Текст книги "Беспощадный целитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Константин Зайцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Беспощадный целитель. Том 7

Глава 1

Правила нам объявили утром, перед самым заходом, и объявили так, чтобы никто не успел толком подготовиться. Умно. Я бы сделал так же на их месте. Именно в состоянии неопределенности показывается истинная суть одаренного.

Нас собрали на краю разлома – широкой бурой раны в земле за городской чертой, обнесённой старым камнем и новенькими барьерными формациями Гильдии. От разлома тянуло знакомым: гнилью изнанки, холодом чужого мира, той особой неправильностью, от которой у нормальных людей сводит зубы, а у меня просыпается чёрное солнце. Двенадцать команд стояли подковой, шестьдесят подростков, и над всеми – помост, на котором распорядитель в цветах графства держал свиток, которого никто из нас прежде не видел.

– Турнир графства, – начал он без предисловий, – в этом году пройдёт по старому обычаю, что идет в свете. По обычаю охоты на тварей.

По рядам прошёл шорох. Кто-то ждал арены, кругов, поединков один на один. А им предлагали совершенно другое и пусть мы были готовы к тому, что турнир будет проходить в разломах, но такой формат был неожиданностью даже для Ханта.

– Все двенадцать школ разделены жребием на четыре потока. – Распорядитель говорил сухо, как читают приговор. – Каждый поток заходит в разлом отдельно, своей сменой. Внутри потока, находятся лишь три команды, наставники располагаются вместе с судьями. Участники слушайте внимательно, егеря вас разведут по разным точкам входа, на равном отдалении друг от друга, и оттуда вы начнёте. Цель проста. Добыча.

Он сделал паузу, дав слову осесть.

– У каждой твари разлома есть ядро. Ядра разнятся ценой – по рангу зверя, по чистоте, по редкости. Вы добываете ядра и приносите их к точке сбора до заката. Команда, чья добыча весомее, проходит дальше. Слабейшая из трёх – отправляется домой. Считаем не по головам, а по весу взятого. Один зверь покрупнее стоит десятка мелкой швали. Думайте, кого бьёте и помните вы сражаетесь с тварями, а не людьми. Запрещено целенаправленно нападать на участников или отбирать добычу.

Я слушал и про себя одобрял. Это было куда честнее арены. На арене ты бьёшься с тем, кого тебе назначили, по правилам, которые тебя стесняют. А в разломе ты один на один с чужим миром, и он не знает твоего ранга, не читает дуэльного кодекса и не делает скидок на происхождение. В разломе все равны перед зубами. Цинлань, дворянин, приютский – изнанке плевать, она жрёт любого. Мне это нравилось. Здесь я был дома больше, чем эти раздушенные дети дворянских кровей.

– Помните, что охота не игра, – продолжал распорядитель. – Разлом С ранга и ему дали восстановить популяцию, так что обстановка приближена к боевой, твари настоящие, смерти возможны и засчитываются как несчастный случай. Графство не несёт ответственности за вас. Каждую команду сопровождает до точки входа егерь графа. Егерь не дерётся за вас и не спасает вас. Егерь разводит потоки, чтобы вы не мешали друг другу на входе, и отмечает вашу добычу на выходе. Что между входом и выходом – ваше дело. Вопросы?

Вопросов не было. Точнее, были у всех, но задавать их вслух значило показать слабость, а на это никто не пошёл.

Я обвёл взглядом наш поток. Поток номер четыре. Поток смерти, как сказала бы моя суеверная половина из прошлой жизни. Три команды. Мы. Школа номер пятнадцать, которую я ещё толком не успел разглядеть и понять. И двадцать вторая – барон Крампф вывел своих, и Рольф стоял в первом ряду, белобрысый и наглый. Он смотрел на нас с той же щенячьей ненавистью, что и вчера. Поймал мой взгляд и нагло усмехнулся. Я не ответил, незачем показывать ему с чем он столкнется. На входе мы разойдёмся по точкам, а вот в глубине разлома, где егерь нас уже не увидит и судьи не достанут, – там мы можем встретиться. И он явно на это рассчитывал. По глазам было видно – рассчитывал и плевал на запрет, ну так и я не особо собирался с ним считаться.

– Раз они считают не по убийствам, а по ядрам, – тихо сказала Эйра, пока мы ждали отмашки к старту. Она сразу же раскладывала ситуацию с точки зрения победы. – Значит, мелочь не трогаем. Время дороже. Ищем крупное, бьём чисто и сразу тащим к выходу.

– Крупное и кусается крупно, – заметила Лина. – Я за то, чтобы не лезть на рожон. Возьмём пару средних, верное дело, и нам точно хватит на проход.

– На проход может и хватит, но на победу – нет. – Дэмион качнул головой. – Нам мало пройти поток. Мы должны победить, а значит уничтожаем все до чего дотянемся, берём столько, чтобы со старта показать вес. Пусть остальные потоки знают, кого боятся и получив максимальные создадим себе отрыв от остальных.

Я слушал и не вмешивался. Они спорили правильно – Лина за осторожность, Дэмион за заявку, Эйра считала вес. Так и должна работать команда: каждый тянет в свою сторону, а лидер выбирает, куда идти. Я выберу. Но пусть сначала выскажутся.

– Алиса, – сказал я. – Ты у нас глаза. В разломе твоё дело – не драться, а видеть. Чужие команды, твари, ловушки изнанки. Почуешь беду раньше нас – кричи сразу, не стесняйся ошибиться. Лучше десять ложных тревог, чем одна пропущенная.

– Хорошо, – кивнула она. Бледная, но собранная. Разлом пугал её, я это чувствовал. И всё равно она пришла.

Хант подошёл к нам, пока остальные команды разбирались по своим егерям.

– Слушайте сюда. – Незажжённая сигарета прыгала в углу рта. – Это не разлом инициации, где вас водили за ручку. Тут вы сами. Внутри будет три основные проблемы: нехватка энергии, жадность и чужая команда. С недостатком разберётесь, жрать ядра вы умеете, да неочищенные создадут проблемы, но это будет потом и чистится. А вот жадность вас погубит быстрее любого зверя. Увидите крупного – десять раз подумайте, потянете или нет. Мёртвым ядра не нужны. И помните про двадцать вторую, я не верю в то что они не попытаются устроить вам подлянку. Если сойдётесь – не геройствуйте поодиночке. Спина к спине, как я учил. Всё. Доу.

Он поймал меня взглядом, отдельно.

– Не сорвись, – сказал тихо, так, что слышал только я. – Я не знаю, что в тебе сидит, парень, но я видел твои глаза вчера на жеребьёвке. Держи это закрытым. На охоте кровь пьянит. Не дай ей напоить то, что в тебе спит. Разлом творит с астральщиками плохие вещи, если у них слабый контроль.

Он видел. Он охотник, а охотник чует хищника, даже когда тот в чужой шкуре. Я кивнул. Не стал делать вид, что не понял. С Хантом это бы не сработало.

– Постараюсь.

– Старайся хорошо. – Он отвернулся. – Ваш егерь вон тот. Идите и да прибудет с вами Свет.

Наш егерь стоял чуть в стороне от прочих, и я отметил его раньше, чем мы подошли. Немолодой, жилистый, в потёртой кожаной куртке с гербом графства на плече. Лицо обветренное, изрезанное, как старое дерево, глаза спокойные и пустые той особой пустотой, какая бывает у людей, проведших в разломах больше времени, чем среди людей. Я знал такие глаза. У Ханта были такие же. У меня, в прошлой жизни наверное, тоже. На бедре – широкий тесак, на поясе – связка меток и сигнальных амулетов. Он не выглядел дворянином и не выглядел слугой. Он выглядел тем, кем был, – человеком, который ходит туда, откуда другие не возвращаются, и возвращается.

Он молча оглядел нас, одного за другим, без интереса, как пересчитывают скот перед перегоном. Эйра. Лина. Алиса. Я. И – Дэмион.

И вот тут что-то произошло.

Дэмион шёл последним, замыкая, как привык. Поравнявшись с егерем, он чуть наклонил голову – на палец, не больше, движение, которое заметил бы не всякий. И произнёс что-то тихое, короткое. Имя или приветствие, я не разобрал, да и не нужно было.

Егерь ответил так же тихо, не разжимая толком губ. Я стоял близко и расслышал.

– Жаль, что так вышло с твоим отцом, парень, – сказал он. – Хороший был егерь. Из лучших. – Обветренное лицо его на миг смягчилось, как смягчается у старых людей, когда они вспоминают мёртвых, которых уважали. – После турнира заходи. Нэнси узнает, что ты был в городе и не зашёл, – мне же первому и влетит. Испечёт твой любимый пирог. Тот самый с вишней.

Дэмион не ответил. Только наклонил голову ещё на палец – ниже, чем здороваются, ровно настолько, насколько благодарят. И всё. Лицо его осталось ледяным и жестким, закрытым на все замки, как и всегда когда он готов вступить в бой. Но я, стоявший рядом, видел, чего ему стоило это короткое «ниже на палец».

Вот значит как, этот старик был хорошо знаком с отцом Кросса. И вот теперь сын погибшего егеря снова входил в разлом. Мимо человека, который знал его отца и помнил его самого мальчишкой, для которого пекли пирог с вишней. Я ничего не сказал. Тут нечего было говорить.

Егерь повёл нас к разлому.

Мы спускались по выбитой в камне тропе, и с каждым шагом небо за спиной тускнело, а впереди разгорался тот мутный, неправильный свет, какой бывает только на изнанке. Стены прохода покрывал иней, который не таял, и редкие наросты кристаллов, в которых отражалось не наше солнце. Воздух густел, давил на уши, пах металлом и холодом. Чёрное солнце в груди потянулось навстречу, заворочалось, проснулось окончательно. Дома. Оно чувствовало себя дома.

По дороге вниз я в последний раз оглядел тех, с кем нас свёл жребий. Двадцать вторую я уже знал – Крампф, Рольф, шестеро сытых дворянских щенков, привыкших брать числом и связями. А вот третью команду нашего потока я разглядел только теперь, на спуске, когда егеря разводили нас по рукавам. Невзрачные. Серая форма без герба, пятеро тихих ребят, держались кучно и не задирались – школа из тех, что приехали не побеждать, а не опозориться. С виду самое слабое звено потока. Если считать по уму, вылетят они: им не взять добычи против нас и против барона. Но изнанка не считает по уму. В разломе слабейший иногда возвращается, а сильнейший остаётся кормить тварей. Я видел это слишком часто, чтобы списывать серых со счетов раньше заката.

Команда подобралась. Я видел, как изменились лица – даже Лина перестала ёрничать, даже Эйра отбросила последнюю светскую корку. Здесь, на пороге чужого мира, мы были не дочь криминального клан, не уличная девчонка и отбросы из самой слабой школы. Мы были пятеро живых против всего, что ждало в темноте. И это, как ни странно, было честнее всего, что мы знали наверху.

Егерь привёл нас на развилку – три прохода уходили в разную темноту, и у входа в каждый горел холодный сигнальный знак.

– Ваша точка, – сказал он. Голос оказался под стать лицу: сухой, без интонаций. – Другие две команды уведут в другие рукава. Сойдётесь вы или нет – воля разлома и ваша. До заката. Знак сбора почуете по метке, я её вешаю над выходом. Заплутаете – идите на холод, холод всегда к выходу. Идёте вглубь.

Он отступил, пропуская нас. Команда двинулась первой. Дэмион шёл предпоследним, я замыкал. И когда Дэмион поравнялся с егерем у входа в проход, тот заговорил снова – тихо, только для него, глядя в темноту, а не на парня.

– Левый рукав, – сказал он одними губами. – Через двести шагов развилка, держитесь левее. Там, где иней синее. Гнездо непуганое, никто туда не лазил. Возьмёте чисто, если не будете шуметь. – Пауза. – Я по правилам вас вести не должен, и не веду. Но твой отец однажды вытащил меня с того света, парень. Долги такого рода в разломе не списываются. Считай, отдаю часть. Береги своих и помни у тварей, что тут обитают жесткие перья, но слабое брюхо.

– Спасибо. – Дэмион чуть кивнул. Егерь отвернулся и пошёл назад, к свету, к остальным потокам, к графским делам, ни разу не оглянувшись.

Дэмион поймал мой взгляд. Понял, что я слышал. Лицо осталось бесстрастным, но он чуть качнул головой – не отрицая, а будто прося не делать из этого истории. Я не стал. Только кивнул. У каждого свои мёртвые и свои долги, и человек, чей отец оставил после себя такие долги, что их отдают сыну спустя годы, – это хороший человек, что бы он сам о себе ни думал. Я пошёл к левому рукаву, туда, где иней синее, как и сказал старик.

За спиной остался свет. Впереди ждали добыча, кровь и темнота, в которой где-то бродила двадцать вторая школа со своей ненавистью. А я хищно улыбнулся вспоминая уроки Лао Бая и понимая, что энергия разлома с жадностью напитывает мое вечно голодное ядро, пока я до максимума укрепляю доспех духа. Мелкий дворянчик угрожал мне на виду у всех, так пусть не винит меня за жестокость.

Охота началась и да поможет Небо вставшим у меня на пути…

Глава 2

ИНТЕРЛЮДИЯ. РЭДКЛИФФЫ

Кабинет графа Рэдклиффа помещался на верхнем этаже восточного крыла, и окна его смотрели на арену академии – так, чтобы владетель мог в любой момент проконтролировать ситуацию в учебном заведении. Граф ценил это удобство: он, как и его предки, верил, что лишь верные одарённые сделают его род сильнее, и потому активно курировал академию. В его возрасте лишний спуск по лестнице был не подвигом, а тратой, а тратить себя впустую он отучился давно.

Эдвард вошёл без стука – право, которое имели в этом доме лишь его сыновья, – и притворил за собой тяжёлую дверь. Младший сын пошёл в его покойную мать, а вот старший был прямой копией самого Карла, но он сейчас в столице просиживал задницу в имперском совете, до хрипоты споря о всяких мелочах с этими пентаклями и их ручными посохами.

– Ты пропустил жеребьёвку, отец. – Голос сына вывел его из раздумий.

– Я смотрел сверху. – Граф не обернулся. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и глядел вниз, на арену. – Бронзовый кувшин, свинцовые бирки, потные ладони наставников. Я видел это пятьдесят с лишним раз. Жребий не меняется, меняются только лица тех, кто его тянет. Ты пришёл не за этим.

Это не был вопрос, и Эдвард не стал отвечать как на вопрос. Он прошёл к столику, налил себе на два пальца тёмного бренди из графина и сел, не дожидаясь приглашения. Усталость лежала на нём заметнее обычного – проседь на висках, тени под глазами человека, который слишком много смотрит и слишком мало спит. Работа в Бюро не красила никого.

– Мальчишка из сорок седьмой, о котором я тебе говорил, – сказал он наконец. – Из Блэкфена. Алекс Доу.

Граф медленно повернулся.

– Тот, на котором ты задержал взгляд внизу. – Старые глаза смотрели спокойно и очень внимательно. – Я заметил. Ты разглядывал его так, как разглядывают долг, который не можешь вспомнить, кому отдать.

– Значит, ты тоже его рассмотрел, отец.

– Рассмотрел. – Граф вернулся к креслу у окна и опустился в него с той бережностью, с какой садятся люди, чьё тело когда-то знало силу, а теперь помнит только её цену. – И что же я, по-твоему, должен был в нём увидеть?

Эдвард повертел стакан в пальцах. На школьном турнире он был уверен почти на сто процентов. Тогда мальчишка вышел победителем из истории, которая не должна была закончиться его победой, – и Эдвард, глядя на него через зал, ощутил тот укол узнавания, который не спутаешь ни с чем. Он уже видел это лицо. Не это – похожее. Молодого человека с теми же скулами, с тем же разрезом глаз, с той же манерой держать спину, будто весь мир ему задолжал и он пришёл взыскать. Кернана. Молодого Кернана Искара, которого его отец, тогда ещё не старик, знавал лично, и чьё лицо Эдвард помнил по старым снимкам и по одной встрече в детстве, оставившей след глубже, чем он сам думал.

Тогда он был уверен. Он даже звонил отцу за фотографиями, сверял, не спал ночь.

– На том занюханом турнире, – сказал Эдвард, – я бы поклялся тебе, что это одно лицо. Мальчишка и молодой Кернан. Одна кровь. Я был уверен настолько, что начал собирать на него досье в обход протокола. Тень Кровавого Серпа в приютском щенке из болотного городка – согласись, такое не выбросишь из головы. И представь, какую выгоду это сулит.

– И?

– И сегодня я смотрел на него снизу, отец, всего в десяти шагах. – Эдвард поставил стакан. – И не узнал. Сходство… поплыло. Будто кто-то взял портрет и провёл по нему влажной ладонью, пока краски ещё не высохли. Скулы те же. Разрез глаз почти тот же, но я уже не уверен и лица Кернана уже нет. Я смотрел и не мог поймать то, в чём месяц с небольшим назад был уверен. – Он помолчал. – Я начал думать, что ошибся тогда. Что увидел сходство, потому что искал его. Так бывает.

Граф долго молчал. За окном служители разравнивали песок на арене.

– Так бывает, – сказал он наконец, и в голосе его не было ни согласия, ни спора. – Память лукава, Эдвард. Особенно молодая память, которой хочется найти то, что она ищет. Ты увидел в мальчишке тень покойника и обрадовался ей, как радуются решению загадки. А сегодня загадка не сошлась, и ты решил, что загадки не было.

– Ты не веришь, что я ошибся.

– Я не верю и не не верю. – Граф сложил пальцы домиком. – Я слишком стар для веры. Я знал Кернана Искара, сын. Знал его отца, которого зовут Палачом не за красоту слога. Эта кровь не угасает тихо и не растворяется без следа. Если она где-то есть – она проступит. Не сегодня, так через год. Кровь приграничных марок терпелива, как камень, и так же неуступчива. – Он повернул голову к окну. – Ты говоришь, сходство поплыло. А я скажу тебе иначе. Я смотрел на этого мальчишку и видел не размытый портрет. Я видел двоих. Будто в одном теле живут двое, и один заслоняет другого.

Эдвард нахмурился.

– Это звучит как стариковская мнительность, отец.

– Возможно. – Граф усмехнулся, не обидевшись. – Старикам позволено быть мнительными, мы за это заплатили годами. Но мнительность старика, который пережил всех своих врагов, стоит дороже уверенности юнца, который ещё не нажил ни одного достойного. – Он опустил руку на подлокотник. – Вот что мы сделаем. Ты перестанешь смотреть на него так, как смотрел сегодня. Открыто, в упор, с лицом человека, который вспоминает. Это глупо и опасно: если он крови Кернана, ты его спугнёшь, а если он то, чем кажется, ты опозоришь Бюро и наш род слежкой за приютским мальчишкой. Смотреть на него буду я. Тихо. Своими способами.

– Своими способами, – повторил Эдвард. Он знал, что это значит. У отца были способы, о которых не докладывают в Бюро.

– Турнир – удобное место, – сказал граф. – Дети дерутся, кровь горячится, а маски слетают. Под нагрузкой человек показывает то, что прячет в покое. Если в этом мальчишке есть то, что ты увидел, – за эти дни на турнире оно вылезет наружу. Сила не лжёт, Эдвард. Лицо может плыть, кровь может прятаться, но в бою, на грани, каждый становится тем, кто он есть. Я буду смотреть. И если он покажет когти приграничья – мы оба это узнаем.

Эдвард допил и поднялся.

– А если покажет?

Граф снова отвернулся к окну, к пустой арене под холодным небом.

– Тогда, сын, нам придётся решать очень неприятный вопрос. Очень быстро и очень тихо. Потому что есть люди, для которых эта кровь дороже целого графства. И есть один человек, для которого она дороже целого мира. – Старые пальцы чуть сжались на подлокотнике. – Я бы предпочёл, чтобы ты ошибся. Видит свет, я бы предпочёл, чтобы это была просто молодая память, жаждущая загадок. Но готовиться будем так, будто ты был прав.

Эдвард задержался у двери.

– Ты говоришь о Палаче, – сказал он негромко.

– Я говорю о Коналле Пен-Искаре. – Граф не повернулся. – Он старше меня, но всё ещё опасен. Я помню, как видел его однажды, ещё в молодости, на императорском приёме. Он стоял у колонны, ни с кем не говорил, и вокруг него на три шага было пусто – придворные обходили его, как обходят прорубь на льду, не думая, просто чувствуя, что туда не надо. Тогда я не понимал почему. Теперь понимаю. Есть люди, от которых пахнет смертью так, что зверь в человеке узнаёт это раньше разума. Он был из таких. И если в этом твоём мальчишке есть хоть капля той крови – рано или поздно вокруг него станет так же пусто. Люди начнут обходить его, не понимая почему. Вот тогда мы будем знать наверняка.

– А если Кернан жив? – Эдвард сказал то, чего они оба избегали. – Если он не сгинул в том разломе пятнадцать лет назад, а просто исчез там и однажды выйдет оттуда?

Граф долго молчал.

– Если Кернан жив, – сказал он наконец, очень тихо, – то нам всем стоит молиться, чтобы он нашёл сына раньше, чем сын найдёт себя или его найдёт Палач. Потому что Кернан был не из тех, кто спит со всеми подряд, а значит, он любил мать своего дитя – как и само дитя через её кровь. А Палач любит лишь кровь Пен-Искаров, и свет помоги тем, кто решит тронуть его кровь. И я не знаю, что страшнее для мальчика, который ещё не понимает, кто он, но молю, чтобы Свет сделал так, чтобы это был просто талантливый парень из приюта. – Он шевельнул рукой, отпуская сына. – Иди. И помни: не светись так явно.

Эдвард вышел так же тихо, как вошёл.

Граф остался у окна. Он смотрел на арену долго, до сумерек, и думал о вещах, которых не сказал сыну. О том, например, что неделю назад Хромой обмолвился о странном: кто-то чужой, не их, тихо обходит больницы и приюты графства, спрашивая о подкидышах. О детях без роду. О мальчике или девочке, потерянных пятнадцать лет назад трёхлетними. Человек этот работал чисто, почти незаметно – почти. Граф был слишком стар, чтобы верить в совпадения такого рода.

Кто-то ещё искал. И если этот кто-то пришёл из приграничных марок – значит, времени у всех оставалось меньше, чем думал его сын.

Граф позвонил в колокольчик и велел подавшему слуге передать егермейстеру, что завтрашнюю первую охоту он будет смотреть лично. А когда тот вышел, негромко произнёс:

– Свет очищающий, молю тебя. Пусть это будет не кровь Кернана. Империя не переживёт ещё одного похода справедливости от Палача…