Текст книги "Беспощадный целитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Константин Зайцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Его ядро я почувствовал ещё до того, как вскрыл грудину, – оно отозвалось моему чутью глухо и плотно, как отзывается полный кувшин, если щёлкнуть по нему ногтем, среди пустых. Я вырезал его аккуратно, со всей связкой, очистил и поднял к свету. Тёмное, тяжёлое, размером с голубиное яйцо, и внутри, если повернуть, медленно перекатывалась тень – так у сильных стайных тварей выглядит то, что делало вожака вожаком. Такое ядро стоило двух десятков рядовых. А то и больше, если найдётся понимающий покупатель.

Я взвесил его на ладони и подумал, что цена этому ядру – глаза Алисы, и никакой понимающий покупатель этого в цену не включит. Зато эту цену я возьму и с дяди, и с племянника.

Наверх я поднимался одним из последних. Позже меня шли лишь трое из егерей. И этот подъём дался мне куда дороже, чем хотелось бы: на середине лестницы, вырубленной в камне, меня на мгновение повело, и мне пришлось постоять, держась за стену и пережидая, пока мир перестанет плыть. Обожжённое светом кадавр-ядро слишком медленно восстанавливалось даже при избытке энергии разлома, и теперь мне приходилось ощущать разницу между мной и разломом почти как любому нормальному практику. Ничего, я уже ощущал, как начали работать регенеративные способности, и скоро я буду в норме.

Точка выхода из разлома оказалась оцеплена и обустроена: навесы, столы егерской службы, большие весы на треногах – тяжёлые, бронзовые, с гирями, каждую из которых поднимали двумя руками. Возле весов уже стояли наши: Эйра с бумагами, Лина с рюкзаком Алисы, снятым с носилок, и разложенная на холстине добыча – ядра дремоклювов, плотные, «спящие», тускло отблёскивающие; чужие ядра из схрона; мелочь с дороги. Егерь с костяной табличкой пересчитывал, второй записывал, третий взвешивал, объявляя вслух, и вокруг, за оцеплением, плотнела толпа – участники, наставники, зеваки из обслуги. Слухи здесь бегали быстрее серпокрылов.

Я вывалил на холстину ядра – восемь мелких и одно тяжёлое. Егерь с табличкой присвистнул, не удержавшись от такого зрелища, а потом покосился на старшего и снова взял себя в руки, продолжая делать замеры.

Дальше было взвешивание, и я стоял рядом, смотрел на гири и слушал вполуха. Всё, чего мне хотелось, – это чтобы бронзовая чаша поскорее перестала качаться, чтобы цифры записали, бумаги подписали, и чтобы можно было наконец уйти туда, куда унесли носилки. Тело держалось на упрямстве, как и сказала Кайра, а упрямство – топливо конечное.

– … итоговый вес засчитан, – гудел старший егерь. – Заверено, внесено. Сорок седьмая школа, распишитесь.

Эйра расписалась. Толпа за оцеплением зашумела – цифру расслышали, и цифра пошла гулять по рядам, обрастая по дороге. Я уже повернулся уходить, когда шум стих разом, как обрубленный.

К весам вышел ректор.

Он двигался так, как двигается по-настоящему опасный боец. Лёгкий, чуть ленивый шаг, и толпа раздалась перед ним шире, чем расступалась перед графом. Графа здесь боялись как власть. Этого – как погоду: не обижается, не гневается, просто может убить.

– Дамы и господа, участники и наставники. – Голос у него оказался поставленный, звучный, привыкший к залам побольше этого пятачка. – Пользуясь тем, что первая охота завершена и трофеи основных претендентов заверены, объявляю текущее положение общего зачёта. Слушайте и делайте выводы, у вас ещё будет время их применить.

Он говорил, а я стоял и ловил себя на том, что смотрю не на него, а на проход между навесами, куда четверть часа назад унесли носилки. Слова долетали кусками, как долетает чужой разговор через стену.

– … на пятой строке – двадцать третья школа… – Мозг автоматом отметил, что это школа нашей тёмной лошадки Нортона. – … достойный результат для второго потока…

Проход между навесами был пуст. Значит, уже в лагере. Значит, Кайра снимает стазис, и Алиса сейчас просыпается в темноте, и хорошо бы Дэмион догадался говорить с ней, когда она начнёт просыпаться, потому что просыпаться в темноте молча – это…

– … на второй строке – третья школа, – голос ректора выделил слова, и толпа загудела. – Команда господина Эшберна показала отличную слаженность и взяла второй результат дня. Поздравляю. Отрыв от третьего места существенный.

Эшберн с дружками стали вторыми. Эйра рядом со мной не шелохнулась, но я почувствовал, как она стала на полтона холоднее. Так лёд потрескивает перед сильным морозом. Её дуэль ждала своего часа так же, как мои две.

– И на первой строке… – Ректор выдержал театральную паузу и обвёл толпу взглядом, в котором плясало откровенное веселье. – Сорок седьмая школа. С отрывом от второго места… – ещё пауза, – … в сто баллов.

Толпа не просто загудела, она разом охнула. И я спиной почувствовал, как сотня взглядов сошлась на нас, на наших спинах, на холстине с ядрами, которую егеря уже убирали. Сто баллов. Я не знал здешней кухни настолько, чтобы перевести это в точную меру, но по тому, как вытянулись лица наставников за оцеплением, мера была понятна и без перевода: такой отрыв нереален. Столько не бывает после первого дня.

– Чудовищный отрыв, – сказал ректор, и было не разобрать, восхищается он или предупреждает. – Господа из остальных школ – у вас есть над чем подумать. Господа из сорок седьмой… – Его взгляд нашёл меня поверх голов, и подведённые глаза сузились в улыбке, в которой поздравления было ровно пополам с насмешкой. – Постарайтесь дожить до финала. С такими цифрами вы теперь – самая большая мишень этого турнира…

Глава 9

До палатки лекарей было шагов двести через весь палаточный лагерь, и эти двести шагов оказались отдельным испытанием, но не для ног, а скорее для моего спокойствия. Лагерь к позднему вечеру ещё не спал. У костров сидели чужие команды, за которыми приглядывали наставники у своих палаток, обслуга таскала воду и котлы, и все они – все до единого – провожали меня глазами. Разговоры стихали шагов за пять до меня и возобновлялись шагов через пять после, уже тише и заинтересованнее. Я шёл сквозь этот коридор чужого шёпота и читал его без всякого дара: вот он, тот самый смертник, который вызвал барона Крампфа и его племянника разом.

Плевать. Пусть все ставят на барона, но я заберу жизнь этого ублюдка. Чем ниже меня ценят, тем проще мне будет угробить эту жирную свинью.

– Далеко собрался, Доу?

Хант отклеился от тени между палатками так буднично, будто всё это время был частью темноты и просто решил обрасти телом. Незажжённая сигарета привычно каталась в углу его рта. Я остановился, и от наставника пахнуло дымом чужих костров и терпением. Увидев, что я остановился, он чиркнул зажигалкой и сделал большую затяжку.

– К Алисе.

– Правильно, парень. Так и должен действовать командир. И будь уверен, что всё твоё поведение фиксируется. – Он кивнул, но с места не сдвинулся, перегораживая тропу. – Нам нужно поговорить пару минут, Алекс. С Алисой сейчас Дэмион, так что она потерпит твоё отсутствие ещё немного.

Я молча ждал, чуть наклонив голову, и мне было интересно, что он хочет до меня донести. Хант умел говорить быстро, когда хотел, но сейчас он не торопился, разглядывая меня, как оружейник разглядывает клинок после боя: нет ли трещины под кровью.

– Я смотрю, дуэльный кодекс тебе пригодился, – сказал он наконец.

– Пригодился, спасибо за этот совет, наставник. Вы знали, что так повернётся?

– Я знал, что с твоим языком и твоей удачей тебя рано или поздно вызовут. – Сигарета переехала в другой угол рта. – Не знал, что ты за один день соберёшь полный комплект: дядю, племянника и внимание всех, кого стоило бы обходить по дуге. – Он помолчал. – Про барона запомни главное. Отто Крампф – это тебе не дуэлянт в белых перчатках, он охотник за головами. Людскими в том числе, его лицензия позволяет и такое. Этот жирный боров – не домашняя свинка, а вепрь, способный убить незадачливого охотника даже смертельно раненым. В отличие от племянника, его стихия – телесное усиление, и, к твоему сожалению, его ранг B-, при этом тело накачано зельями и жиром под самую завязку, но под этим жиром – тридцать лет грязной работы. Как рукопашник он средний, так что он не будет с тобой фехтовать на одиночных ударах, он попытается тебя смять своей мощью и весом, а потом будет тебя ломать. Медленно, с удовольствием, по суставу за раз. Поверь, он не даст тебе сдаться, но и живым не дастся. Рольф – сын его любимой сестры, а ходят слухи, что он её очень любит.

– Спасибо за информацию, я учту.

– Учтёт он. – Хант хмыкнул, и в этом хмыке не было веселья. Он придвинулся на полшага, и голос его упал до того регистра, каким говорят о покойниках и деньгах. – Теперь второе. Я видел твои руки там, внизу. Все видели, но остальные не знают, куда смотреть. А я знаю. – Он выдержал паузу, и сигарета в углу его рта замерла. – Я не спрашиваю, что это было. Заметь. Не спрашиваю. Мне без разницы, что у человека внутри, пока оно работает на мою сторону доски. Но у меня на тебя планы, Доу, длинные планы, и в этих планах ты доживаешь до финала целым. Поэтому один совет, бесплатный. То, что сегодня вылезло, – оно вылезло, когда Алису порвали. Значит, у твоего состояния есть дверь, которая открывается. И эта дверь – твои люди. Кто понял это раньше меня, тот уже знает, куда бить. Мой тебе совет – хорошенько закрой эту дверь. Хромой может веселиться, называя тебя зверем, но мы оба знаем, что внутри тебя живёт не зверь, а что-то, о чём я не хочу знать. Так что запри эту дверь на все засовы или хотя бы поставь за ней что-нибудь тяжёлое. Я бы обучил тебя ментальным техникам, но времени слишком мало. Те, кто вживляли тебе мнемопакет, слишком переборщили.

Он отступил в сторону, освобождая тропу, и уже в спину мне добавил обычным своим голосом, будто мы обсуждали расписание тренировок:

– Завтра в девять будут объявлять регламент следующего тура, так что не опаздывай. И, Доу… – Я обернулся. Хант улыбался своей хищной улыбкой, от которой у чужих наставников портилось пищеварение. – Сто баллов отрыва. Я в тебе не ошибся.

Вот и весь Хант. Другой наставник обнял бы, третий отчитал, четвёртый полез с расспросами. Этот выдал разведсводку по врагу, ткнул пальцем в мою главную уязвимость, напомнил, что я ценный актив, и ушёл довольный. Честная сделка честного дельца. Почему-то от этого было спокойнее, чем от любых объятий.

У палатки лекарей горел фонарь, специально сделанный на тёплый свет, чтобы пациентам было комфортнее. Внутри пахло так, как пахнет во всех лекарских палатках всех миров: сушёные травы поверх крови, спирт поверх страха. Четыре койки, три пустые. На четвёртой, у дальней стенки, лежала маленькая фигурка с перебинтованным лицом, и рядом на табурете сидел Дэмион – прямой, как палка, с лицом человека, который держит осаду четвёртый час и сдаваться не планирует.

Кайры не было, только дежурная медсестра у входа глянула на меня и узнала. По её лицу пробежала та же смесь любопытства и опаски, что и у всего лагеря. Она молча кивнула: можно заходить.

– Она просыпалась дважды, – тихо доложил Дэмион, не вставая. – Первый раз почти сразу, как сняли стазис. Второй – час назад. Медсестра говорит, что это правильно, сон теперь обычный, и она восстанавливается. – Он замялся, что для Кросса было явлением редким, как снег летом. – Она спрашивала, где ты.

– А ты?

– Сказал – забирает нашу добычу. Она улыбнулась и сказала: похоже на него. – Дэмион поднялся, уступая табурет, и в движении его была вся усталость этого дня разом. – Я подышу. Пять минут.

Он вышел, а я сел на его место, ещё тёплое, и несколько минут просто смотрел, как она дышит – ровно и глубоко. Живая. Повязка на глазах лежала аккуратной белой полосой, из-под неё к вискам уходили тонкие следы заживляющей мази, и в тёплом свете фонаря лицо её казалось спокойным, почти взрослым. Во сне люди старше. Особенно те, кому пришлось резко повзрослеть.

Она почувствовала меня раньше, чем я решил, будить её или нет: дыхание сбилось, пальцы шевельнулись поверх одеяла, и голова повернулась на звук – точно на меня, без единой ошибки.

– Мертвец, – сказала она хрипло. Не спросила, констатировала, что меня уже радовало.

– Как узнала?

– Ты сидишь тише всех. – Она слабо усмехнулась уголком рта. – Дэмион дышит как загнанный, у Эйры позвоночник скрипит от прямоты, Лина ёрзает. А ты сидишь, как… как выключенный. Пришлось учиться слушать. Делать-то больше нечего.

Начало было бодрое, но я слышал, что бодрость эта – обёртка, и под обёрткой натянута струна. Я взял её ладонь – маленькую, сухую, горячую после стазиса – и струна задрожала.

– Алекс. – Голос упал до шёпота, и вся напускная взрослость слезла с него, как краска. – Я вас всех подвела?

– Нет. Ты сделала всё, что смогла.

Она усмехнулась – криво, одними губами, и от этой усмешки на перебинтованном лице у меня внутри что-то повернулось.

– Но этого было мало. Ведь так?

Вот он и наступил, тот самый момент, когда полагалось соврать. Погладить по голове, сказать «что ты, что ты, ты умница» – и оставить её наедине с этой ложью, которую она распотрошит за полночи, потому что Зрящую не обманешь даже слепую. Жалость – это яд с отложенным действием. Я такого добра не держу.

– Хочешь услышать, что ты могла больше? – спросил я ровно. – Да. Могла. Но у нас не было времени подготовить тебя лучше. В тех условиях, что были, ты сделала максимум. Ты крикнула про пролом раньше, чем его увидели все остальные. Твои ложные силуэты купили Эйре и Лине те секунды, на которые их не хватило бы. Ты работала до последнего мгновения, пока тварь не сбила тебя с ног. Это не «подвела». Это называется – воевала.

Она молчала. Пальцы в моей ладони сжались и разжались.

– А теперь я балласт, – сказала она тихо и очень спокойно, и это спокойствие было хуже слёз. – Который мешает команде.

И вот тут я улыбнулся. По-настоящему, хищно, так, как улыбаюсь перед хорошей дракой, – и пусть она не видела этой улыбки, но я знал: услышит. Такие вещи слышны в голосе лучше, чем видны.

– Напомни-ка мне, Морок, – сказал я, – разве с открытыми глазами у тебя выше результативность по предвидению?

Пауза вышла долгой, и я почти слышал, как под повязкой распахнулись бы глаза, если бы могли.

– Что?

– Простой вопрос. На жеребьёвке ты вытянула белый камень из чаши – с закрытыми глазами, даром, чистой работой Зрящей, и весь зал купился на слепого котёнка. Удары ты видишь раньше, чем они рождаются, – глазами? Нет. Тем, что глубже глаз. Пролом сегодня ты почуяла спиной. Меня сейчас узнала по тишине. – Я наклонился ближе. – Твой дар никогда не жил в глазах, девочка. Глаза были костылём, на который ты опиралась, вместо того чтобы учиться ходить, а теперь костыль забрали. Больно? Больно. Но знаешь, что я вижу с точки зрения наставника? Что у меня появился ученик, которого больше ничто не отвлекает.

– Ты… – Голос у неё сорвался, и она сглотнула. – Ты сейчас серьёзно? Это не… не утешение такое?

– Я похож на человека, который утешает?

– Нет, – честно сказала она, и сквозь дрожь в голосе впервые пробилось что-то живое. – Ты похож на человека, который сейчас скажет, что тренировки с завтрашнего дня.

– С послезавтрашнего. Завтра регламент, и Кайра тебя не отпустит. – Я позволил себе усмешку. – А с послезавтрашнего будем учиться заново: слушать шаг, дыхание, воздух, чуять намерение до того, как оно станет движением. Я читал о бойцах, которые дрались с повязкой на глазах против пятерых зрячих – и зрячих потом хоронили. Не потому, что глаза не нужны, а потому, что научившийся обходиться без них начинает видеть больше всех.

– Пятерых, – повторила она. В голосе, ещё мокром, уже проклюнулся тот самый азарт, за который я когда-то и взял её в команду. – Врёшь ведь.

– Проверишь. Лет через пять.

Она засмеялась – коротко, сквозь нос, тут же охнула, потому что смеяться с животом ей было рано, – и заплакала. Сразу после смеха, без перехода, тихо и наконец-то по-настоящему. Я сидел, держал её ладонь и не мешал. Это были правильные слёзы. Не те, что разъедают, а те, что промывают рану. Целитель отличает.

Когда слёзы кончились, она уже почти спала – стазис берёт своё, тело добирает украденное. Пальцы её ослабли в моей ладони, дыхание выровнялось, и я уже собрался вставать, когда она пробормотала – на самой границе сна, тем бесцветным голосом, каким говорят не люди, а их дар:

– От тебя две тени, Мертвец. Одна твоя. Вторая – холодная и смотрит.

И уснула, а я сидел не шевелясь, наверное, ещё с минуту. В палатке пахло травами и спиртом, фонарь давал тёплый охристый свет, где-то снаружи переговаривалась смена егерей – мир был обычным, будничным, сонным. А у меня по хребту, между лопаток, медленно полз холод. Зрячей она видела чужие удары. Слепая – начала видеть чужие тени куда ярче. Что означало смену канала, на более глубокий.

И первым, что он разглядел на новой глубине, оказался мой жилец.

Спи, девочка. Об этом мы поговорим не сейчас. И желательно – никогда.

Дэмион ждал снаружи, у входа, и по его лицу было ясно, что пять минут он честно отстоял тут, а не подслушивал. Я кивнул ему на палатку – твоя вахта – и он скользнул внутрь молча, как заступают на пост.

А в трёх шагах от палатки, в тени между растяжками, стояла Эйра.

Она явно ждала именно меня. И стояла, судя по росе на растяжке рядом с её плечом, уже давно. Лицо у неё было собранное, командирское, то самое, с каким она разбирает чужие ошибки на тренировках. Я остановился и мысленно хмыкнул: гнойник сам пришёл вскрываться. Уважаю, хоть и не вовремя, но так будет даже лучше.

– Как она? – спросила Эйра. – Медсестра сказала зайти позже.

– Хреново, но будет работать. Дар цел, характер тоже. Остальное нарастим и прикроем в случае чего. Я перед ней виноват, что не оценил вероятность подобной ситуации.

– Ты прав и не прав одновременно, Алекс, но это мы обсудим потом. Хорошо, что ей лучше. – Она кивнула и посмотрела мне прямо в глаза, не мигая. – Теперь о важном. Я не буду спрашивать сегодня. Ты стоишь на ногах из чистого упрямства, а такие разговоры не ведут с полумёртвыми. Но завтра, после оглашения правил, ты расскажешь мне, что это было. Не всё – я понимаю, что всего не бывает. Но достаточно, чтобы я знала, как строить бой, если это случится снова, и что это было. Не как другу расскажешь, а как партнёру, с которым ты заключил сделку. Или как командному звену, которое сегодня чуть не легло из-за того, чего мы не знали.

Она не угрожала. Она ставила условия – спокойно, взвешенно, как ставит их человек, который уже решил, что сделает при любом ответе. Семья Чен явно растила её для власти, и сейчас эта выучка смотрела на меня в упор.

– Завтра после оглашения мы всё обсудим, – согласился я. – Протокол на такие случаи напишем вместе, партнёр.

Что-то в её лице дрогнуло – она готовилась к бою, а получила капитуляцию на своих условиях, и теперь не знала, куда девать заготовленные аргументы. Она кивнула, развернулась и ушла в темноту прямая, как клинок, бросив мне напоследок:

– Договорились, партнёр. И тебе стоит отдохнуть.

Одним нарывом меньше, и это обошлось куда дешевле, чем я думал.

До своей палатки я не дошёл.

– Господин Доу! – Молоденький егерь вынырнул из темноты, запыхавшийся, с фонарём. – Вас спрашивают. У ворот лагеря.

Глава 10

У ворот, в конусе света от прожектора, стоял высокий парень в дорожной куртке, и узнал я его раньше, чем разглядел лицо. Слишком уж мало людей в этом мире, которые знали Алекса Доу, могли так стоять. Его можно было узнать по развороту плеч и той особой ленивой стойке, в какой стоят люди, привыкшие, что драка может начаться из любого положения, и не видящие в этом повода напрягаться заранее.

– Привет, Волкодав.

– И тебе не хворать, Мертвец. – Артур Блэкхаунд оскалился в улыбке, которую в столице я видел последний раз, когда он был моим секундантом, и протянул руку. Ладонь у него была сухая и твёрдая, как дубовая доска. – Гляжу, ты уже успел обрасти новостями. О том, что в наших рядах ожидается наглое пополнение, я сообщил ещё перед отъездом. А тут, надо же, наглец из болотного угла стал грозой баронов и любимой темой всех столов от лагеря до города. Боюсь даже представить, что будет твориться, если ты уронишь Крампфа.

– Слухи преувеличивают.

– Слухи, – он хмыкнул, – отстают. Мне отец позвонил ещё днём: сказал, что подписал меня секундантом у одного молодого и очень наглого парня-астральщика, которому стоит помочь. – Он снова усмехнулся. – Так что я сразу понял, о ком идёт речь, и выдвинулся, чтобы успеть к ночи. Я, пока ехал, пролистал местные каналы – так вот, о дуэли барона с каким-то приютским пацаном гудят уже все, от новостных до помоечных. Ставки принимают прямо в чатах, не стесняясь, у букмекеров отдельная ветка под тебя заведена. И ставят, чтоб ты понимал, далеко не на тебя. Один к двенадцати, видел? К утру, думаю, до пятнадцати дорастёт.

– Пусть растёт. Дешевле буду стоить – мои недруги потеряют больше денег.

Артур засмеялся в голос, распугав тени у ворот, и хлопнул меня по плечу так, что надорванные мышцы отозвались всей своей биографией за день.

– Вот за это ты мне и нравишься, Доу. Пошли. – Он кивнул в сторону палаточных рядов, где стояли шатры графской свиты. – Отец хочет тебя видеть. Не как цепной пёс графа, не переживай. В этот раз как мой отец. Раз уж мне после турнира стоять у тебя за плечом секундантом, он решил, что вас пора познакомить по-человечески. А то вы, как я понял, уже и почти повоевали вместе, и посмеялись, а имён друг другу так никто и не назвал. А в обществе так нельзя, сам понимаешь – правила есть правила.

Возражать я не стал, хотя тело в голос требовало горизонтали. От таких приглашений не отказываются, и дело даже не в статусе – просто за один сегодняшний день Хромой сделал для меня больше, чем иные за годы, и сделал, ничего не попросив. Такие долги я предпочитаю хотя бы обозначать выплаченными.

Шатёр Блэкхаундов стоял на отшибе свитского ряда, ближе к оцеплению, и был из тех жилищ, по которым сразу видно хозяина: ни лишней вещи, ни показной бедности. Складной стол, три стула, оружейная стойка у входа, на которой отдыхал короткий тяжёлый меч без единого украшения, кроме оскаленной пасти пса на рукояти. Но интереснее всего был запах. Тут пахло тёплым мускусом, словно здесь жил не человек, а большой хищный зверь.

Хромой сидел за столом и при нашем появлении поднялся – тяжело, перенося вес через здоровую ногу, но поднялся, и я оценил жест. Хозяева его ранга встают навстречу далеко не каждому.

– Отец, – Артур остановился рядом со мной, и в голосе его прорезалась официальная нота, которой я от него ещё не слышал. Даже с тем мажором он говорил куда проще. – Позволь представить тебе Алекса Доу, сорок седьмая школа. Мы знакомы по столице. Алекс – мой отец, Александр Блэкхаунд, глава охраны его светлости.

– Хромой, – сказал Хромой, протягивая руку. – Все зовут меня Хромым, парень, и ты зови, я привык. Нога всё равно не отрастёт, а от «господина Блэкхаунда» у меня скулы сводит.

Рукопожатие у него было под стать сыновьему, только тяжелее – как будто жмёшь лапу чему-то, что из вежливости прикидывается рукой. Он кивнул на стул, дождался, пока мы сядем, и выставил на стол глиняный кувшин и три простых стакана. Разлил, не спрашивая. Вино было тёмным, но по запаху я понял раньше, чем пригубил: разбавлено водой, и разбавлено щедро, на добрую половину.

– Не обессудь, – Хромой перехватил мой взгляд без всякого смущения. – Мальчишкам перед боем и старикам перед сном крепкое ни к чему. А вот посидеть за столом с человеком без стакана – это у нас в роду считается хуже ссоры. Так что пей, это скорее обычай, чем выпивка.

Мы выпили. Вино с водой отдавало ягодой и дымом, и после этого дня оно легло на нутро теплее, чем легло бы неразбавленное.

– Ну и денёк ты устроил, парень, – сказал Хромой, отставив стакан. – Я при его светлости двадцать с лишним лет, всякое видал, но чтобы за одну охоту человек взял первое место, двух кровников и внимание всех, кто в этом графстве что-то весит, – такого не припомню. Артур мне про тебя рассказывал ещё после столицы. Я, честно скажу, думал – сын преувеличивает. Молодость любит яркие краски.

– А теперь?

– А теперь думаю, что он поскромничал. – Хромой усмехнулся в свои морщины и подлил всем ещё. – Я тебе вот что хотел сказать, Алекс Доу, и слушай меня внимательно, потому что дважды я такое не повторяю. Я видел сегодня, как ты рванул за девочку. Видел, что было у тебя в глазах, когда тебя пеленали. И я тебе так скажу: я прекрасно понимаю твои чувства. Будь это мой человек, моя стая – я бы действовал точно так же. Может, только намного грязнее, потому что когти у меня побольше твоих и манеры куда хуже. В отличие от многих, я не стесняюсь бить в спину и добивать лежачих. – Он поднял тяжёлый взгляд, и в глубине его глаз качнулось что-то жёлтое, делая его похожим на зверя с его герба. – За то, что ты защищал своих, не извиняются. Запомни это и не давай никому убедить тебя в обратном.

– Спасибо за совет.

– Не спеши благодарить, сейчас будет вторая половина, она тебе понравится намного меньше. – Он повертел стакан в пальцах. – Ты сегодня нажил врага в бароне и, подозреваю, решил для себя, что все эти гербы, кольца и родословные – одна большая свора, которая только и ждёт, как бы сожрать безродного. Так вот, парень: будь аккуратнее с этой мыслью. Она очень удобная, она греет душу, говоря, что этим выродкам повезло куда больше, чем мне, но куда важнее, что эта мысль врёт. Дворяне – не свора. Это просто люди, которым больше дано и с которых больше спрашивают. Правда, не простолюдины спрашивают, как бы Посохи ни пытались это исправить, но это уже детали. Среди нас та же пропорция дряни и стоящих, что и в любой подворотне. Крампф – та ещё дрянь, но дрянь полезная, на его счету приличное количество голов ублюдков, решивших, что им не писан закон. А вот его светлость, вместе с сыновьями, хорошие люди. Тебе в этом мире жить и подниматься, и подниматься высоко, я это уже вижу в твоих устремлениях. Так не строй себе стену из всех дворян разом, иначе однажды не заметишь протянутой руки – а протянутая вовремя рука, поверь старому псу, спасает вернее любых когтей.

В шатре повисла пауза. Артур молча крутил свой стакан и в разговор отца не лез – видно было, что часть этих слов он уже слышал в свой адрес, в своё время.

– Я понял вас, – сказал я наконец. И это было правдой: я понял, но не согласился. Соглашаться мне мешал весь мой опыт, в котором протянутые руки слишком часто оказывались с ножом или ядом во второй, но понял. – Я буду аккуратнее в своих мыслях и суждениях, чтобы не создавать проблем ни себе, ни окружающим.

– Большего и не прошу. Хотя уверен, что проблем ты ещё подкинешь. – Хромой допил и перевернул пустой стакан донцем вверх, ставя точку в застолье. – Иди спать, парень. Завтра Марк Вейл озвучит вам регламент на следующий этап, а ты тут не падаешь лишь из упрямства, я такое за версту чую. И вот ещё что. – Он глянул на сына, потом на меня, и в глазах его мелькнула прежняя лукавая искра. – Когда будешь биться с бароном, не пытайся сделать это красиво. Главное – выжить и перегрызть глотку врагу. Сделай это, парень, и старайся не лезть в борьбу, Отто в ней хорош. Выживи, парень, и возьми себе ценный скальп, старый пёс любит хорошую работу.

До палатки я добрался уже за полночь, стянул ботинки, рухнул на надувной матрас не раздеваясь и, засыпая, успел подумать, что день, начавшийся гнездом дремоклювов, заканчивается вином с водой у начальника графской охраны. В моей прошлой жизни за такие карьерные скачки частенько платили головой. Потом пришёл глубокий сон без сновидений, сработавший на мне как хороший наркоз.

Утро началось с того, что тело выставило счёт за вчерашнее, и этот счёт был с очень большими процентами. Ядро за ночь наполнилось едва ли на десятую часть, несмотря на близость разлома. Обожжённые каналы ныли глухо и обиженно, как побитая собака, и даже подъём с матраса мне пришлось разбивать на два приёма. Я сжевал завтрак, стоящий у входа в палатку, совершенно не чувствуя вкуса, прогнал по телу три круга энергии, чтобы разогнать хотя бы кровь, и к девяти стоял вместе со своими на площадке у штабных навесов, где вчера гремели весы.

Народу собралось немало. Судя по количеству, тут появились ещё зрители, а по вспышкам камер – подвезли журналистов. Команды стояли повзводно, наставники за спинами своих, егеря держали периметр, и над всем этим висело то особое утреннее гудение, какое бывает перед оглашением приговора: все уже знают, что что-то будет, и никто не знает, что именно.

Ректор появился без объявления.

Просто в какой-то момент гудение стало глохнуть. Это шло волной, от штабного навеса к краям, – и я увидел, как толпа сама собой раздаётся, освобождая ему дорогу. Никто не командовал «расступись». Никто не толкался. Люди просто отступали, как отступают от края платформы, когда мимо идёт поезд: не из вежливости, а из глубинного, спинным мозгом усвоенного знания, что эта штука не остановится.

Марк Вейл шёл через толпу так, будто гулял по саду. Свежий, отглаженный, с убранными в хвост волосами и утренней ленцой в движениях, он смотрелся среди походных курток и пропылённых сапог как орхидея на дровяном складе – и при этом пустой круг двигался вместе с ним, метра по три в каждую сторону, и егеря по периметру, я заметил, ни один не стоял к нему спиной. Профессионалы чуют такие вещи филейной частью. На его руках, когда он поднял их, призывая к тишине, не было ни единого кольца.

– Доброе утро, дамы и господа. – Голос без усилителя накрыл всю площадку, до последних рядов. – Поздравляю всех доживших до второго этапа. Первый показал, кто из вас умеет догонять и убивать. Полезное умение, спору нет. Но любой егерь скажет вам, что догонять и убивать умеет каждая вторая тварь изнанки. – Он сделал паузу и улыбнулся, светски и страшно. – А вот стоять, когда убивают тебя, умеют немногие. Этим сегодня мы и займёмся.

Он повёл рукой, и двое егерей развернули на стойке карту разлома – большую, в рост человека, с цветными отметками. Твою мать, где же была вчера эта карта? Знай я о проходе с другой стороны чаши, то планировал бы атаку совсем по-другому. Судя по сжатым кулакам Эйры, она думала так же.

– Регламент второго этапа. Завтра на рассвете каждая команда занимает укреплённую точку в разломе – по жребию. Точки подготовлены егерской службой: позиция, запас воды, минимум укрытий. Остальное – ваша забота, на обустройство мы дадим вам полные сутки. В полдень, послезавтра, егеря вскроют нижний, гнездовой ярус разлома. – Он постучал костяшкой по тёмному пятну в центре карты, и мне показалось, что карта вздрогнула. – Твари пойдут наверх. Не к вам лично, не обольщайтесь, – просто наверх, всей своей голодной массой, а ваши точки окажутся у них на дороге. Волны будут идти до заката. Очки начисляются за удержание позиции и за подтверждённые головы. Команда, оставившая точку, снимается с этапа. Команда, потерявшая бойца убитым… – он обвёл толпу взглядом, и на площадке стало очень тихо, – … получит мои соболезнования. Искренние. Мне действительно каждый раз жаль. Команда, запросившая эвакуацию, снимается с турнира.