Текст книги "Беспощадный целитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Константин Зайцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Третья волна поднялась из глубины раньше срока – гул пошёл через двадцать минут, сильнее прежнего, и в этом гуле уже слышалось что-то тяжёлое и костяное, идущее позади мелочи, как таран за пехотой.

– Приготовились! – Эйра встала к стене, и лёд потёк по трещинам. – Держим горло, работаем по…

– Стойте. – Голос Алисы разрезал команду поперёк, и от этого голоса у меня похолодела спина раньше, чем дошёл смысл. Она стояла в нише, вытянувшись, и лицо её было повёрнуто не к нашим галереям.

Влево. На триста метров влево.

– У соседей, – сказала она бесцветно, тем самым голосом, которым дар говорит сквозь неё. – Стена упала. Слышу – камень вниз, много… и крик. Они кричат, Мертвец. Там прорыв.

Я обернулся. В прямой видимости, через провал галерей, точка двадцать второй тонула: серый поток перехлёстывал через осевший бруствер, строй лопнул, кто-то уже пятился к тыловой стене, и на самой кромке этого развала, спиной к камню, огрызалась мечом одинокая белобрысая фигура.

Их прорыв – мой левый фланг. Триста метров, и волна, сожрав их точку, покатится к нашей, уже разогнавшаяся, и остановить её будет куда сложнее.

А ещё там, спиной к стене, умирал человек, которого через неделю мне полагалось убить самому…

Глава 14

Решение созрело за удар сердца, ровно за столько, за сколько и должны созревать решения, от которых зависит, кто доживёт до заката. Каждое такое решение навсегда впечатывается в сознание принимающего, и слава Небу, что я не настоящий восемнадцатилетний пацан. Мой разум уже проанализировал всё и принял решение.

По факту это выбор без выбора, о чём мало кто понимает. В отличие от остальных, мне отлично известно поведение тварей. Между нами каких-то жалких триста метров. Волна, сожравшая точку двадцать второй, докатится до нас разогнанной и ещё более злой от попробованной крови. Она пойдёт с фланга, где у меня заложен единственный козырь, который жалко тратить на разогревочный бой. Значит, гасить надо там, у соседей, пока их мясорубка не превратилась в наш трамплин. А ещё там, спиной к камню, дрался человек, чья смерть сегодня обошлась бы мне дороже его жизни: мертвец не выходит на дуэль, а без дуэли долг между нами повиснет навсегда. Он должен умереть от моей руки, ведь острый язык с лёгкостью скажет, что именно из-за меня он погиб, потому что я испугался и отдал его тварям. В целом мне, конечно, плевать, но из-за сраных клятв мне придётся нарабатывать репутацию.

Так что это было не благородство, а банальная арифметика старого царедворца.

– Эйра – точка твоя! – Я уже затягивал ремень на предплечье Лины, поверх свежей повязки. – Держите горло, в левую галерею не отступать ни на шаг, что бы ни лезло оттуда. Кросс, ты на острие, держи их как хочешь, но удержи. Морок, на тебе общий контроль ситуации. Мы с Колючкой к соседям. Снимем давление и тут же вернёмся.

– Принято. – Эйра не потратила и секунды на спор, только мгновенно оценила моё состояние и, не увидев во мне ничего, что её бы напрягло, кивнула со словами:

– Не задерживайтесь.

– Почему я? – Лина уже бежала рядом, к пролому в боковой галерее, и голос её подпрыгивал в такт шагам.

– Потому что у тебя стихия воздуха и ты самая быстрая из них. И потому что ты единственная, кроме меня, кто сейчас может легко бежать. Дэмион и Эйра в паре намного эффективнее, чем если эту связку разбить.

– Логично. – Она сглотнула. – А почему мне страшно?

– Потому что ты умная. Страх – это топливо. Работай вторым номером и держись рядом. Я обещал, что просто не будет, Колючка. – Ответом мне был едкий смешок, но важно было другое. Она была готова к бою, и ей это нравилось. Небо мне благоволит, раз моя команда состоит из таких психов, их нужно просто немного обучить до приемлемого уровня.

Галерея между точками встретила нас тварями, и твари эти были крайне разные. Изнанка вообще не любит однообразия в вопросах чужой смерти.

Понизу шёл жидкий ручеёк отставшей от волны мелочи, и его мы проходили, не сбавляя шага: я резал нижних на бегу, когти входили и выходили, как игла швеи. А вот сверху галерея жила своей жизнью. Я почуял их раньше, чем увидел, – по запаху, кислому и старому, как нежилой погреб: под сводом, вцепившись крючьями в камень, висели гроздья тварей-прыгунов, плоских, серо-каменных, неотличимых от породы, пока не шевельнутся. Эти не бегают за добычей. Эти ждут, когда добыча пробежит под ними, и падают – беззвучно, всем весом, крючьями вперёд.

– Верх! – рявкнул я, и Лина поняла с полуслова.

Острые как бритва ветряные лезвия ушли вверх веером, хлёсткими дугами, и первая гроздь осыпалась с потолка недозревшей: твари падали уже рассечёнными, шлёпаясь о камень мокрыми звёздами. Вторая гроздь успела прыгнуть – я принял одну на разворот когтей, распорол в воздухе, вторая промазала на ладонь и лопнула под каблуком Лины, третья вцепилась крючьями мне в наплечье и умерла раньше, чем начала жевать. Дрянные твари, слабые и хлипкие, но в темноте, если ты их не чуешь, именно такие и собирают самую обильную жатву среди самоуверенных.

Тридцать секунд. Сорок пять. На минуте десять мы вывалились из пролома на плато двадцать второй – прямо в развал их обороны.

Точка тонула, и теперь, вблизи, стало видно почему.

Бруствер не осел сам, его сломали, и, в пику им, сделали это не мы. В серой массе мелочи работали твари покрупнее, каких на нашем перекрёстке ещё не было: приземистые, широченные в кости, с лобовой плитой вместо морды.

В моём мире их звали костоломы, и выглядели они как угодно, важна лишь их суть. Такие твари напоминают агрессивных баранов, что с разбегу врезаются в новые ворота. Только эти, в отличие от баранов, ещё хотели убивать, поэтому им было плевать на препятствия, и они раз за разом, как живые тараны на минималках, летели в защиту – и кладка бруствера сдалась им в двух местах. Через проломы текла мелочь, а поверх этого хаоса, с уступа над плато, свистела тварь-дирижёр. И это мне не нравилось ещё больше, ведь эта мелкая, вертлявая тварь с раздутым горловым мешком сидела вне досягаемости и короткими свистами гнала стаю волнами. У этих нет мозгов, но очень чувствительная аура, которой настоящий кукловод пользуется словно ретранслятором и направляет атаки подчинённых туда, где тонко, где дрогнули защитники. Ненавижу стайных тварей, но куда больше я ненавижу тварей типа улья. Когда матка С-ранга начинает думать за всех – это серьёзная проблема и для опытных бойцов, что уж говорить о подростках.

У тыловой стены сбились в кучу трое – один без сознания, двое прикрывали, и прикрывали уже на голом упрямстве. А на левой кромке, в кольце окружения, дрался Рольф. Он работал коротким тесаком из чистой энергии и разбитым металлическим щитом, которому осталось буквально пара ударов, и земная сталь окончательно падёт перед силой разлома. Кровь заливала половину лица, и по тому, как он ставил ноги, я видел: счёт пошёл на десятки секунд.

– Лина – тыл! Снимай с троих, гони к стене! – Я уже шёл в кольцо.

Врубаться в свалку с ходу – дурная привычка, от которой отучают первые же шрамы, поэтому я вошёл правильно. С разбегу я зашёл в спину потока, там, где твари не ждут мяса. Первую вскрыл от крестца до загривка, вторую взял за костяной воротник и развернул в третью, четвёртой достались оба когтя в горловую щель. Кольцо вокруг Рольфа лопнуло с той стороны, откуда не должно было, и твари засуетились, не получив вовремя команду. И мне хватило десяти секунд, чтобы Рольф остался относительно целым.

А потом я занялся ретранслятором.

Дирижёр сидел на уступе в добрых пятнадцати метрах и был уверен в своей недосягаемости ровно до того мгновения, когда моя рука нашла на земле обломок чужого копья. Всё произошло в доли мгновения, я даже не думал – лишь тело работало само. Подхватить, вскинуть, разворот от бедра, выдох – и свист над плато оборвался мокрым хрустом. Эффект пришёл через три удара сердца, зато весь разом. Стая, лишённая командира, рассыпалась из строя в кашу. Костоломы забуксовали, тряся своими огромными головами и не понимая, куда бежать. Волны мелочи столкнулись друг с другом, и оборона двадцать второй, получив вместо дирижированного штурма бестолковую свалку, наконец задышала снова.

Когда всё, что визжало вокруг белобрысого, легло, он стоял, качаясь, упираясь тесаком в камень, и смотрел на меня одним глазом. Второй заливала кровь из рассечённой брови.

– Ты… – выдохнул он.

– Стоять можешь?

– Стою…

– Тогда стой у стены и не мешай мне, Крампф. – Я уже разворачивался к основному потоку. – Спросить тебя за твой поступок я спрошу после турнира, а пока смотри, на что способны те, кто отличается от тебя…

Дальше была стандартная работа мясника. Небо, как я её не люблю, но знаю не хуже целительства. Лина, следуя инструкциям, экономно вырезала простейшими техниками коридор к тыловой стене и стащила туда всех живых, а я запер осевший бруствер собой, и мы держали этот проходной двор ровно столько, сколько потребовалось уцелевшим из двадцать второй, чтобы вспомнить, что у них есть руки и воля. Постепенно они выдохнули и вернулись в строй. Раз за разом в тварь влетала их техника. Давление на плато спало: волна, потеряв лидера и поняв, что на лёгкую добычу тут можно не надеяться, начала перетекать дальше по ярусу.

Уцелевшие смотрели на меня со странной смесью ужаса и надежды, в разных пропорциях на своих лицах. Что за псих, влез их спасать, рискуя потерять свою точку? Зачем этот псих пришёл? Их официальный капитан, парень с наспех перетянутым бедром, сумел выдавить «спасибо» и не сумел посмотреть в глаза. Я не стал ему помогать ни с тем, ни с другим: благодарности мне были нужны ещё меньше, чем их страх, а времени не было ни на то, ни на другое.

Перед самым отходом я поймал взгляд Рольфа и сказал то, что должно было дожить в нём до конца турнира:

– Держись до заката, Крампф. Ты мне нужен живым и здоровым – я не дерусь с полудохлыми щенками. Это крайне скучно, мне надо взять с тебя много. А за свою подругу я спрошу с тебя по полной.

– Уходим! – Я сдёрнул Лину с бруствера. – Держитесь сами, у вас снова есть точка!

Обратные триста метров дались куда тяжелее, несмотря на то, что моё ядро постоянно пополнялось. Небо, если раньше я сетовал на твой произвол, то прости. Ты дало мне лучшее оружие, о котором только может мечтать такой, как я. Ну, если не считать, конечно, моих старых возможностей и Лао Бая рядом.

Глядя на то, что к нам двигалось, мне хотелось выругаться матом. К нашей точке шёл авангард тварей. Молотоголовые твари были уменьшенной копией костоломов, что стая использовала в качестве таранов. Ублюдки были мне по пояс, с мощной защитой черепа, только куда резвее своих старших товарищей. Они шли парами, разгонялись по стенам, отталкиваясь от них, как пловцы от бортика, и били с непредсказуемых углов. Первый удар я принял в подставленное предплечье и криво порадовался, что успел напитать силой доспех духа. Без него плита смяла бы рёбра, как жестянку. Когти вошли твари под плиту снизу, в мягкое горло, и дальше мы с Линой шли, используя тактику кочевников, охотящихся на скот. Она плетью захватывала тварям ноги, сбивая их разгон и роняя со стен на середине дуги, а уже я добивал пытающихся подняться тварей. Пять пар. Шесть. На седьмой галерея кончилась, и мы вывалились к своим за минуту до основного гула, и Эйра встретила меня одним взглядом, в котором уместился весь доклад. Стена держится, все живы, и движение по второму коридору. Не успели мы отдышаться, как раздался голос Зрящей, впавшей в аналитический транс.

– Он идёт левой, – сказала Алиса из ниши, не дожидаясь вопроса. Голос дара, ровный и бесцветный. – Большой. Под ним мелочь, много. Земля дрожит от них, а не от него.

Небо, ну вот опять. Всё как по заказу. Обходной волне скормили дорогу через левую галерею ещё утром – и теперь по этой дороге, в моё узкое горло, подготовленное мной заранее, шёл малый вожак со своей свитой.

– Эйра. По моей команде гасишь стену в левом горле и уводишь всех за бруствер. Всех, значит всех. Отморозок, тебя это тоже касается. Из галереи не высовываться, глаза лучше прикрыть и не смотреть на свет, можете испортить зрение на пару дней.

– На какой свет? – начала задавать вопросы Лина, не понимая, о чём я говорю.

– На тот, который сейчас будет. – Моя ухмылка источала столько злой ярости, что она отшатнулась, а Эйра посмотрела мне в глаза, но увидела там лишь настоящего меня.

Стая с двух сторон разом. Слишком грамотно для тех, кто идёт без командира.

По фронту, на бруствер, пошёл отвлекающий накат: мелочь вперемешку с костоломами, и эти лобастые твари с разбега били плитами в ледяную стену Эйры так, что трещины расходились по льду белыми молниями быстрее, чем она успевала их заливать. Дэмион встал в самый горячий пролом и работал там один за троих: копьё с тёмной кромкой снимало костолома за костоломом точным уколом под лобную плиту, но на место каждого снятого продавливалось двое, и я видел, как у Кросса дрожат плечи от чистой механической усталости мышц, которым никто не объяснил, что сегодня отдыха не будет. Лина с перевязанным плечом держала верхний сектор одной рукой. Алиса из ниши шептала вектора атак не переставая, и её голос сел почти до хрипа.

А в левое горло тем временем текла основная армия тварей. И без подарка неизвестного мы бы не смогли её остановить, тут нужно быть честным.

Они пошли плотной стеной. Сначала мелочь, серой рекой, забивая горло собой, а за ней, проламываясь сквозь собственную пехоту, шло оно: горбатая туша в костяной броне, с головой-молотом, каждый шаг которой отдавался в подошвы. Фронтальный накат был разменной монетой. Стая платила мелочью за то, чтобы мы не смотрели налево. Умная стая, слишком умная для молодой стаи. Но клянусь Небом, сейчас я вам покажу, что значит соревноваться в уме со мной!

Я стоял у горла с фальшфейером в опущенной руке и ждал, и это ожидание стоило мне дороже всего боя: за спиной трещал лёд, хрипела Алиса, глухо бухали плиты о бруствер – всё во мне требовало обернуться и помочь, и я держал это «всё» за горло так же крепко, как фальшфейер. Рано. Ещё рано. Я подпустил реку до второй закладки. До третьей. Мелочь уже выхлёстывала из горла, таран вбил себя в самую узость, в теснину между жилами слезы печей…

Фальшфейер зашипел в моей руке и ушёл по дуге точно в первую закладку.

Состав занялся лениво, как ему и было положено. Лёгкое пламя было больше похоже на чуть горящую жёлтую лужу. А потом пламя лизнуло первую жилу минерала.

Мир побелел.

Из горла галереи ударило даже не пламя, а скорее истинный свет. Плотный, как вода из прорванной плотины, и следом пришёл звук, вернее, давление звука, от которого присели все, включая меня. Слеза печей пила огонь и отдавала сторицей: закладки срабатывали одна за другой. По цепи из моих насечек узкое горло на глазах превращалось в то самое короткое злое солнце из горняцких баек моей молодости. Внутри этого солнца что-то ещё двигалось, толкалось, ломило вперёд – а потом перестало.

Низкий, недоумевающий рёв вожака оборвался на верхней ноте.

А потом по мне словно ударили молотом.

Их было слишком много. Души тварей, что должны были уйти, но их держали мои знаки. Много, очень много – мелочь, средние, вожак, вся обходная волна разом, и все они умерли за неполные полминуты внутри моего узора, внутри якорей, вырезанных по светлым жилам, и ни одна из этих смертей не ушла в изнанку. Ядро приняло первый водопад и задохнулось от энергии, выплёскивая её в моё тело, которое не могло её удержать. Лишь боль от рывка множества душ позволила мне удержать своё сознание и перенаправить поток. Перед моим мысленным взором чертился один знак за другим, а на моём лбу горел символ девяти небес, говорящий, что для этих мертвецов именно я теперь единственный император и лишь я могу дать им покой.

Среди кружащегося пепла духи тварей стояли на своих собственных телах. Даже не совсем телах – там остались лишь спёкшиеся с камнем кости. Безмолвные, послушные твари, подчиняющиеся лишь моей воле. Десятки тварьих душ, удержанных якорями, и все они, все до единой, были повёрнуты ко мне. Они ждали приказа. Я повёл рукой, и строй беззвучно качнулся следом, как качается трава под ветром, которого никто, кроме меня, не чувствовал.

Мысленный приказ – и они выстроились в боевой порядок, нужный мне, и теперь первой шеренгой этого строя, на голову выше прочих, стоял вожак. Смерть не убавила ему массы. Душа держала форму тела, горбатую, тяжёлую даже в бесплотности, и голова-молот была повёрнута ко мне с той же безмолвной готовностью, что и у мелочи. Минуту назад эта туша ломила сквозь собственную пехоту, чтобы добраться до моего горла. Теперь она была моей пешкой. В изнанке есть своя справедливость, только работает она лишь для сильных. Старый шаман хорошо учил меня, говоря о том, что из тварей разломов нельзя делать слуг – лишь рабов.

И теперь под моей рукой был целый гарнизон рабов. Мой безмолвный гарнизон, козырь, о котором не знала ни одна живая душа на этом ярусе, – потому что все живые видели сейчас только пожар. Красивый и страшный пожар, удачливый до неприличия: повезло парню с горючим составом, повезло с породой, бывает же такое на изнанке. Сразу видно удачливого ублюдка.

Высоко над точками, в отсветах догорающего горла, кружила егерская птица. Пусть смотрит, как кружится пепел. Даже Хромой не сможет увидеть мою армию, слишком в другую сторону развивался его астрал.

– Это… – Лина высунулась из-за бруствера, и лицо у неё было цвета пепла в горле. – Это и был твой сюрприз⁈

– Сюрприз? Лина, о чём ты? Это всего лишь состав для освещения, что прислали нам организаторы, – сказал я. – Нравится подсветка?

Эйра посмотрела на выжженную галерею, потом на меня, и ничего не спросила. Только в глазах её я прочёл ровно ту мысль, которую и сам держал в голове. Раз козырь истрачен, то тот коридор теперь голый, и если стая пошлёт вторую такую волну, встречать её будет нечем, кроме нас самих. Победа, как всегда, пришла с ценником. Нет, моя ледяная королева, у нас всё ещё есть стража, но о ней я не расскажу тебе. Некоторые вещи лучше не знать никому.

После моего сигнала тварям, что им тут не рады, возникло затишье. И я сидел на стене, дав указание остальным отдыхать, чем они с удовольствием и воспользовались.

Алиса выбралась из ниши сама, двигаясь по стеночке на ощупь. Дэмион дёрнулся помогать и был остановлен её же рукой. Она дошла до бруствера, села рядом со мной, повернула перебинтованное лицо к левой галерее и долго, очень долго молчала.

– Мертвец, – сказала она наконец, тихо, чтобы слышал только я. – Можно странный вопрос?

– У тебя других не бывает, подруга.

– Там же всё сгорело. Я ощущала, как всё горело. Они все были мертвы. – Она сглотнула, и пальцы её нашли мой рукав. – Тогда почему я вижу, как там стоит целая прорва тварей?

Глава 15

Небо, ну почему все вопросы Алисы делились на два сорта: неудобные и очень неудобные? Этот же тянул на отдельную категорию – сверхнеудобный.

Я накрыл её пальцы своими и почувствовал, насколько они ледяные, хотя от выгоревшего горла ещё тянуло жаром, как от остывающей печи. Глубоко вздохнув, я несколько секунд честно взвешивал, сколько правды выдержит слепая девочка после суток на камне. И самое удивительное, что выходило сильно больше, чем положено нормальному человеку. Похоже, не зря она стала моей ученицей: по факту она всегда выдерживала столько, сколько нужно. Это в ней и пугало. Ведь именно она первой подошла ко мне со своей детской непосредственностью.

Врать Зрящей, которая смотрит на мою гвардию почти в упор и считает головы, – занятие для слабоумных идиотов. Оставалось выбирать между правдой и молчанием, а молчание она читала не хуже слов. И эта девочка мне нужна. Когда мне придётся лезть в аристократию, именно она станет моей правой рукой и командиром над всеми шептунами и шпионами. Из Дэмиона выйдет отличный глава гвардии, но всё это будет лишь если мы выиграем, а я сделаю всё в моих силах, чтобы мы победили.

– Потому что они там стоят, подруга, – сказал я негромко.

Она замерла. Даже дыхание задержала. С моим опытом почувствовать такое у пациента через пальцы, которые перестали дрожать, легче простого. И сейчас они просто сжались на моём рукаве.

– Когда живое умирает быстро и страшно, не всё уходит сразу, – продолжил я, глядя в чёрный зев горла, где для всех остальных не было ничего, кроме гари. – Что-то задерживается. На день, на два, некоторые на дольше. Стоит там, где умерло, пока изнанка не заберёт своё. Обычные глаза этого не видят. Будем честны, они вообще мало что видят, если разобраться. Твой дар видел это всегда, просто раньше глаза кричали громче. Теперь они не видят, и он смотрит в полную силу, чтобы ты увидела истину.

– Это плохо?

– Это редко. Смертельно редко, Алиса. – Я усмехнулся, и она наверняка поймала усмешку. – Зрение у неё теперь было такое, что впору завидовать.

– Их там много, Алекс. Очень много. И они стоят смирно. Ровно, как… – она поискала сравнение в своей темноте, – как посуда на полке. Мёртвые так не стоят.

– Мёртвые именно так и стоят, Морок. Метаться – привилегия живых: у мёртвого не осталось ничего, ради чего мечутся. – Полуправда легла гладко, потому что была правдой на девять десятых; о десятой, о том, чья воля расставила посуду по полке, я говорить не собирался. – Плохо будет, если об этом узнает кто-то, кроме нас двоих. То, что ты видишь, из разряда вещей, за которые к тебе могут прийти люди из Серого Совета и начнут задавать вопросы. Они будут искать не тебя, но спрашивать начнут с тебя. Поэтому: никому. Ни Эйре, ни Кроссу. Увидела что-то подобное – говоришь только мне, тихо, как сейчас. Для всех остальных ты девочка, которая хорошо слышит. Договорились?

Она думала долго. Секунд пять, что по её меркам – вечность.

– А ты не боишься? – спросила она наконец. – Того, что там стоит?

– Мёртвое не трогает того, кто понимает смерть. А я, Морок, понимаю её получше многих, как-никак заглядывал к ней в гости. – Я поднялся с бруствера и напоследок добавил то, ради чего весь разговор и затевался: – Мне нужно твоё Зрение до заката. Ясное и не забитое страхами. Всё, что стоит в том ущелье, – лишь моя забота, но всё остальное на тебе. Один я не вытяну, и поэтому прошу тебя о помощи. Ты когда-то сказала, что ты балласт в группе, но для меня ты ключ к нашей победе.

– Ты жуткий человек, Алекс Доу. – Она сказала это почти с нежностью и, улыбнувшись, спросила: – Ты ведь ещё Алекс?

– Всё тот же, что сказал, что хочет с тобой дружить. Я спрошу за каждый твой шрам, подруга, и разобьюсь в лепёшку, но верну тебе зрение. Клянусь Небом.

– Интересная клятва, Мертвец. Никогда такую не слышала.

«Твою мать! Кому-то надо быть аккуратнее».

– Вот ты сейчас видишь Свет? – Она покачала головой. – А Небо есть над нашей головой всегда, не важно, день сейчас или ночь.

– Опасно похоже на ересь, Алекс. Пожалуйста, никому, кроме меня, не говори о таких вещах. Договорились, друг? – Её перебинтованные глаза смотрели мне прямо в глаза, и я чувствовал её взгляд. Я улыбнулся и, кивнув, произнёс:

– Договорились, подруга.

Вот и поговорили. Я отошёл к штабелю, налил себе воды из канистры и выпил залпом, чувствуя, как холод проваливается до желудка. Ядро под рёбрами лежало полное и тяжёлое, как сытый зверь после охоты, и от этой полноты слегка звенело в висках. Клянусь Небом, есть свой кайф в переполненности ядра. Местный разлом странно резонировал со мной, такое ощущение, что его кто-то хорошенько подчинил и сделал из него полигон для отработок, но в этом мире я даже не слышал о таких Художниках чар, которые способны на это. Возможно, именно поэтому мне было достаточно делать энергоёмкие техники каждый час, прокачивая свои каналы, и при этом не ощущать, что я скоро сдохну от переполнения ядра. В общем, в любом случае это было крайне странное ощущение.

План на остаток дня был прост и крайне неприятен. Первое: до заката часа четыре, и стая, потерявшая на моём костре половину своей армии, либо уползёт зализываться, либо соберёт всё, что осталось, в один кулак и ударит именно в нас, отправив на остальных лишь видимость. Жизнь – циничная сука, так что я ставил на кулак. Умный кукловод явно не для того сутки прощупывал оборону, чтобы уйти, не разыграв своей главной карты. Второе: козырь у меня есть, но он всего лишь один, и второго не будет. Жилы слезы выгорели и народятся не раньше чем через пару месяцев, да и канистры с составом пусты. Третье: команда.

С командой было хуже всего.

Я не спеша пошёл по точке, по-хозяйски осматривая ситуацию, как ходил когда-то по лазарету после большого боя. И наша точка отчиталась мне честнее любого рапорта.

Эйра сидела у стены, вытянув ноги, и пила воду мелкими глотками, как пьют те, кого мутит от истощения. Кружку она держала двумя руками. Не от холода, а от серьёзного перенапряжения – похоже, руки не слушались по одной.

– Сколько? – спросил я, присаживаясь рядом на корточки.

– На одну стену. – Она не стала делать вид, что не поняла моего вопроса. – Хорошую – на одну. Или на две дрянных и десяток лезвий. Остаток уйдёт на клинок, и я смогу ещё сколько-то продержаться в рукопашную.

– Значит, одна хорошая. Дрянные стены хуже отсутствия стен – они дают надежду.

– Философ, как дедушка Цао. Он, кстати, передавал тебе привет, сказал, что я нашла хорошего товарища, который мыслит почти как цинланец. – Она глотнула ещё и посмотрела на меня поверх кружки.

– Как я понимаю, это у него высшая похвала? – Эйра кивнула и посмотрела на меня холодным, как клинок на ночном морозе, взглядом.

– Одна из них. Когда выиграем, мы с тобой пьём вдвоём и разговариваем за дальнейшее развитие нашего союза.

– Так уверена в победе?

– Я сдохну, но не проиграю, Алекс. И ты такой же, как и я. Из всей команды я больше всего сомневалась в Лине и Алисе, но Морок показала себя такой же отмороженной, как и тот, кто по ней сохнет, но стесняется признаться. А Лина… – Эйра усмехнулась. – А Лину я пристрою в семью, у неё есть отличный потенциал, и она знает, чего хочет.

– Договорились, Ледышка. Добавь в воду треть флакона, что нам выдали. И выпей маленькими глотками.

– Иди уже.

У Лины дела шли веселее – в том смысле, в каком бывает весело человеку, которого штопали дважды за день. Она сидела на ящике, гоняла по пальцам камешек здоровой рукой и встретила меня вопросом раньше, чем я открыл рот:

– Слушай, Мертвец. А этот твой пожар… Там же полволны легло, я такого никогда не видела. Это вообще законно?

– Организаторы прислали состав, порода оказалась горючей. Считай, повезло. – Я пожал плечами с той степенью скуки, с какой рассказывают правду, в которой нечего искать. – А вот дальше везение кончилось, и это я тебе говорю как есть. Мы им пожгли вожаков и выбили координаторов. Знаешь, что бывает с большой стаей, когда у неё выбили верхушку?

– Ну… разбегается?

– Хуже. Стая без координаторов и вожаков – уже не армия, а очередь у котла, в котором кончилась похлёбка. Начинается грызня за то, кто теперь командует. Молодняк звереет первым. Я когда-то читал, что при долгих осадах такое случается. – Я кивнул на тёмные горла галерей. – Так что если до заката увидишь, как они рвут своих, – не удивляйся и не подставляйся. Взбесившаяся стая опаснее умной: умная бережёт бойцов, бешеной плевать.

– Жуть какая. – Лина подбросила камешек и поймала. – Умеешь ты успокоить, Мертвец.

– Обращайся.

– И спасибо, что принял в команду.

– Ты доказала, что мы похожи.

Прогноз был хорош тем, что обязательно сбудется. Когда на закате стая получит удар в спину от собственных мертвецов, команда увидит ровно то, о чём их предупредили, – и легенда закрепится их же устами. Егеря запишут в отчёт то, что услышат от участников, и через неделю «грызня обезглавленной стаи» станет фактом, который все всегда знали. Ложь, рассказанная скучным голосом заранее, живёт дольше правды, – этому меня учили люди, у которых от скучных историй зависели судьбы провинций.

Дэмиона я оставил напоследок. И правильно сделал, потому что с ним разговор вышел не про усталость.

Он сидел у своего поста при нише, положив руки на колени ладонями вверх, как медитирующий монах, и внимательно смотрел на них. Я присел напротив, взял его правую кисть и повернул к свету.

По тыльной стороне ладони, от запястья к костяшкам, тянулась тонкая серая жилка. Не вена. Тьма сочилась из-под кожи. Медленно, как сукровица из свежего шва, – доползала до костяшек и таяла, не решаясь идти дальше.

– Давно? – спросил я.

– С час. – Он не отвёл взгляда от ладони. – Она не рвётся. Просто… подтекает. Как будто дверь я закрыл, а щель под дверью осталась. Это плохо?

– Это счёт. – Я отпустил его руку. – Ты сегодня держал её на лезвии полдня. Она наелась работы, и ей понравилось. Теперь она будет проверять щели – не потому что хочет тебя сожрать, а потому что хочет ещё. Разница тонкая, но важная.

– И что мне делать?

– То же, что и с любым зверем, который распробовал охоту. Не запирать наглухо – иначе он взбесится. Не выпускать без команды – тогда он обнаглеет. Выгуливать. – Я поднялся. – Сегодня до заката ей ещё будет работа, так что щель можешь не трогать. А вот после мы с тобой сядем и разберёмся, что с этим делать. Я могу сказать одно, Дэмион Кросс: я готов прикрыть твою спину, потому что знаю, что ты сделаешь так же. А твою тьму мы приручим и сделаем из тебя тёмного рыцаря из сказок приграничных земель.

Он усмехнулся и негромко сказал:

– Будь аккуратнее, Алекс Доу. Подобные вещи я как-то читал в запретной секции библиотеки графа, когда гостил у матери. И пахнут они Серым Советом. Но скажу сразу: мне плевать. Благодаря тебе Элис свободна, как и я. Так что я с тобой, Мертвец, и я готов учиться твоим техникам.

Он кивнул мне и сжал кулаки так, что жилка тьмы втянулась под кожу, как змейка в нору. Почти сразу. Почти.

Это «почти» я сейчас отбросил в сторону. Займёмся этим потом. Вот только список на потом продолжает расти.

Гостя Алиса поймала за минуту до того, как его увидели остальные.

– К нам идут, – сказала она из ниши, не поворачивая головы. – Один. По верхней кромке, вдоль стыка. Идёт медленно. Хромает на правую… нет. Не хромает. Бережёт бок.

Через минуту на гребне у стыка встал Рольф фон Крампф – один, с пустыми руками, с перетянутыми рёбрами под курткой. Он остановился в пяти шагах от бруствера, как останавливаются у чужого порога, и спросил – не меня, а точку:

– Разрешите?

Лина глянула на меня. Я кивнул. Эйра даже не пошевелилась, но потом всё же кружку отставила: свободные руки в присутствии вчерашнего врага дороже вежливости.