Текст книги "Беспощадный целитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Константин Зайцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 7

– Успокоился?

Я закрыл глаза и выдохнул сквозь зубы, чтобы успокоить всю дурную кровь, что ещё бурлила в жилах. Ярость уходила медленно, нехотя, как уходит из тела застрявший осколок, повинуясь воле целителя, но она уходила, и на её месте осталась только холодная, звенящая пустота, позволяющая ясно мыслить. Я коротко кивнул, и одного раза было достаточно, чтобы трава отпустила.

Она опала с меня разом, лоза за лозой, беззвучно втянулась обратно в пол и стены, будто её никогда и не было, и вот это напугало меня сильнее самих пут. Спеленать чужого хищника мог бы всякий, у кого хватит силы. А вот отпустить его точно в тот миг, когда он сам перестал быть опасен, ни секундой раньше, ни секундой позже, – это уже не сила. Это чутьё. Тот, кто стоял за моей спиной, читал меня, как открытую книгу, и знал, что я успокоился, раньше, чем я сам себе в этом признался.

Тело отозвалось болью сразу, как только исчезла державшая его трава. Каналы горели, мышцы плеч ныли, надорванные сверхусилием, которого это молодое тело не тянуло, и я машинально пустил по ним тонкую нить энергии, залатывая порванные волокна на ходу.

Первым делом я повернул голову к Алисе.

И застыл.

Над моей Зрящей уже работал целитель. Молодая девушка, в простом дорожном платье. Её длинные тёмные волосы были собраны в тугой узел – похоже, чтобы не лезли в рану. Она стояла на коленях прямо в крови и костях, не заботясь ни о подоле, ни о том, как смотрится со стороны. Первое, что я отметил: она опустилась к раненой без приказа. Никто её не посылал, не подзывал, не указывал – она просто оказалась там раньше всех, едва бой остановили, и это сказало мне о ней больше, чем сказали бы любые регалии. Так двигаются только настоящие лекари. Те, у кого чужая рана дёргает изнутри, как своя.

Второе, что я отметил, – руки.

Её ладони лежали на лице Алисы, и от них шёл ровный тёплый свет – не рваный, не пульсирующий, каким он идёт у недоучек, а ровный, как пламя хорошей лампы. Она не давила силой. Она вела её тонко, экономно, слой за слоем, и я, даже отсюда, даже не касаясь, читал её работу, как читают чужой почерк. Сначала остановить кровь – крупные сосуды, потом мелкие. Потом снять болевой шок, но не весь: боль – это карта, по ней лекарь видит, где рвано. Потом мягкие ткани, послойно, изнутри наружу. Классическая школа, вбитая в пальцы годами, и вбитая хорошо. Я сам работал бы так же. Точнее – я работал бы так же, будь у меня сейчас её резерв и её руки, а не это выжженное тело с полупустым ядром.

Целитель во мне, тот, что орал и рвал всю пелену, наконец замолчал. Мою девочку держали правильные руки. Лучшие, чем мои – сейчас.

– Тише, тише, маленькая, – говорила девушка негромко, и голос у неё был как тёплая вода. – Не тяни руки к лицу. Знаю, что жжёт. Жжёт – это хорошо, это живое. Дыши со мной, вот так. Сейчас будет легче.

И Алиса, закаменевшая от боли и шока, послушалась, начав дышать. Сначала рвано, потом ровнее, попадая в ритм чужого голоса. Это тоже был уже показатель серьёзной школы: не просто сила или техника, а просто правильный голос в правильный момент. Лекарь, который умеет лечить словом до того, как коснётся раны, стоит двух, которые умеют только светом.

Рядом с Алисой, по другую сторону, на коленях стоял Дэмион.

Тьма сошла с него полностью: алебарда растаяла, чёрный снег перестал сыпаться, чернота стекла с глаз, и парень, который несколько минут назад разваливал тварей пополам, снова стал обычным восемнадцатилетним мальчишкой. Только вот лицо у этого мальчишки было такое, что я отвёл взгляд. Он не сводил глаз с рук целительницы. Ловил каждое движение, каждый шёпот, и весь он был – одно сплошное «только сделай ей хуже, и я забуду, что ты её спасаешь». Целительница, к её чести, это заметила и не выгнала его, только сказала, не отрываясь от работы:

– Раз уж сидишь – держи ей ладонь. Ей нужно за что-то держаться, а у тебя руки холодные. При ожогах светом это то, что нужно, а сейчас ей можно помочь только такой методикой. – Я мысленно аплодировал её ответу, сразу видно настоящего мастера.

Дэмион взял ладонь Алисы так, будто ему доверили хрустальную вазу. Я бы усмехнулся, если бы это было уместно в такой ситуации, но раз граф остановил мою месть, то всё уходит на другой уровень.

– Хех. – Раздалось откуда-то сбоку. Смешок вышел какой-то одобрительно сытый, так крякает от удовольствия мастеровой, увидевший хорошую работу и решивший, что это стоит отполировать кружечкой-другой. Я тут же повернулся на звук и увидел, что рядом с графом стоял кряжистый немолодой мужчина с суровым лицом, припадающий на одну ногу. Я не знал, кто он, но моё нутро, которое не подводило меня ни в одной из жизней, шепнуло сразу: под этой человеческой кожей живёт кто-то с клыками. Очень острыми клыками, и эти клыки готовы впиться в горло любому, на кого укажет граф.

– Гляньте, господин, – сказал он графу, кивая на меня. – Вожак первым встречает тех, кто полез на стаю. А как бой встал – первым делом проверяет своих, а не считает собственные раны. Настоящий зверь, господин, такое не подделаешь.

Судя по тому, как он свободно говорил с владетелем графства, он явно птица высокого полёта, что подтверждалось тем, что его ядро было налито силой, которую он мог пустить в ход в любой момент.

Я поймал взгляды Эйры и Лины. Обе стояли у обломков ледяной стены – единственные из нас, кто не потерял себя в этой мясорубке, и оттого, похоже, хлебнувшие своей особой жути. Лина была белая как мел и прижимала к губам ободранные костяшки. После боя бывает злой азарт, дрожь, хохот сквозь слёзы – я видел это сотни раз. У неё было другое: тихий, глубокий ужас человека, который заглянул туда, куда лучше не заглядывать, и увидел, что двое из его команды – не совсем нормальные люди. Прости, Колючка, но я тебя предупреждал об этом. И я, и Дэмион убьём за своё не раздумывая.

Эйра держалась куда лучше, ледяная выучка семьи Чен не давала ей раскиснуть, но и её потряхивало, и взгляд, которым она смотрела на меня, был уже не тем, что утром. В нём стояла тревога. И ещё – первый, не названный пока страх, а вместе с ним и узнавание. Да, Ледышка, я слишком похож на твоих старших родственников.

Я считал это за доли секунды и убрал поглубже, к остальным ранам этого дня. Разберусь потом. Сейчас на руках было дело поважнее.

Потому что к нам, расшвыривая егерей, уже ломился барон.

– НАПАДЕНИЕ!

Крампф ворвался в чашу, как кабан в огород, – грузный, в дорогом камзоле, с породистым лицом, перекошенным до неузнаваемости. Он рухнул на колени возле племянника, ощупал вспоротый живот, увидел борозды, побелевшее лицо – и вскинулся на меня, брызжа слюной. Одновременно с ним, с другой стороны, молча подошёл Хант. С незажжённой сигаретой в зубах и с лицом человека, который очень хочет закурить и слишком хорошо понимает, что не время, но, глядя на меня, он одобрительно кивнул. А у меня в голове всплыли его слова: «Тот, кто бьёт в спину в разломе, остаётся там».

– Дисквалифицировать! – ревел барон. – Эту тварь и всю его свору – вон с турнира! Немедленно! Эта подзаборная шваль, это приютское отребье посмело поднять руку на участника! На дворянина! Я требую…

– На дворянина, – повторил я тихо.

Он услышал и осёкся, на половине вдоха.

Я смотрел ему прямо в глаза и говорил медленно, размеренно, укладывая каждое слово, как укладывают камни в основание стены.

– Пусть я первый своего имени, барон. Пусть за мной нет ни рода, ни герба, ни поместья. Но моё имя не запятнано подлостью. Чего, боюсь, не скажешь о некоторых здесь присутствующих. – Я повёл подбородком в сторону пролома. – Стену проломили не твари. Твари не бьют направленным ударом точно в стык кладки. В стык бьёт тот, кто хочет открыть тварям дорогу к чужим спинам. Ваш племянник с командой стоял в проломе, барон. Я видел, и уверен, это видел не я один.

Лицо Крампфа пошло багровыми пятнами. Он понял, что я готов к столкновению, а прилюдно обвинить меня дальше значило прилюдно же копать под родную кровь, и от этой вилки, от собственного бессилия, его окончательно понесло.

– Да как ты смеешь, отродье! – Голос сорвался на визг, и барон, уже не соображая, что делает, выпрямился во весь рост. – Я вызываю тебя! Слышишь⁈ Здесь, при свидетелях, при владетеле, я, барон Отто фон Крампф, вызываю тебя на дуэль! И тогда посмотрим, так же ли ты остёр на язык!

И вот тут я улыбнулся по-настоящему, широко, от души, своей любимой улыбкой. Той самой, с которой вступал в бой в прошлой жизни, и барон разом осёкся, а потом отшатнулся.

Потому что этот идиот с древними предками только что собственным языком вручил мне то, до чего я сам не дотянулся бы никогда. Я чуть повернул голову к Ханту и одними глазами сказал ему спасибо, на что тот лишь криво усмехнулся и всё-таки зажёг сигарету.

Спасибо тебе, однорукий, за то, что ты выдал мне уложение о дуэлях, которое я, следуя твоим инструкциям, выучил наизусть. Клянусь Небом, насколько же ходов ты можешь предугадывать происходящее на этом турнире? Ещё в прошлой жизни чужие кодексы чести всегда были таким же оружием, как яд или удавка, только их можно было использовать среди общества и куда изящнее. И одно из первейших его правил гласило: простолюдин не может вызвать дворянина. Всё равно что вызвать на поединок благородного будет зверьё. Но в обратную сторону это прекрасно работало, а чтобы не запятнать свою честь поединком со зверем, придумали правило равенства. А потому, вызывая, дворянин самим фактом вызова признаёт противника равным. Поднимает его до своего уровня. С момента вызова и до разрешения дуэли вчерашняя «подзаборная шваль» становится лицом, приравненным к дворянству.

Со всеми вытекающими правами.

– Как интересно, – протянул я, смакуя каждое слово, как выдержанное вино. – Как удивительно интересно, барон. Что ж. В таком случае я, Алекс Доу, пользуясь статусом, который вы мне столь любезно даровали, при тех же свидетелях и при владетеле графства… – я повернулся к белобрысому, который всё ещё сидел на костях, держась за перевязанный живот, и хлопал глазами, – … вызываю на дуэль Рольфа Крампфа. За кровь моей команды и за его подлость.

На площадке повисла мёртвая тишина, а потом её разорвал смех.

Смеялся один из тех, кто стоял поодаль, за плечом графа, – худой, высокий, неприлично изящный, в костюме, который стоил больше, чем вся наша школа с потрохами, с длинными ухоженными волосами и подведёнными по столичной моде глазами. Из тех, кого в прошлом мире зовут цветочными мальчиками. Он хохотал, запрокинув голову, звонко и жестоко, откровенно наслаждаясь, и от него – вот что не вязалось – тянуло смертью гуще, чем от всей этой чаши, заваленной трупами.

Я такое чуял безошибочно. От графа за моей спиной шла сила глубокая и глухая, как ледяная вода подо льдом, – мощь владетеля, мощь природы. А от этого весёлого щёголя несло другим: сталью и смертью. Я не понимал, какая стихия дала ему силу, но понимал, что это была стихия, заточенная на убийство. По ощущениям, объём его ядра был не ниже, чем у графа, но раз у него не было дворянского кольца, то его ранг был максимум А-. Но если граф был омутом, то этот – обнажённым клинком, и клинок, как известно, страшнее омута тем, что омут ждёт, а клинок ищет. Вся его внешность была лишь попыткой обмануть тех, кто не умеет чуять истинное нутро.

– Ты не имеешь права! – взвизгнул Крампф, вставая между мной и племянником. – Ты простолюдин! Ты не смеешь вызывать дворянина, ты…

– Кажется, – лениво перебил его «цветочный мальчик», и остатки смеха ещё дрожали у него в голосе, – кто-то здесь отлично изучил кодекс. В отличие от некоторых баронов. – Он выпрямился, и веселье стекло с его лица разом, как вода со стекла, а в его глазах было ощущение близкой смерти. – Вызов дворянина поднимает вызванного до дворянского достоинства на всё время дуэльного дела. Уложение, глава третья, если господину барону будет угодно освежить память. Парень в своём праве.

Он повернулся ко мне и усмехнулся, и в этой усмешке, сквозь подведённые глаза, я увидел старую знакомую – смерть. Но это была не угроза мне. Просто она жила в нём, как живёт во всех, кто убивал много и часто, и он не трудился её прятать.

– Идеальное решение, парень. Чисто сработано. – Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня, как разглядывают занятную вещицу на прилавке. – Но будь поаккуратнее с такими раскладами. Они слишком часто приводят к смерти, особенно если ты злоупотребляешь подобным. Дворяне не любят когда мы покушаемся на их законные права.

– Спасибо за совет, господин. Я учту это на будущее, – ответил я ему и неглубоко поклонился, признавая, что пусть мы и оба простолюдины, но его статус выше.

Что-то в его глазах шевельнулось. Это была не злость, а скорее любопытство. Он отметил моё поведение.

– Дядя… – Рольф наконец обрёл голос. Он переводил дикий взгляд с барона на меня и обратно, придерживая перебинтованный живот. – Какая дуэль? О чём он? Я не…

– Тебе бросили вызов, щенок. – Кряжистый здоровяк шагнул ближе, и в голосе его не осталось ни капли давешней насмешки – только жёсткое, спокойное знание человека, который объясняет очевидное. – Бросил человек, приравненный к дворянскому достоинству. По всем правилам, при свидетелях, при владетеле. Так что путей у тебя ровно два. Или ты выходишь и дерёшься, или отказываешься – и тогда пятно позора ложится на весь твой род. На дядю. На отца. На всех Крампфов разом, на живых и на мёртвых. Выбирай.

Рольф побелел до синевы. Сглотнул. Посмотрел на дядю – тот молчал, и молчание это было красноречивее любого ответа.

– По… поединок, – просипел белобрысый. – Я принимаю.

Я открыл рот, чтобы добавить про условия, но кряжистый меня опередил.

– Вот и славно. – Он повернулся ко мне, и я готов был поклясться, что он подмигнул. – После турнира к тебе, Рольф, зайдёт мой сын. В качестве секунданта этого парня. Проследит, чтобы всё прошло по чести и уложению, без… недоразумений. – Последнее слово он произнёс, глядя не на Рольфа, а на барона. Потом снова на меня, уже тише: – А вот с господином бароном, парень, ты уж разбирайся сам. Согласно уложению, в момент вызова у тебя не было статуса, приравненного к дворянству, но права у тебя остаются.

– Спасибо за помощь, – сказал я, и это было искренне.

Он усмехнулся в обветренные морщины, и в усмешке этой мелькнуло что-то почти отеческое.

– Артур говорил, что ты хорош. – Он неторопливо оглядел меня с головы до ног, задержавшись на подсыхающей крови. – Но я старый пёс, парень, я чужим словам не верю, пока не увижу сам. Теперь увидел. Не соврал мне сынок.

«Старый пёс» и Артур в одном диалоге тут же заставили меня вспомнить прозвище моего секунданта в прошлый приезд в столицу. Волкодав. Кусок мозаики встал на место с почти слышным щелчком: клыкастый, что говорит с графом на равных, – это его отец. Тогда понятна его симпатия ко мне. Сильный оборотень из ночного рода на инстинктах будет симпатизировать тому, кто ведёт себя как зверь и использует астрал. Похоже, сегодня я приобрёл не только двух кровных врагов. День, глядишь, не такой уж пропащий.

Я повернулся к барону. Тот стоял, тяжело дыша, и в его глазах ненависть уже мешалась с запоздалым, мутным пониманием, что дело свернуло куда-то не туда.

– Что до вас, барон. – Я говорил ровно, по-деловому, как говорят о ценах на зерно. – Как вызванное лицо, я принимаю ваш вызов. И да осенит меня Свет. – Формула принятия вызова легла на язык как-то уж очень гладко, несмотря на то что я особо её и не заучивал. – И как вызванный, я пользуюсь правом выбора оружия. Оружием будет то, что даровал нам сам Свет при рождении. Наши тела, никакого оружия или техник, только вы, господин барон. – Я сделал короткую паузу, чтобы до него дошло, что я говорю, и продолжил. – И только я.

Отец Артура расхохотался в голос. От его раскатистого смеха по ущелью пошло эхо. Было видно, что ему приятно, что молодой парень щёлкнул по носу зарвавшегося дворянина и выбрал себе лучшие условия для боя, а с учётом того, что он знает о черепе молчания, то смеялся он явно от души.

Крампф позеленел от злости. Он-то наверняка уже прикидывал, как выйдет на сопляка в родовом доспехе, с фамильным клинком, и задавит меня объёмом ядра и боевыми техниками, сам при этом будучи в абсолютной безопасности. А я одной фразой оставил его голым. Тело против тела – здесь не помогает ни герб, ни казна. Здесь решают только годы, вбитые в кости и сухожилия. И этих лет у меня было столько, что барону хватило бы на три родословные.

– Пусть так, – выдавил он наконец, и голос его дрожал от бешенства пополам с чем-то новым. Кажется, это была первая трещина сомнения. – Пусть так, отродье. Но как вызвавшая сторона, место выбираю я. И это будет разлом. Разлом ранга С-плюс. Посмотрим, как ты запоёшь когда я разорву тебя голыми руками там, где в полном комплекте выживает не всякий.

– Нет. – Одно тихое слово, но оно упало в чашу, как каменная плита, и придавило собой всё: и клёкот барона, и смех оборотня, и даже шёпот целительницы над Алисой.

Граф Рэдклифф наконец обошёл меня и встал так, что я впервые увидел его лицо. Старое, породистое и очень спокойное. Лицо человека, которое с одинаковым спокойствием будет считать налоги и подписывать казнь провинившихся.

– Никаких дуэлей до окончания турнира. Ни в разломах, ни на арене, ни на задворках. Уложение это оговаривает прямо, барон, перечитайте на досуге, раз уж нынче все взялись цитировать кодекс. – Он обвёл чашу взглядом, устало и брезгливо, как хозяин, оглядывающий загаженный гостями двор. – Все дуэльные дела – после закрытия турнира, в установленном порядке. А на сегодня охота закончена. И ещё, Александр. – Он обернулся к хромому здоровяку. – У меня большая просьба, мой друг. Доведи до сведения всех участников турнира и их наставников, что я крайне недоволен текущей ситуацией. Сегодня пролилась кровь одной девочки, её лечение проведёт Кайра за мой счёт. Второй участник конфликта был мной спасён в последний момент. Насчет Алекса Доу я лично видел, как в молодого человека летели техники до того как был нанесен удар по молодому Крампфу. По праву разлома Доу мог нанести смертельный удар, но я не хотел, чтобы тут произошло смертоубийство. Любой, кто посмеет провернуть что-то подобное на этом турнире, столкнётся с моим гневом. И я надеюсь все понимают, что я говорю не о поступке этого отчаянного парня?

– Сделаю, господин. – Старик кивнул, а потом повернулся к Крампфу.

– По факту вы вправе вызвать Алекса Доу на поединок и навязать ему его в разломе С-ранга, который будет ослаблять этого мальчика, но подобное поведение будет вынесено на дворянское собрание при дворе архонта провинции в ближайшее время. Все выходят из разлома. Ранен – к лекарям. Довольно крови на один день…

Глава 8

Барон дёрнулся возразить, но наткнулся на взгляд графа и промолчал. Судя по тому, что я видел, это было очень умное решение с его стороны. Возможно, первое за сегодня.

Стоило прозвучать его приказу, как люди тут же начали действовать. Егеря потянулись к проходам, а наставники – к своим командам. Хант кивнул мне и указал подбородком на выход из разлома. Я же смотрел на то, как целительница как раз закончила с лицом Алисы и теперь быстро, профессионально осматривала живот – я видел, как она удовлетворённо кивнула своим мыслям. Моя Зрящая была в надёжных руках, и это освобождало мои собственные для того дела, которое здесь, кроме меня, никто делать не собирался.

Я повернулся к графу и склонил голову, прося разрешения обратиться. Он поймал моё движение – этот человек, кажется, ловил всё, что происходило вокруг, и это стоило запомнить, – и коротко повёл кистью: говори.

– Господин граф. – Все, кто ещё оставался поблизости, обернулись на мой голос, как на выстрел. – Прошу прощения. При всём уважении – охота, может, и закончена. Но мы ещё не взяли добычу с тварей, которых убили. – Я кивнул на разрубленные, обугленные тьмой туши серпокрылов. – Правила считают вес добытых ядер. Эти твари были убиты нами, и не наша вина, что нам не дали забрать свою законную добычу. Мы победили этих тварей честно и при свидетелях. Прошу позволить мне забрать их ядра и учесть их при оценке трофеев.

На секунду повисла абсолютная тишина, а потом клыкастый оборотень захохотал так, что с краёв разлома посыпалась мелкая каменная крошка.

– Нет, вы это слышали⁈ – Он утирал слёзы тыльной стороной ладони. – Стоит по локоть в чужой крови. Только что огрёб две дуэли разом, с дядей и племянничком. Едва не устроил тут такое, о чём лучше не поминать к ночи. А думает – о добыче! О ядрах думает! – Он повернулся к графу, всё ещё посмеиваясь. – Настоящий вожак, господин, я вам сразу сказал. Стаю накормить – первое дело, а всё остальное подождёт.

Граф посмотрел на меня долгим, очень внимательным взглядом, и я так и не разобрал, чего в этом взгляде было больше – раздражения или чего-то, подозрительно похожего на уважение.

– Берите свою добычу, господин Доу, – сказал он наконец. – И уходите. На этом всё.

Я коротко поклонился и пошёл через чашу к своим.

Идти было недалеко, шагов тридцать, но каждый из них давался с трудом: тело, выжатое срывом и светом, честно сообщало обо всех счетах, которые собиралось мне выставить. Колени отзывались на неровности пола, надорванные плечи ныли под коркой чужой крови, а ядро в груди висело полупустым бурдюком. Чёрное солнце, поглощающее энергию разлома, после выплеска света делало это крайне неохотно и сейчас, несмотря на насыщение энергией от убийств, ощущалось выскобленным дочиста тем, что через него прогнали и я, и Владыка Металла. Я шёл и латал себя на ходу, тонкими нитями, по чуть-чуть, как штопают одежду, которую нельзя снять. Люди расступались, и это было скорее не из вежливости, а из того древнего чувства, которое заставляет обходить стороной место, где только что било молнией. Да, граф прилюдно сказал, что я был в своём праве, но для большинства я был смертником. Никто не верил, что я смогу пережить схватку с бароном.

Возле Алисы я опустился на колени и первые несколько секунд просто смотрел.

Она лежала на расстеленном плаще целительницы, маленькая, с перебинтованным лицом, и не дышала – вернее, дышала так редко и неглубоко, что неопытный глаз решил бы худшее. Один вдох на дюжину обычных. Кожа восковая, ровная, без испарины. Веки неподвижны совсем – ни дрожи, ни движения зрачков под ними. Я взял её запястье: пульс был, но далёкий, редкий, размеренный, как капель в глубокой пещере.

Её погрузили в стазис – глубокое целительское замедление, при котором тело почти останавливается и перестаёт тратить себя на боль, страх и лишнюю работу. В Небесной Империи мы звали это «сном нефритовой куклы» и применяли, когда раненого нужно было везти далеко, а рана не терпела тряски. Тонкая работа. Опасная, если руки кривые: чуть пережмёшь – и человек не проснётся, чуть недожмёшь – и всё без толку, боль прогрызёт замедление насквозь. Здесь пережато не было.

Замедление лежало на Алисе ровно, как хорошо подогнанная одежда, все контуры дыхания и сердца выведены с запасом, узлы закреплены не на силе, а на самой её крови. Работа мастера. Я провёл ладонью над её лицом, не касаясь, и аккуратно считал технику. Совершенно другая манера работы, но выполнена с тем мастерством, на которое моё текущее тело попросту не способно. Дэмион всё так же держал Алису за руку и был в состоянии, близком к боксёрской грогги.

– Она сейчас не чувствует боли, если вы об этом, – начала мне объяснять целительница. Логичное дело для хорошего врача, который видит, что о его пациенте беспокоятся близкие.

Кайра стояла по ту сторону плаща – я и не услышал, как она подошла. Вблизи она оказалась моложе, чем виделась издали, и уставшей сильнее, чем позволяла себе показывать: под глазами лежали тени, какие не спрячешь, а пальцы она держала чуть согнутыми, характерно, как держат их целители после долгой тонкой работы, когда суставы гудят. Не сказать, что у неё было сильное ядро, скорей всего С ранга, но техника работы была на высоте.

– Я слышала распоряжение его светлости. – Она кивнула туда, где за нашими спинами граф что-то негромко выговаривал наставникам. – Лечение вашей подруги – моя работа, за счёт его светлости, от начала и до конца. Стазис я положила для подъёма наверх: носилки, ступени, тряска – глазам сейчас ничего этого не нужно. Наверху сниму, осмотрю ещё раз в нормальном свете и займусь как положено. – Она помолчала и добавила проще: – Я взялась, значит, доведу до конца. Я не бросаю начатое.

– Я вижу, – сказал я. И это была правда: я видел. По стазису, по швам на животе, по тому, как были уложены повязки на глазах – не туго, с окнами для оттока. – Шов на животе – послойный, внутренний?

– Послойный. – Она не удивилась вопросу. – Рассосётся сам, снимать ничего не нужно. Мышцу я подняла и сшила отдельно, будет тянуть недели две, потом перестанет. С учётом её возраста шрама не будет. – Она чуть склонила голову набок, разглядывая меня уже открыто. – Вас ведь учили целительским практикам. Я видела, как вы латали себе плечи на бегу. Очень грубо, в четыре стежка вместо восьми, но по делу и вслепую. Так штопают себя те, кого учили работать под ударами. Вас учил кто-то из военных медиков? Такое не проходят в школе или академии.

– Можно сказать и так, – согласился я, вспоминая и мысленно низко кланяясь тем, кто меня учил, от старика шамана до мастеров демонических сект, чьё лечение было больше похоже на пытки, но при этом было крайне эффективным.

Она ждала продолжения, но я не продолжил. Она приняла это спокойно, как принимают закрытую дверь люди, у которых своих закрытых дверей достаточно. По ощущениям, исходящим от неё, она меня изучала, и, похоже, ей нравилось то, что она видела.

– Что ж. Тогда говорю как потенциальному коллеге, без лишних сантиментов и надежд. – Голос у неё сменился на рабочий и стал по-деловому сухим. – Живот вообще не проблема. Тут всё чисто, внутренние органы не задеты, тварь взяла кожу и мышцу, а вот с глазами гораздо хуже. Удар прошёл наискось через оба и глубоко. Я вернула то, что возвращается сразу: свет она различает, тени тоже, крупное движение увидит. Дальше зрение будет прирастать само, медленно, месяцами, и я буду это прирастание вести. Но до конца… – Она качнула головой, и в этом коротком жесте было больше честности, чем в иных клятвах. – До конца не обещаю. Для полного восстановления нужен кто-то посильнее меня, и это работа на годы. Я говорю вам это сразу, чтобы вы не строили ложных надежд и не давали их ей.

– Я понял. – Горло было сухим, и слова шли тяжело. – Спасибо. В текущей ситуации вы сделали куда больше, чем смог бы сделать я. За мной должок.

– Я принимаю ваш долг. – Она позволила себе слабую усмешку, первую за весь разговор. – А теперь позвольте совет. Вы стоите на ногах из упрямства, коллега, ваше ядро я отсюда слышу – оно звенит пустотой. Идите за своими трофеями, пока упрямство держит. А когда турнир закончится и осядет пыль – найдёте меня при академии. Спросите лекаря Кайру. – Она уловила моё движение бровью и усмехнулась чуть шире: – Да, его светлость любезно представил меня за меня, что экономит время на глупые условности. Меня найдут, я предупрежу привратников.

Она отвернулась к Алисе, и разговор был окончен так же ровно, как вёлся. Я поднялся с колен и поймал за плечо Дэмиона, который всё это время держал Алису за руку, слушая каждое слово и делая вид, что не слушает.

– Дэмион. Будь с ней, сейчас ей нужен кто-то, кто присмотрит из наших. Найди нас после того, как её устроят. Трофеи я заберу сам.

Он посмотрел на меня, и в его коротком взгляде, в котором глубоко на дне ещё плавала сажа от сошедшей тьмы, появилась благодарность за понимание. Он молча кивнул. Ему не нужно было объяснять, что я только что подарил ему право быть там, где он всё равно был бы, только теперь без необходимости придумывать себе оправдание. Подошли двое носильщиков с жёсткими носилками, и Кайра руководила погрузкой сама: как поднять, как держать наклон, куда не давить. Дэмион пристроился слева от носилок, положив ладонь на край. Скорее не помогал нести, просто держался за них, как держатся за борт лодки, и маленькая процессия двинулась к выходу из чаши.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись в проходе, а потом повернулся к оставшимся. Эйра и Лина всё ещё стояли у обломков ледяной стены, но уже не такие белые: молодость берёт своё быстро, даже после такого. Я подошёл, и обе подобрались, разом, одинаковым движением, и от этой одинаковости у меня внутри опять царапнуло: так подбираются не при товарище. Так подбираются при том, кого не до конца понимают.

Тоже всё на потом. Сейчас надо решить другую задачу.

– Эйра. Лина. – Я говорил ровно и по-рабочему, потому что рабочий тон – лучшее лекарство от лишних мыслей, и не только у меня. – Начинайте официальную процедуру. Заявите егерям трофей: гнездо серпокрылов, восемь особей с вожаком, плюс всё, что взято по дороге. Пусть фиксируют при свидетелях, пока свидетелей тут целая ярмарка. Взвешивание наверху, при вас обеих. Я пока вырежу ядра.

– Нужна помощь с этим? – Лина покосилась на туши.

– Я справлюсь сам. Спасибо. – Я чуть смягчил голос. – Это быстрее, чем объяснять, как правильно. И потом, Колючка, ты же не хочешь по локоть в это лезть.

– Вот уж нет, – искренне сказала она, и на секунду сквозь всю накопленную жуть в ней проглянула прежняя Лина. Уже хорошо. Уже заживёт.

Эйра не сказала ничего. Она смотрела на меня, и я видел, как в ней собираются слова. Много слов, целая заготовленная речь, что-то про сегодняшнее, про то, что она видела, про то, что она теперь обязана спросить как командир и боится спрашивать как человек. Губы её приоткрылись. Я ждал.

Она закрыла рот, коротко кивнула – «принято» – развернулась и пошла к егерям, прямая, как клинок, и только пальцы на ходу сжались и разжались, выдавая цену этой прямоты.

Не сегодня, значит. Но скоро. Такие разговоры не рассасываются, как хорошо наложенные швы. Они прорываются, как застарелые гнойники, так что нужно будет поговорить в удобный для меня момент. Гнойники надо вскрывать и чистить.

Я взял нож и пошёл к тушам.

Работа была знакомая до скуки, и слава Небу, что знакомая: рукам было чем заняться, и голова, привязанная к рукам, тоже занялась делом вместо того, чтобы жевать сегодняшний день по кругу. Серпокрыл вскрывается от грудины, ядро сидит глубоко, под связкой у самого хребта, – у рядовых оно мелкое, мутное, копеечное, и я выщёлкивал их одно за другим больше для порядка, чем для веса. Туши, разрубленные Дэмионом, приходилось собирать по половинам; те, что обуглила его тьма, воняли палёным пером так, что слезились глаза. Я резал, выщёлкивал, складывал. Восемь ядер приличного качества, вожак был девятым, и вот тут я не торопился.