Текст книги "Беспощадный целитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Константин Зайцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 5

Свежевать тварей я выучился задолго до того, как впервые услышал слово «целитель». Старый шаман дал мне нож в пять лет и учил, как правильно резать. И к моменту моего пленения я легко мог разрезать на куски хоть зверя, хоть разломную тварь, хоть человека на операционном столе, и разница для меня была совсем небольшой. И то в основном в том, что тварей разделывать куда сложнее.

В Небесной Империи мальчишке-рабу, который хотел дожить до утра, полагалось знать, где у зверя печень, где жёлчь, а где тот маленький кристалл, ради которого сильные мира сего готовы перегрызть друг другу глотки. Руки помнят такое куда крепче головы. Поэтому над тушами дремоклювов я работал быстро и без брезгливости, вскрывая грудину коротким, экономным движением и выщёлкивая ядро из перикарда, как косточку из спелой сливы.

Забавная штука выходила, если вдуматься. В прошлой жизни мои руки чаще вскрывали людей, чем тварей, и вскрывали по куда более тонким причинам, чем добыча ядра. То чтобы достать яд из печени отравленного вельможи, то чтобы вложить этот яд обратно так, чтоб никто не заметил. Целитель и убийца живут в одних и тех же пальцах, отличает их только намерение, а намерение, как известно, к делу не пришьёшь. Здешним тварям повезло: им я желал только быстрой смерти и аккуратно вынутого ядра, а это, по меркам моего ремесла, почти милосердие.

Дэмион работал рядом, и работал почти так же чисто, чем приятно меня удивил.

– Где научился? – спросил я, кивнув на его простой нож, который шёл по чужой плоти ровно, без лишних движений. Даже жаль, что ему осталось жить часа два максимум. Разломы не любят сталь и железо, если, конечно же, руда, из которой ковалось оружие, не добыта из их недр.

– Отец, – обронил он, не поднимая глаз. – Егерь добывает не славу, а товар. Тварь, из которой неправильно вынули ядро, стоит вполовину дешевле. Он говорил: руки кормят, голова только мешает им работать.

Больше он ничего не сказал, и я не стал тянуть. Парень, которого Кайзер год превращал в цепного пса, помнил отцовские присказки о ремесле и держал нож так, как держат его потомственные добытчики, а не уличные головорезы. Хорошая кровь. Жаль, что её хозяин так долго не знал, чего он на самом деле стоит, но это мы исправим. Он уже начал привязываться к окружению и к моим подсказкам, делающим его сильнее. Стоит дать ему технику доспеха духа – и он окончательно поймёт, что союз со мной – идеальное решение.

Кто бы что ни говорил, но дружба, которая усилена взаимной выгодой, куда крепче, чем обычная. Может, я, конечно, и циник, но эта истина была вечной.

Девушки смотрели на то, как мы потрошим добычу, с лёгкой брезгливостью, но это не мешало им вести подсчёт и сортировку. Меня весьма удивило, что Лина разбиралась в вырезанных ядрах, как старьёвщик в краденом серебре. Мутные отбрасывала в одну кучу почти не глядя, прозрачные и плотные взвешивала на ладони, прислушиваясь к ним чутьём, которому её точно не учили в школе. Такое больше напоминало выучку контрабандистов, а она дороже любого диплома, когда дело доходит до того, чтобы отличить фальшивку от того, что принесёт тебе состояние.

Ядра складывали в рюкзак Алисе.

Это вышло само собой, без обсуждения, и это было правильно. Ядра лёгкие, а Зрящая у нас наименее боевая, и в драке её место не на острие, а за спинами, где она своими глазами стоит десятка кулаков. Пусть несёт груз. Руки у неё свободны для жестов, ноги – для того, чтобы держаться позади, а спину ей прикроют. Так в любом приличном отряде распределяют поклажу: оружие – бойцам, добычу – тому, кого бойцы охраняют.

– Тяжело? – спросил я, когда рюкзак заметно округлился.

– Терпимо. – Алиса повела плечами. – Зато чувствую себя при деле, а не пятым колесом у телеги.

– Ты не пятое колесо, подруга. Ты Морок и наши глаза. Если у возничего не будет глаз, то телега улетит в первую же канаву.

Она улыбнулась – той быстрой, смущённой улыбкой, которую прятала, едва выпустив, будто боялась, что её отнимут. Девочка всё ещё не привыкла, что её ценят, особенно после того, как мы устроили резню, а она толком не могла нам помочь. Ну по крайней мере она так считала. Эту дурацкую привычку нужно из неё выбивать, но лучше всего это лечится не словами, а временем и тем, чтобы раз за разом доказывать: тебя не бросят.

Когда добыча была уложена, мы собрались в кружок, и решение приняли быстро, в несколько фраз.

– Можем выходить, – сказала Эйра, и в голосе её не было уверенности, что это правильно. – Того, что взяли, хватит с запасом, не верю, что остальные будут так же удачливы. По неофициальным данным, скорость тоже учитывается, но можем рискнуть и добыть ещё.

– Удача удачей, тут твоя правда, – согласился Дэмион. – Но турнир – это не один заход. Считают по весу добычи на всех этапах. Кто выйдет вперёд сейчас, тому потом легче, а мы ещё свежи и можем добыть ещё ядер.

– Жадность губит, – заметила Лина, повторяя когда-то сказанные слова Ханта, но в её глазах горело ровно то, против чего эти слова и были сказаны.

Я обвёл их взглядом. Все четверо хотели одного – идти дальше. Эйра по холодному расчёту, Дэмион по схожей логике, Лина по охотничьему азарту, который зажёгся в ней снова, а Алиса просто потому, что доверяла мне и пошла бы за мной хоть в пасть к самому Владыке Бездны, не спрашивая зачем. И, признаться, я хотел того же, но не ради очков, а ради того хищного, нутряного чувства, что гонит выжать из добычи всё, до последней капли, как выжимают тряпку, прежде чем бросить её в угол. Небо, да что тут говорить, я просто соскучился по настоящей жизни, а в разломах была именно такая. Когда ты ставишь свою голову на кон и играешь. В этой игре мне всегда везло, и так будет и дальше, пока Небо ко мне милостиво.

– Идём дальше, – решил я. – Но действуем уже по моим правилам. Не лезем напролом, обходим всё, что выглядит дороже нашей шкуры, и при первом же серьёзном раскладе разворачиваемся и уходим. Добыча хороша, но мёртвым она ни к чему. Согласны?

Согласны были все, кивок за кивком, и в этих кивках было полное, безоговорочное доверие людей, которые шли за мной не из страха и не за деньги. А я стоял и принимал это доверие как должное, не зная ещё, что разлом уже приготовил счёт.

Разлом не дал нам скучать.

Первая стычка случилась через четверть часа. Выводок мелких тварей, похожих на ободранных гиен с панцирными мордами, выскочил из расщелины с голодным тявканьем и тут же горько об этом пожалел. Эйра сковала им лапы коркой льда, я с Дэмионом прошёлся по запрокинутым глоткам, Лина добила тех, кто ещё трепыхался. Минута работы, три неплохих ядра ушли в рюкзак, и мы двинулись дальше, даже толком не сбив дыхания.

Дальше был каменный червь – толстый, слепой, длиной с телегу, зарывшийся в стену так, что наружу торчала только бронированная морда. Бить такого в лоб бесполезно, панцирь у него крепче иной городской стены, поэтому пришлось его выманивать. Алиса встала чуть в стороне и создала звуковую иллюзию. Мягкий, певучий звук призыва, на который ползёт всё слепое и голодное. Червь повёлся, как деревенский дурачок на блестящую монету, выполз на голос, подставив единственное мягкое место под жвалами, и туда вошло копьё Дэмиона, а следом мой нож. Тварь дохла долго и некрасиво, но ядро отдала славное.

Потом была летучая мелочь, от которой больше визга и хлопанья крыльев, чем настоящего толку, и которую Лина разогнала плетями, ругаясь, как портовый грузчик. Мы шли вперёд, и разлом скармливал нам эту дребедень одну за другой, как скупой хозяин кидает собаке объедки со стола, и я ловил себя на мысли, что день складывается слишком уж гладко, слишком ровно, без сучка без задоринки.

А когда всё складывается слишком гладко, я начинаю принюхиваться к запаху опасности. Так учил меня и старый шаман, заменивший мне родителей, и позже мой брат-тигр. Потому что за гладкостью обычно прячется яма, полная острых кольев, и чем ровнее дорожка, тем глубже эта яма вырыта.

Запах я почуял раньше, чем увидел причину.

Падаль. Не свежая смерть, какой пахло гнездо дремоклювов, а старая, копящаяся, многослойная гниль. Так смердит место, где смерть не случается разово, а живёт припеваючи, тут она обустроилась и развела хозяйство. Я вскинул кулак, и команда замерла.

– Стоп. Чуете?

– Тухлятина, – поморщилась Лина. – Сильная.

– Это предупреждение, – сказал я тихо. – Единственное честное, которое нам тут дадут. Так воняют серпокрылы. И судя по силе запаха, их там не один и не два.

Тень я отправил вперёд раньше, чем договорил, и через несколько секунд он вернулся с картинкой, от которой чёрное солнце настороженно замедлило вращение. Тупиковая каменная чаша в сердце каменного мешка с осыпью у дальней стены. Кости по полу лежали слоями, на них валялись поджарые, горбатые твари с кожистыми крыльями-плащами, сложенными на спине, с голыми грифьими шеями в струпьях. Я насчитал семь. И одного крупнее прочих, темнее пером, с головой, посаженной ниже и тяжелее.

Вожак.

– Гнездо серпокрылов, – сказал я своим. – Семеро и главарь. Слушайте внимательно, потому что эти твари дерутся не как дремоклювы. Дремоклюв тупо прёт массой. Серпокрыл умнее, мрази эти изматывают. Двое-трое отвлекают спереди, кидаются и тут же отскакивают, а остальные молча обходят коридорами и бьют в спину и сверху, с уступов. Они не сходятся, пока не учуют, что ты выдохся. Поэтому в открытом бою они нас сожрут – мы никогда не увидим всю стаю разом.

– И что тогда? – Эйра уже думала, отбросив всё лишнее, в режиме тактика.

– Тогда мы не даём им растащить нас по углам. Их сила в том, что они окружают. Значит, мы лишаем их пространства. Эйра, Дэмион – ваш лёд. Стена поперёк чаши, делит стаю надвое. Половину отрезаем, бьём ту, что с нашей стороны, числом против числа. Вторая половина пусть бьётся в стену, они не настолько мощные, чтобы их пробить.

– Сделаем еще шипы, чтобы сильно не лезли, но а как же вожак? – спросил Дэмион.

– Вожак – моя забота. Вся их слаженность держится на нём. Уберём главного, и остальные сорвутся в грызню за место, забудут про нас. Так что план простой: стена режет стаю, мы давим свою половину, я ищу вожака. Алиса – глаза. Ты у нас единственная, кто увидит всё поле разом. Твоё дело – кричать, откуда заходят, и не подпускать никого к спинам. Поняли?

– А может, обойдём? – Лина смотрела в сторону смрадной чаши без всякого азарта, который горел в ней ещё час назад. – Запах больно поганый. И что-то мне эти грифо-волки нравятся меньше тех сонь.

Я задумался на пару ударов сердца. Колючка чуяла верно – её уличное чутьё на опасность стоило иного тактического расчёта. Серпокрылы были умнее и злее дремоклювов, а гнездо вожака сулило куда более серьёзный бой, чем спящая куча сонь. Разумный человек обошёл бы.

Но ядро вожака стоило двух десятков обычных, а мы пришли сюда копить очки.

– Берём, – решил я. – Но при первой же серьёзной беде уходим, как договаривались. Стена даёт нам преимущество, которого у нас не было бы в открытом коридоре. Один точный удар по вожаку – и всё кончится быстро. Доверьтесь мне.

Они доверились, и это доверие я в тот день едва не похоронил вместе с одним из них.

Мы вошли в каменный мешок, и вонь ударила в лицо плотной стеной, такой, что Лина зажала нос рукавом, а у Алисы на миг закатились глаза. Я тоже сглотнул подступившую к горлу кислятину. Сколько живу, а к этому запаху так и не привык, потому что это запах не смерти, к которой я давно равнодушен, а запах гниения, неопрятного, ленивого, оскорбляющего саму смерть своим неуважением.

Серпокрылы почуяли нас сразу.

Гнездо взорвалось движением и криком – резким, скрежещущим, не похожим ни на птичий клёкот, ни на волчий вой, а на что-то среднее, противоестественное. Твари сорвались с мест, и я увидел, как они работают: двое метнулись прямо на нас, расправив крылья-плащи в коротком планирующем броске, а остальные брызнули в стороны, обтекая, исчезая в боковых проходах, чтобы зайти откуда не ждёшь.

– Стену! – рявкнул я. – Сейчас!

Эйра и Дэмион ударили вместе.

Лёд вырос поперёк чаши за один удар сердца – толстый, мутный, в человеческий рост, перегородивший каменный мешок надвое и полный острых шипов. Дэмион пустил его снизу, от пола, наращивая ввысь, а Эйра охлаждала воздух вокруг, морозила влагу, делала лёд плотнее и быстрее. Стена встала ровно там, где я хотел, и отрезала четверых серпокрылов вместе с вожаком за прозрачной толщей, оставив на нашей стороне троих.

Трое тварей для нас – лёгкая добыча.

Я взял первого, поймав его удар на доспех духа, используя его инерцию шагнул и на развороте вспорол ему брюхо снизу вверх одним длинным движением. Тварь оказалась именно такой, какой обещал бестиарий моей памяти: хрупкой, трусливой, рассыпающейся от одного хорошего удара. Поодиночке серпокрыл – мусор, пустое место, и вся его страшная репутация держится на стае и на том, кто этой стаей правит. Под доспехом я не чувствовал даже его когтей, а вот он мои руки почувствовал в полной мере, и недолго.

Дэмион пришпилил второго копьём к каменной стене, и тварь забилась, насаженная, суча лапами в воздухе, пока он не добавил вторым копьём, коротким, в основание черепа. Третьего взяла Лина – оплела плетями крылья, спутала, лишила того единственного, что у серпокрыла есть, – рывка, и подтащила беспомощного прямо под мой нож, как рыбак подтаскивает к лодке бьющуюся рыбу. Я полоснул по голой грифьей шее, и чёрное солнце сыто заурчало, принимая третью порцию.

Быстро и чисто, идеальная работа. Минус три твари, а мы даже толком не запыхались.

За стеной бесновались остальные. Они бились в лёд, скребли его когтями, отлетали и бросались снова не смотря на ледяные лезвия из стены, и сквозь мутную толщу я видел вожака – тёмное горбатое пятно, мечущееся вдоль преграды, ищущее проход. Он не лез в драку. Он искал слабину. Умная тварь, но недостаточно, чтобы справиться с нашей командой.

– Алиса, что сверху? – бросил я, не отрывая глаз от стены.

– Чисто! – крикнула она из-за наших спин. – С нашей стороны больше нет, все за стеной! Эйра, обнови лёд, они давят слева, у самого основания!

Эйра стиснула зубы, и стена в указанном месте наросла новым слоем. Всё шло как надо. Трое тварей на нашей стороне мертвы, а четверо чужих заперты, вожак беснуется, не находя хода, а через минуту-другую мы обойдём стену с фланга и снова разделим их льдом, а после возьмём их по одному, без их любимого окружения. Мой план работал.

Я даже позволил себе короткую, злую радость, но слишком рано.

Потому что серпокрылы у гнезда дерутся не так, как в коридорах. У гнезда территориальный инстинкт перешибает осторожность. Здесь стая не изматывает. Здесь стая не отступает ни на шаг и прёт напролом, потому что за её спиной – кости предков и единственный дом, который у этих тварей есть. И четверо запертых серпокрылов, вместо того чтобы искать обход, ударили в стену все разом, в одну точку, с самоубийственной яростью загнанного в угол зверя.

Лёд держал. Лёд держал, пока вожак не повёл их, и даже потом Эйра была сильнее этих выродков.

Я увидел, как тёмная горбатая туша отступила, разбежалась и врезалась в стену головой и грудью – не там, где лёд был толще, а точно в стык, в то место у основания, где Эйра не успела нарастить новый слой. И следом, в ту же точку, ударили остальные. Лёд всё ещё держал после их удара, но в следующий миг стена взорвалась острыми осколками…

Глава 6

Не треснула, как должна была бы от ударов тварей, а именно взорвалась, осколками льда и каменной крошкой, и эти осколки хлестнули по нам злой ледяной картечью. Эйра вскрикнула и отлетела, отброшенная отдачей собственной разрушенной техники, ударилась спиной о камень и сползла, на миг оглушённая. Лина инстинктивно закрылась воздушным покровом, приняв на него часть осколков. Дэмион пригнулся, выставив ледяной щит. А я в этот короткий, растянувшийся миг смотрел не на осколки, а на пролом и видел, как сквозь оседающую ледяную пыль в нашу чашу вливается то, чего я больше всего не хотел видеть.

Серпокрылы хлынули в пролом все пятеро разом, с вожаком во главе, и хлынули они не вслепую, не куда попало, а точно туда, где брешь в нашем строю зияла шире всего. На наши спины. Туда, где, оглушённая взрывом, не успевшая отскочить, стояла Алиса с тяжёлым рюкзаком за плечами, который сейчас тянул её назад, лишал тех самых мгновений, что не раз спасали ей жизнь.

– Алиса! – заорал я, разворачиваясь всем телом, уже зная, что не успею, уже чувствуя нутром эту проклятую неуспеваемость, которую за годы жизни выучился узнавать заранее.

Поздно! Время окончательно превратилось в кисель.

Первый серпокрыл налетел на неё прежде, чем она успела отскочить, прежде чем хоть кто-то из нас успел вклиниться. Сбил с ног грудью, опрокинул, и я увидел, как клюв-пасть рвёт, как тварь бьёт когтем – раз по животу, раз наотмашь по лицу, – и Алиса упала на спину, под ней расплылась тень, и тень эта была мокрой и тёмной, а поперёк её лица, через оба глаза, легла вторая, страшная полоса.

Кровь. Из живота. Целитель в моей голове орал от боли. Мою Зрящую рвёт какая-то тварь. Мой нож уже летел в морду твари, а я мчался вперёд, разрывая мышцы от сверхусилия, которое не выдерживало это слабое тело, и тут же их сращивал.

Зрящая лежала на спине среди костей, одной рукой прижимая распоротый живот, а другой – лицо, и между её тонких пальцев толчками выходило красное и там, и там. Удар когтя прошёл наискось через оба глаза, и кровь заливала ей лицо сплошной маской, а из-под ладони, которой она зажимала глаза, текло, текло, не останавливаясь. И лицо у неё было не испуганное даже, а удивлённое – детское, недоумевающее, какое бывает у того, кто ещё не понял, что с ним случилось непоправимое. Зрящая, которая видела чужие удары раньше, чем они рождались, лежала на чужих костях и не видела ничего, кроме своей боли.

И одновременно с моим рывком я увидел приход того, что в Небесной Империи называли хуаму и считали страшнейшим поражением практика, – трансформацию во внутреннего демона. От болезненного крика Алисы именно в эту трансформацию сорвался Дэмион, выпустив наружу сврю сдерживаемую силу.

Я увидел это краем глаза, за тот растянувшийся миг, что отделял ранение Алисы от моего собственного падения в кровавую бездну. Кросс стоял в трёх шагах от неё, с занесённым копьём, и я увидел, как сходит с его лица последняя человеческая корка и проступает то, что под ней пряталось. Глаза залила беспросветная тьма, без зрачка и без белка. Аристократичные черты лица застыли маской древнего идола, вырезанного из чёрного дерева, и вокруг него разом упала температура, да так, что мой собственный выдох повис в воздухе белым облачком.

А потом его копьё перестало быть копьём.

Лёд на древке почернел, набух, потёк, как смола, и из чистого прозрачного оружия выросло нечто иное, тяжёлое и кривое, с широким хищным серпом лезвия на конце. Алебарда из спрессованной тьмы, той самой голодной тьмы, что жрёт чужую силу, как болото жрёт брошенный камень, и теперь эта тьма обрела форму, вес и жажду резать и рвать. От Дэмиона валило клочьями, как валит пар от загнанной лошади, только пар этот был чёрным, живым, тянущимся к тварям сам собой. А с потолка каменного мешка вдруг повалил снег.

Чёрный снег.

Крупные хлопья тьмы, смёрзшейся с его льдом во что-то новое, чего я не видел уже сотню лет, оседали на серпокрылов и не таяли. Они впивались. Каждая чёрная снежинка прожигала, проедала, пробивала шкуру и плоть насквозь, и твари заверещали уже не от ярости, а от боли и ужаса, потому что смерть посыпалась на них с потолка, тихая и неотвратимая, как зимняя ночь.

Дэмион шагнул вперёд, обгоняя мой нож, и его простой шаг превратился почти в телепортацию даже для моего взгляда, к Алисе, заслоняя её собой, и взмахнул алебардой.

Первого серпокрыла, того самого, что сбил Алису с ног, он не просто убил, а разрубил пополам, от плеча до брюха, одним длинным ленивым движением, и две половины твари разошлись в стороны, исходя чёрным дымом там, где их коснулась тьма. Второго развалил на лету, прямо в прыжке. Третьего достал обратным ходом серпа, снёс грифью голову, и она покатилась по костям, роняя чёрные искры. Кросс не дрался, как боец. Он работал, как мясник на бойне, спокойно и страшно, и платиновая чёлка липла к его залитому тьмой лбу, и улыбался он при этом так, что у нормального человека отнялись бы ноги.

Я смотрел на это и краешком гаснущего рассудка понимал, что вижу. Парень, которого ломали в цепного пса, сорвался не от страха за себя и не от азарта боя. Он сорвался потому, что ту единственную, к которой в нём что-то проросло сквозь весь лёд и всю броню, ударили у него на глазах. И его зверь, его тьма, его клятва, данная не вслух, а где-то глубже всяких слов, поднялись разом и сказали миру одно короткое: нет. Не её. Кого угодно, только не её.

Я понял его как никто другой. Потому что подобное чувство я испытывал, когда видел связанную Миру, и сейчас мелькнувшая на миг картина в моём сознании на долю мгновения затопила моё сознание яростью.

И эта ярость открыла дверь моему сожителю. Владыка Металла, дремавший на дне ядра, дождался своего часа – той самой вспышки гнева, которой ему не хватало, чтобы дотянуться до руля. Узда, которую я держал, лопнула в моих ослепших от ярости руках, и он рванулся в брешь, исполняя моё желание.

Всё потому, что в проломе стены, за спинами гибнущих серпокрылов, в оседающей ледяной пыли, мы увидели то, чего там быть не должно.

Белобрысую голову.

Породистую, ухоженную, с той самой щенячьей ухмылкой, которую я запомнил на жеребьёвке. Рольф Крампф из двадцать второй школы вместе со своими ублюдочными сокомандниками стояли в проломе и смотрели. Мозаика сложилась. Стена выдержала атаку тварей, но не направленный удар этих выродков, и стая серпокрылов хлынула на нас по их вине. Они открыли этим тварям дорогу к нашим спинам и сейчас смотрели, как Зрящая истекает кровью на чужих костях, и улыбались.

Мир потерял цвета и тут же налился красным. Кровавая пелена, опустившаяся на глаза, сквозь которую всё разом стало простым и ясным, как бывает ясно только во сне или в безумии. Чёрное солнце в груди распахнуло свою голодную пасть, и тот, кто сидел на самом его дне, поднялся, разлился и втиснулся между мной и моими руками, и я перестал понимать, где кончаюсь я, целитель и убийца Линь Ша, и где начинается он, Владыка Металла, проглоченный мной враг, который ждал моей слабости и наконец дождался. Помню чужой голос, который был моим голосом, сказавший внутри спокойно и почти ласково:

«Вот теперь – можно. Теперь, целитель, я покажу тебе, как надо мстить и одновременно спасать».

Я слышал, как на бегу мои губы шепчут нечестивые заклинания, и понимал, что делает Владыка Металла. Он связывал своими словами металл в крови Алисы, договариваясь обменять его на жизнь белобрысого дворянчика. Истинный целитель бросился бы к Алисе, зажал бы рану, влил бы энергию, считал бы повреждения. А я же мчался мимо, ибо мы оба знали, что на текущем уровне я её не спасу. Зато, забрав их жизни, Владыка Металла мог спасти Зрящую и одновременно привязать меня к себе ещё сильнее.

Белобрысая голова в проломе перестала улыбаться.

Я видел это словно издалека, словно через красное стекло: как сползает с породистого лица щенячья ухмылка, как недоумение сменяется первым проблеском настоящего, животного страха, того страха, который приходит, когда зверь вдруг понимает, что добыча, которую он гнал, обернулась и оказалась куда крупнее. Рольф что-то крикнул своим, и в меня полетели их жалкие техники, от которых я уходил играючи.

Доспех духа изменился, выпуская почти невидимые когти из рук, и в считанные мгновения я пересёк разделяющее нас расстояние. Глаза Рольфа были полны страхом, он прекрасно видел, что я/мы идём не просто поговорить.

Я чуял запах его страха и наслаждался. Шаг. Ещё один – и вот мы уже в прыжке ловим какую-то технику, что сбивает прицел, и острые как бритва когти пронзают ублюдка не насквозь, а лишь слегка вскрывают ему мышцы на животе. Теперь его глаза были окончательно полны уже не страхом, а тем чистым ужасом, какой я не раз видел в чужих глазах, склоняясь над теми, кто наконец понял, кто пришёл по их душу.

Контроль над телом возвращался ко мне медленно, толчками, как выныривает утопленник, которого уже перестали ждать.

Сначала вернулся звук. Чужой, далёкий, будто я слушал мир сквозь толщу воды: визг твари, треск ломаемых костей, чей-то крик. Потом – тяжесть. Что-то держало меня, обвивало, стискивало руки и ноги, грудь, горло, держало неодолимо и мягко, как держит мать, когда ребёнок бьётся в истерике, не желая ему зла, но и не выпуская. И только потом, последним, вернулось зрение, и я увидел то, что натворил.

Я стоял над Рольфом, и моя занесённая рука, от локтя до кончиков пальцев, переливалась полупрозрачной бронёй доспеха духа, овеществлённого астралом, а из пальцев росли когти. Длинные, в локоть, изогнутые, призрачно-чёрные, мерцающие на концах, когти, которых у меня не было никогда, но которые стали моим основным оружием после того, как я побратался с Лао Баем.

Рольф лежал подо мной, и поперёк его живота, наискось, тянулись четыре борозды – неглубокие, вскрывшие кожу и мышцу, но не более. Не рана даже, а так, метка. В последний миг чья-то техника из пролома сбила мне прицел, толкнула когти вкось, и вместо распоротого нутра дворянчик отделался вспоротой шкурой. Кровь выступала ровно, не толчками, белобрысая голова запрокинулась, а в широко раскрытых глазах не осталось ничего от той щенячьей спеси, что я видел на жеребьёвке. Только чистый, животный ужас существа, которое заглянуло за край и не успело отвести взгляд.

Ещё один удар когтей – и сделка Владыки Металла завершится, а раны Алисы начнут заживать сами собой, но этого удара не было лишь потому, что меня держала трава.

Я понял это, только когда вернулся в себя окончательно. Из земляного пола, из стен каменного мешка, из самих костей, устилавших чашу, проросли побеги – толстые, гибкие, налитые силой лозы, оплётшие меня от лодыжек до горла в плотный зелёный кокон. Они не рвали и не душили, они держали, и держали так, что я при всей своей силе, при доспехе и когтях, при сидящем во мне Владыке не мог пошевелить и пальцем. Это была не просто грубая сила, тут ощущался контроль такой тонкости, что у меня, знавшего толк в чужой силе, на миг перехватило дыхание. Кто-то спеленал меня, как пеленают новорождённого, и сделал это играючи.

«Жаль, – шепнул Владыка Металла во мне, и в голосе его не было ни злости, ни страха, только ленивая досада игрока, у которого со стола смахнули почти выигранную партию. – Так хорошо начали, целитель. Значит, мы продолжим в другой раз».

И вот тут, пока он был ещё силён, пока кровь Рольфа дымилась на моих когтях, я сделал то единственное, что мог сделать, – вцепился в это мгновение обездвиженности обеими руками. Трава лишила меня возможности двигаться, бить, убивать, а Владыке нужно было именно это: действие, кровь, движение, та самая ярость, которой он питался и на которой держался за руль. Лиши его пищи – и он слабеет. Я повис в зелёном коконе мёртвым грузом, перестал рваться, перестал ненавидеть, выстудил в себе всё до ледяного нуля, как учил меня когда-то старый мастер: поверхность озера – зеркало, гладкая, мёртвая, и нет на ней ряби, за которую мог бы уцепиться чужой коготь. Я давил себя самого к этому дну, выстуживал ярость, и Владыке стало не за что держаться.

Он почувствовал это. Почувствовал, как уходит из-под него опора, и не стал цепляться, отступил. Сам, без борьбы, скользнул обратно на дно ядра, в чёрное солнце, и затих там, сытый одним только тем, что подержался за руль. Он не проиграл. Он попробовал и проторил себе дорогу, отметив, что эта дорога открывается через мою ярость и опасения за близких, – и ушёл ждать следующего раза, потому что времени у мертвеца внутри мертвеца было сколько угодно. Я выдавил его, да. Но выдавил не силой. Я просто перестал быть тем, за что он мог ухватиться, и в этом было моё единственное оружие против него – и моя единственная, страшная уязвимость. Стоит мне снова потерять себя в гневе – и дверь распахнётся опять. В ответ на мои мысли раздался смешок:

«Продолжай в это верить, целитель. Мы с тобой слишком похожи, чтобы ты сумел измениться».

Мысленно ругнувшись на древнего демона, я остался висеть в коконе из травы. Запоздалый ужас поднялся изнутри волной, и меня замутило, когда я попытался повернуться, чтобы узнать, что с Алисой. Трава давила на меня, мешая мне сделать хоть что-то, и мне оставалось лишь анализировать.

Владыка Металла вёл меня к убийству человека, и сделал он это с такой лёгкостью лишь потому, что я сам этого хотел. Стоило мне на один-единственный удар сердца потерять себя в ярости – и он захватил моё тело.

И самое мерзкое: он ведь вёл меня не просто убивать. Я помнил, как на бегу мои губы шептали нечестивые ритуальные слова, как Владыка тянул нити к металлу в крови Алисы, связывал его своим словом, готовил обмен – жизнь белобрысого и его дружков за жизнь моей Зрящей. Владыка Металла, он чуял железо в чужой крови и торговал им, как торгуют скотом: заберу эти жизни, отдам ту. И ведь сработало бы. Он спас бы Алису – чужой кровью, моими руками, – и привязал бы меня к себе намертво, потому что как отречёшься от того, кто спас твою подругу? Дьявольски умно. Он не рвался к рулю ради крови. Он рвался оказать мне услугу, за которую я расплачивался бы всю оставшуюся жизнь, а он получил бы ещё капельку свободы и силы. Зачем торопиться, когда ты бессмертен?

Обмен не состоялся только потому, что чужая трава успела раньше. Владыку выдернули из-за руля прежде, чем он забрал жизни молоденьких ублюдков, что до сих пор испуганно смотрели на меня, и вместе с несостоявшимся убийством сорвалось несостоявшееся спасение. Рольф остался жив, а что с Алисой – мешает понять эта проклятая трава. Тот, кто спеленал меня этими побегами, сам того не зная, спас чужого мальчишку и не дал спасти мою ученицу.

– То, что ты хотел сделать, это перебор, парень. Не на моем турнире, – произнёс голос за моей спиной. Голос человека, которому не нужно повышать тон, потому что весь мир и так слушает его, затаив дыхание. Голос хозяина этого турнира…