весь. – На тропе, где ходят егеря. Человек. Стоял и смотрел на нас. Долго стоял, я думала – егерский обход, они там ходят с самого утра. Ушёл, когда я повернулась.

– Егерь?

Она покачала головой – медленно, как маятник.

– Егеря ходят. Этот стоял. И знаешь, что странно, Мертвец? – Она чуть наклонила голову, подбирая слово на ощупь. – Твари смотрят голодно. Егеря – устало. А этот смотрел довольно.

Стоило ей произнести эти слова, как я почувствовал, что стая идёт к нам…

Глава 16

Небо, как давно я не видел такой атаки. Если первые волны шли с воем, с клёкотом, со всей той дуростью, которой молодая стая раззадоривает себя перед тем, как обрушиться на защитников, то эти двигались молча, только камень гудел под подошвами. Он звучал ровно и низко, как гудит мост под колонной тяжёлых грузовиков. Слабодушным от этого молчаливого гула хотелось сглотнуть и сбежать, а у меня на губах играла улыбка. Повелитель духов вновь должен был доказать, на что он способен.

Лао Бай, брат мой, где бы ты ни был, увидь своего голокожего брата. Узри, как я вновь лью кровь тварей разлома. Во славу меня и моей силы. Отныне и во веки веков, сколько бы их ни было.

– Фронт и стык! – прозвучал бесцветный голос Алисы, впавшей в транс. – Идут двумя галереями! Под ними идут подземные твари – четыре… нет, пять. Глубоко идут, берегите спины. Я предупрежу.

– Слышали Морока! – Эйра встала к стене, и лёд пополз по трещинам. Вот только я прекрасно видел, что он ползёт медленнее, чем утром. Заметно медленнее. – Колючка, наверх! Отморозок, на тебе фронт! Стену держу одну. Другой не будет, так что эту – беречь!

Я занял место у левого рукава. Оно было выгоревшим и голым. Для наблюдателей – самоубийство, а для меня – место моей власти, где я могу смять даже опытного B-рангового практика. Облизнув внезапно пересохшие губы, я выпустил когти. Ядро под рёбрами лежало полное и тяжёлое, как кошель перед большой закупкой. Я знал, на что этот кошель расписан, знал до последней монеты – и знал, что к гонгу от него не останется ничего. Но мне было плевать, и эта мысль была из разряда тех, что не отменяют работу. Работу нужно делать в любом случае, а смерти тварей и разлом напоят меня силой.

Стая ударила по всему фронту разом.

Первый клин пришёл в стену – мелочь, разогнанная до дури, слепая от давления задних рядов. Лёд Эйры принял удар, спружинил и выдержал, оставив часть тварей биться в конвульсиях на острых шипах. Второй клин пришёл следом, практически без паузы, и в нём уже шли костоломы: лобовые плиты били в лёд с тупым упорством парового молота, и трещины расходились белыми молниями быстрее, чем она успевала их чинить. Она заливала их своей силой, но с каждой заплатой её лицо теряло по капле краски, и ещё немного – и она окончательно превратится в ледяную деву, жаждущую людских жизней.

Дальше время свернулось в тот особый пласт, где минуты меряются не стрелками, а трупами врагов.

Я методично работал у своей точки. Мелочь, просачивавшаяся через пепелище, умирала на перекрёстке двумя движениями: коготь под челюсть, коготь в затылок, следующая. Тело делало это само, экономно, как швея кладёт стежок, – а голова считала. Три твари в минуту через моё горло. Полтора десятка в минуту на стену. Костолом на кромке у Дэмиона каждые полминуты. Стая тратила слишком уж щедро своих членов. Как-то не по-хозяйски – и это было хуже всего, потому что так тратят только под чужую смету. Кто-то внизу уже подбил баланс и решил, что наша точка стоит всей оставшейся кассы. Вопрос лишь кто именно?

– Передышка! – крикнула Лина с верхнего сектора, когда первый накат схлынул и волна откатилась перестраиваться. Она сползла по камню на корточки, тряся отбитой кистью. – Мертвец, а у них перекуры бывают? Я бы вступила в их профсоюз, у нас условия хуже.

– У них профсоюз пожизненный. Выход только вперёд ногами.

– Так и у нас так же…

– Вот именно, Колючка.

Она хрипло хохотнула и встала обратно к сектору. Юмор висельника – единственный сорт, который растёт на защитных стенах, зато растёт сам, без полива.

В ту же передышку я глянул на кромку. Дэмион добивал подранка коротким уколом под плиту, и со спины его куртка была мокрой насквозь – а вдоль хребта, поверх мокрого, расползалось пятно потемнее. Пот так не темнеет. Тьма шла уже не из-под повязок на ладонях – из него самого. Сказать мне об этом он не удосужился и был прав. Он и его голодная тьма должны научиться жить вместе – или однажды мне придётся воткнуть ему спицу в затылок, а потом с честью похоронить. Но Отморозок сильнее, чем кажется, и он удержится. Клянусь Небом, он должен удержаться!

– Копатели под стеной! – Алиса подалась вперёд, лицо повёрнуто вниз, сквозь камень, туда, куда не смотрит ни один живой глаз. – Двое прошли! Правый угол, под опорой!

Лина швырнула тугой сгусток воздуха прямо в указанную мишень, вслепую, по одной только команде. И камень в углу вспух, лопнул, выбросив целый фонтан щебня и половину твари, похожей на слепого крота, скрещённого с лопатой могильщика. Вторую половину я достал сам, спрыгнув с бруствера прямо в пролом. Когти вошли под пластинчатый воротник, повернулись, вышли. Тварь ещё скребла лапами, зарываясь в собственную кровь. Я не стал смотреть, чем это кончится. Моё ядро питалось умирающей тварью, так зачем нервничать?

Ядро было полно, ему было некуда, и я издал гортанный звук, заставляя дух убитой мной твари разорвать остальных копателей. Подобная наглость разом сожрала у меня треть ядра. Вот почему повелитель духов ниже B-ранга обычно жалкое зрелище: нам нужна целая прорва энергии. Но сейчас это играло мне лишь на руку.

Третий накат стая положила на стык.

Я почувствовал это раньше, чем услышал: волна у соседей сменила звук. Так меняется звук пилы, когда зубья проходят кору и входят в живую древесину. Развернулся – и увидел, как по плато двадцать второй, через их латаный бруствер, через их последнюю жидкую цепь, перекатывается серое море тварей.

Их точка умирала. Второй раз за день, и на этот раз всерьёз.

– Держите фронт! – Это я уже орал на бегу, и Лина бежала рядом, оценив ситуацию. Девчонка действительно умна. – Алиса, кричи, я услышу тебя и за триста метров.

Врал, конечно. Через триста метров я не слышал ничего, кроме собственного дыхания и того, как под рёбрами тяжело ворочается сытое ядро. Но им было нужно, чтобы кто-то соврал уверенно. Командирская ложь – отдельная статья довольствия, её выдают вместе с должностью. Командир, что не врал своим солдатам, обычно не живёт долго.

Галерея между точками на этот раз почти пустовала – всё живое стянулось к точкам, и те полдесятка отставших тварей, что попались нам на дороге, мы прошли не сбавляя шага: я резал нижних, Лина плетью снимала со стен верхних, и на бегу это выходило у нас уже слаженно, как у пары, которая протанцевала вместе не первый сезон. Дрянной сезон. Дрянные танцы. Зато партнёрша надёжная, хоть и внешне не в моём вкусе, – люблю длинные волосы у женщин.

Плато двадцать второй встретило нас хаосом того сорта, который уже нельзя организовать. Их строй лопнул, и теперь им оставалось лишь пережить ситуацию или эвакуироваться, но эти дворянчики знали, что эвакуация – это позор. А смерть лучше позора.

Кто-то пятился к тыловой стене, волоча за собой раненого. Кто-то просто пятился, и по тому, как он держал оружие, было ясно, что для турнира он кончился, что бы ни решили егеря. Их капитан, парень с перетянутым бедром, стоял в центре развала и кричал команды, которые никто не выполнял. И самое поганое – не потому, что не хотели или команды дерьмо. Просто потому, что каждый дрался со своей тварью, а на своей войне чужих команд не слышно.

На осевшем бруствере, в том же месте, что и утром, – будто у судьбы кончилась фантазия – стоял Рольф и рубил тесаком всё, что лезло через камень. Перетянутые рёбра, разбитая бровь, а он всё на ногах – лишь из чистого упрямства и злобы. Он держал кромку один и держал её так, словно у него был к ней счёт.

– Лина, на тебе тыл, гони их к стене! Крампф! – Он не обернулся, только сместился, освобождая мне место слева. Буквально полшага, но мне хватило. – Уводим твоих! Точка потеряна!

– Знаю! – Голос у него был ровный и мёртвый. – Очередь отхода знаю тоже! Сначала Юрген, он не ходит! – Крампф не бросает своих раненых. Абсолютное ледяное спокойствие парня поражало. А где тот азартный идиот, что бьёт техниками в чужие защитные стены?

Мы работали как комбайн смерти и слов на это не тратили. Я резал, Рольф рубил, Лина техниками выкашивала коридор, по которому двадцать вторая утекала к тыловой стене, – те, кто мог идти, тащили тех, кто не мог. Костолом вылетел на меня из пролома, и я уже понимал, что не успеваю развернуть корпус после предыдущей твари, – и не успел бы, если бы Рольф не вбил ему тесак в глазницу по рукоять, приняв разгон плиты на себя. Его смело вместе с тесаком. Он встал. Медленно, словно зомби, поднятый плохим некромантом. Выглядело это откровенно ужасно – так, по частям, встают, когда тело уже проголосовало против, но воля говорит делать. И он встал и даже нашёл, чем сплюнуть. Кровавая юшка упала на землю, когда он поморщился от боли.

– Квиты, – выдохнул он.

– Считать будем после гонга.

Юргена, того самого парня, лежащего без сознания, которого они прикрывали ещё утром, – выносили последним. Я шёл рядом три шага, и мне хватило одного, чтобы дать диагноз: серые губы, дыхание через раз, живот твёрдый, как доска, и характерный восковой оттенок, который целитель узнаёт быстрее, чем родная мать. Внутреннее кровотечение, часов шесть как. Утром его можно было собрать за четверть часа и десятую долю ядра. Сейчас – только высшей техникой: войти в брюшину вслепую, сшить сосуды нитями силы, перелить в него силы столько, сколько он растерял по капле за эти часы. Три четверти ядра, если повезёт. Если не повезёт – то всё. И часа два работы, которого у меня не было, потому что через полчаса, самое большее, стая соберёт последний кулак – и встречать его придётся полусотней душ, каждая из которых будет пить из того же ядра.

Арифметика была простая и подлая, как всё, на что война обращает свой взор. Отдай я своё ядро чужому умирающему – и к штурму я выйду пустым, а значит, мой мёртвый гарнизон просто разбежится. И тогда носилки понадобятся всем: Эйре, Лине, Дэмиону, Алисе. Слепой девочке в нише, которая обещала не проситься в эвакуацию.

Военный лекарь называет это сортировкой. Слово гладкое, обкатанное тысячами языков специально для того, чтобы им можно было говорить и не давиться.

Я сделал единственное, что мог себе позволить по средствам. Поравнявшись с носилками, я споткнулся – устало, неловко, как спотыкается загнанный мальчишка, – и, ловя равновесие, на долю секунды прижал ладонь к его виску. Капля. Одна капля силы, тонкой иглой в болевые узлы, – не лечение, даже не его тень. Просто теперь он не чувствовал, как умирает. Всё, что я мог дать ему за цену, которую мог заплатить, – это отсутствие боли.

– Смотри под ноги, – буркнул тащивший носилки боец.

– Смотрю, – сказал я и пошёл дальше.

Целитель считает не спасённых. Целитель считает тех, мимо кого прошёл. Так меня учили, и учили правильно. Просто забыли сказать, что делать с этим счётом, когда он сходится. Ну, все, кроме господина Гэ, да хранит Небо его душу. У того всегда был ответ на такие вопросы: хреново, парень? Напейся. Это не последний труп на твоих руках. Вино там, а мне нужно ещё в ночной обход.

– Уходим! – Я сдёрнул Лину с бруствера. – Ваша точка снята, парни. Живите с этим.

Обратный путь по галерее мы прошли на остатках дыхания, и галерея нас пощадила. Всё, что в ней жило, уже стянулось к нашему горлу. Точка четыре держалась. Слово «держалась» стояло на ней, как пьяный на льду: стена Эйры оплыла до половины роста, верхний сектор уже не мог сдержать лёгких прыгучих тварей, а на фронте…

На фронте заканчивался Дэмион.

Я увидел это с двадцати шагов и окончательно осознал с десяти. Копьё в его руках ещё ходило, но плёнка тьмы на лезвии больше не была плёнкой. Она снова превратилась в тот жуткий серп, и теперь эта тьма стекала с лезвия на руки, с рук на плечи, охватывала его серой изморозью, и изморозь густела на глазах. Он не звал её. Она шла сама. Однажды открыв путь тьме, ты будешь вынужден жить с ней вечно. Выживем, парень, и я научу тебя, как ты сможешь её контролировать.

– Кросс! Контроль, твою мать!

Он повернул голову. Глаза были ещё его, но уже не совсем. В его зрачках виднелись чёрные снежинки, которые пытались заполнить весь глаз.

– Не… закрывается, – выговорил он сквозь зубы, и между зубами тоже было серое. – Она не рвётся наружу. Она… одевается.

Тьма легла на него доспехом, как в момент ранения Алисы.

Она стекла по плечам, охватила грудь, срослась с ледяной коркой, которой он привык укреплять предплечья, – и лёд с тьмой сплавились в одно, чешуйчатое и матовое. Свет это новое не отражало. Свет оно ело. Твари, лезшие на кромку, шарахнулись – и это твари разлома, которых днём не испугал даже огонь. Из-под нового доспеха Дэмион посмотрел на собственные руки, и я увидел в этом взгляде ровно пополам восторга и ужаса, и не взялся бы сказать, чего на волос больше.

– Не подходи к нему! – Лина дёрнулась было к кромке и встала, наткнувшись на мой голос как на стену.

– Работай, Отморозок, – сказал я Дэмиону. Спокойно, как говорят человеку, стоящему на карнизе и думающему – сделать шаг или нет. – В вашей паре ты главный. Ты командуешь. Повторяй за мной: моя.

– … Моя.

– Моя воля, моя сила, моя власть!

– Моя. – Голос выровнялся на третьем слове. Копьё ударило, и тварь на кромке умерла быстрее, чем положено умирать от льда. – Моя!

Держись, Отморозок. Разбираться с таким мы будем ночью, если доживём, а пока пусть зверь поработает с тобой в одной упряжке. В моём старом мире за такой доспех благородные дома резали друг друга поколениями. Здесь он достался восемнадцатилетнему парню – и парень пока держал его, а не наоборот. Пока.

И тогда стая разыграла последнюю карту…

Глава 17

Из основного ущелья, наплевательски давя своих же детёнышей, двигалась матка. Вожаки в целом не щадят своих, если те встали у них на пути, а тут и тем более.

Я почувствовал её раньше, чем увидел. Тяжёлая аура твари, которая готовилась стать альфой этого разлома. Молодая, но с памятью тех, кто был до неё, и сейчас послушные её воле твари выстраивались в боевые порядки. Так в предвкушении вздрагивает оркестр, когда дирижёр поднимает палочку. И сейчас они ожидали, что она взмахнёт дирижёрской палочкой и начнётся симфония смерти.

Несмотря на молодость, тварь была крупная, с раздутым горловым мешком и безжалостными глазами опытного генерала. Она весь день тратила жизни своих подчинённых. Каждая из которых была отдана, чтобы понять, куда бить, и теперь матка выводила на нашу точку остаток сил. Всё, что было у стаи, собралось в единый боевой кулак. В таких случаях командиры разрешали своим бойцам выпить и помолиться. Потому что знали, что шансов нет. Но у нас они были, и вся эта мерзость сдохнет, не будь я Божественный Доктор!

– Стена не выдержит их атаки, – спокойно сказала Эйра. В её голосе не было паники. Скорее он был похож на голос инспектора, что зачитывает опись. – Мой предел – минуты полторы, но, глядя на них, скорее меньше.

Ледяная королева готова была дать нам полторы минуты, а потом достать клинок и готовиться уничтожить врага или сдохнуть. Настоящая внучка господина Цао Два Ножа, такая же безжалостная. Я оглядел свой фронт: оплывшая стена, пробитый верх, Дэмион в доспехе, что сочился голодной тьмой, Лина с плетью в одной работающей руке, Алиса в нише – прямая, бледная, с лицом, повёрнутым сквозь камень туда, где строилась наша смерть.

Живая половина армии сделала всё, что могла. Эти дети реально хороши, но настала пора показать, на что способны повелители духов. Небо, как же я скучаю по своей силе.

Я упёрся ладонью в бруствер, и со стороны это выглядело как смертельная усталость, и наполовину это и вправду была усталость, а потом, прикрыв глаза, прокусил губу и потянулся к ядру. Живая кровь повелителя, наполненная его энергией, – лучшая награда для духов. И сейчас она была той самой морковкой, которая заставляла бежать осла.

Окровавленные губы беззвучно шептали слова древнего ритуала, в которые вливалась энергия моего ядра. Мне не надо было просить, чтобы отдать приказ. Я знал, что они выполнят, и отныне я приказывал, и приказ ушёл вниз по моим глифам, вплавленным в глубь стены. А те, словно резонаторы, ударили по мёртвой стае, что стояла.

Приказ был прост: придите. Восстаньте. Убейте всех – и будете свободны!

Изнанка выдохнула, и астрал заискрился для тех, кто мог видеть, а таких, я в этом был почти уверен, тут не было. Тот же Хромой и его сын точно не могли, их астрал уходил в совершенно другую сторону при развитии. Мне же лучше.

Воздух над выгоревшим ущельем дрогнул, как дрожит он над раскалённым камнем, только это был не жар, а мёртвый холод. Температура упала разом, не прошло и удара сердца. Изнанка разлома отдавала то, что держала под пеплом, и отдавала неохотно, со скрипом, как скупец отсчитывает долг, который не может не заплатить, но как же не хочется расставаться с деньгами. Я почувствовал, как натянулись нити от моих глифов, как отозвался каждый якорь, вплавленный в стену, – и кровь на прокушенной губе стала сладкой. Духи приняли плату, и мои губы искривились в жестокой усмешке.

Небо, как же я скучал по этому. По этой секунде перед первым шагом сонма подчинённых духов, когда воздух густеет, а по твоим жилам вместо крови идёт чистая власть. Вся моя жизнь была квинтэссенцией нашего ремесла, и каждый раз, когда ты призываешь свои легионы, он ощущается как первый. Не важно, призываешь ты десяток пленных духов или бесчётные полчища. Руки подрагивали, и, клянусь пятью преисподними, совсем не от усталости.

Из мёртвого ущелья, из пепла, в котором не осталось ничего крупнее спёкшейся кости, в тыл наступающей стае вышла моя армия.

Первым шёл вожак. Гигантская голова-молот, горбатая туша, что даже в виде духа выглядела массивной и смертельно опасной. Ещё недавно он ломился сквозь собственную пехоту к моему горлу, а теперь шагал в обратную сторону, и живая стая пятилась от него раньше, чем поняла почему. Тваринное чутьё намного вернее тваринных мозгов. Оно орало им: бегите. Мозги отвечали: это же наш. Пока они спорили, мой строй вошёл в их ряды, как входит коса в некошеный луг.

Живые не увидели строя. Живые увидели, как задние ряды стаи встали. Как по хребтам прокатилась судорога. Дух-костолом разбежался и вбил лобовую плиту в бок живому соседу. Раздался влажный хруст сломанных костей, что бывает, когда наносят удар с оттяжкой, со всей дурной мощью, которую монстр при жизни тратил на нашу стену.

А потом твари начали вопить. Смерть не страшит тварей разлома, и они рычат от ярости, когда их убивают. А вот когда они осознали, кто за ними пришёл, они поняли. Разница между этими криками – как между болью и ужасом, и слышать этот взрыв безумной какофонии было для моих ушей словно слышать священный хорал в чертогах храма Вечного Неба.

Я смотрел на работу своей армии, и внутри меня пело. И песнь эта была грубой и злой, песнь крови и смерти, которую поют выжившие ветераны, утопившие врага в крови, после кувшина-другого, распитого с братьями в казармах. Мои духи безупречно следовали приказам, так что любой живой командир удавился бы от зависти. Старый мясник во мне ставил высшие баллы, а мальчишка, которым я не был уже две сотни лет, просто скалился во весь рот, и хорошо, что в предзакатных сумерках этого никто не видел. Вожак-молот шёл по прямой, как лом сквозь тонкий наст льда, и там, где он проходил, стая переставала быть стаей и становилась фаршем под невидимым прессом. Костолом попытался встретить его плитой – сработали вбитые при жизни рефлексы, – и плита провалилась в пустоту, а потом что-то взяло костолома поперёк хребта и сложило пополам. Углом, в который живые не складываются. Мелочь металась между мёртвыми, как метались бы люди между привидениями собственных дедов, и мои солдаты собирали её без спешки и без злобы. Мёртвым не за что злиться. Мёртвые просто работают. А в управлении духами мёртвых я готов спорить с любым некромантом высшего круга.

В прошлом мире за такое зрелище генералы платили бы городами. Здесь его смотрел один зритель, и этот зритель был поистине доволен.

Стая, которую сутки вели в бой одной волей, за полминуты стала толпой. Толпа в узком ущелье – это уже не войско. Это давка на пожаре, где огонь идёт изнутри.

Работайте, мои хорошие. Рвите. Свобода ждёт, и она близко.

И я не врал им, вот что смешное. Якоря могли держать этих ребят в смирном карауле хоть сутки – караул дёшев, знаки кормятся сами, подпитываясь в пассивном режиме. Но бой – это совсем другое дело. Мёртвые в бою пьют из повелителя, как смертельно раненые пьют воду: жадно, не спрашивая у лекаря, можно ли им. Они всё знают сами, но их суть говорит, что вода – это жизнь. Каждый приказ выжирал проценты моего ядра. Каждый манёвр обходился ещё дороже, но больше всего потреблял вожак, что пил мою силу за пятерых, как и положено тяжёлой кавалерии. Этой армии у меня было на минуты, и никакая воля этого не изменит. Поэтому я и пообещал им свободу.

Умный повелитель всегда обещает то, что не сможет не отдать.

Я ощущал, как проценты ядра стремительно уменьшались, и не помогала даже энергия разлома и сила смертей тварей.

Полное, налитое до звона – оно опустошалось толчками, как пробитая бочка. Восемьдесят. Семьдесят. Мой зверь под рёбрами, ещё утром сытый и ленивый, пахал теперь на износ и выл от жадности: копить он любил, а тратить попросту ненавидел, и каждая утекающая капля отдавалась под рёбрами злым голодным спазмом. Терпи, обжора. Знаю, что больно. Знаю, что жалко. А теперь заткнись и работай – мы с тобой сегодня платим за жизни четверых из моей команды, а за такое я всегда платил не торгуясь. Шестьдесят. Звон в висках стих, на его место поднялся знакомый подвальный холод. Он шёл прямо от пяток вверх по всем каналам.

Пятьдесят. Я стоял, опершись о бруствер, изображал смертельно уставшего командира, при этом я и был смертельно уставшим командиром. Одно другому никогда не мешало.

– Свет всемогущий… – Лина вжалась в бруствер. Лицо у неё было цвета пепла. – Они… они же своих… Мертвец! Как ты и говорил! Взбесились! Как ты утром и говорил!

– Говорил, – согласился я. – Главное – не подставляйся под удар, пусть жрут друг друга. Бешеная стая опаснее умной: умной есть что терять, а эти хотят лишь выжить. И на цену им плевать.

Врал, разумеется. Дважды в одной фразе. Стая не взбесилась, и опасна она была только самой себе. Но ложь, сказанная скучным голосом посреди боя, превращается в показания очевидцев быстрее любой правды. А очевидцев хватало: сверху, ниже обычного, кружила егерская птица, и я почти видел, как за её глазами кто-то очень внимательный строчит в планшет. Пиши, служивый. «Раскол в стае». Так и запишем.

Команда смотрела на бойню каждый по-своему, и это чтение стоило отдельной минуты. Эйра включила свой режим тактического командира и уже прикидывала, что этот подарок Неба означает для обороны. Давление на стену упало втрое, и её лёд наконец догнал трещины. Дэмион смотрел слишком внимательно и задумчиво. Отморозок единственный из всех знал, чем пахнут мои фокусы, и сейчас складывал в голове то, о чём спросит ночью. Пусть складывает, он всё равно не поймёт, что тут происходило, а на плохо поставленный вопрос я отвечу по-своему. Алиса сидела в нише, повернув лицо к ущелью, и была единственной на этом ярусе, кто видел бой таким, каким он был.

Об этом я предпочитал пока не думать. Список дел и вопросов, отложенных «на потом», был и так слишком большим.

Сорок процентов.

Матка поняла всё куда раньше своей стаи. На то она и матка.

Я видел, как она встала посреди наката астрального войска и повела своей тяжёлой башкой по ущелью, читая рисунок боя. Ей хватило трёх ударов сердца, чтобы всё осознать. Мёртвые не устают. Мёртвые не боятся. Мёртвых нельзя перекупить страхом, потому что всё страшное с ними уже случилось. Любой генерал, доживший до седин, знает этот расклад наизусть: когда бой нельзя выиграть, его надо избегать. Если же такой возможности нет, то следует отступить, а эта тварь была не глупее старых генералов.

Она развернулась и пошла вниз. Тварь не бежала, а спокойно двигалась, словно у неё было то, что люди называют достоинством. Если это слово применимо к туше с раздутым горлом, давящей по дороге собственную мелочь, которая металась и не понимала, почему мамаша уходит. Старая школа гласила: армия – расходник, генерал – актив. Где-то я это уже видел. Много раз и в основном у людей.

На самом краю ущелья, перед тем как нырнуть в тёмное горло, она остановилась. Всего на один удар сердца. И повела своей башкой в мою сторону. Она читала не глазами, глаза у таких тварей – вспомогательный инструмент, а всей своей чуткой шкурой, всей памятью поколений, что жила в ней. Она не могла видеть мой строй. Но она чуяла руку, которая им водила, так же ясно, как я чуял её саму, – две твари одного ремесла всегда находят друг друга поверх любого камуфляжа.

Тварь меня запомнила.

И от этого её взгляда-не-взгляда во мне поднялась весёлая злость. Горячая и хищная, почти радостная, от которой закипает кровь в предвкушении. Ах ты ж тварь. Умная и расчётливая тварь. Ты сожрала сутки наших жизней, выпила Эйру досуха, чуть не забрала Отморозка, а теперь уходишь, бросив армию подыхать? Нет уж. Так просто между нами не закончится. Клянусь Небом, рано или поздно ты сдохнешь.

Хорошо, что запомнила ты меня, тварь, ведь Божественный Доктор тоже запомнил тебя.

Я проводил её взглядом и не послал следом никого. Тридцать процентов, и они стремительно утекали. На погоню не было ни сил, ни времени, а такие долги изнанка помнит и без напоминаний. Изнанка – и я.

Остаток был уже не боем, а финальной уборкой. Часть тварей мы выбили с бруствера, часть додавил строй, часть просто бежала, теряя разум и направление. Дэмион работал словно оживший механизм, и его копьё ставило точки в чужих биографиях, а доспех из голодной тьмы не пытался артачиться, видя, что его сегодня накормят досыта. Эйра берегла остатки стены, выжимая из себя силу по капле.