Текст книги "Беспощадный целитель. Том 7 (СИ)"

Автор книги: Константин Зайцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 12

В штабном шатре графа Рэдклиффа пахло землёй после дождя, хотя дождей в этой местности не было уже неделю. Живая лоза оплетала центральную опору от пола до конька, и молодые её усики медленно, заметно лишь очень терпеливому глазу, поворачивались вслед за хозяином, где бы тот ни находился. Трава под ногами росла гуще, чем снаружи, и егеря, заходившие с докладами, старались ступать по ней осторожно, как по чужому ковру. Верно, в общем-то, старались.

Граф сидел в походном кресле, держал в пальцах нетронутый бокал и слушал.

– … состояние девочки стабильно, ваша светлость. – Кайра стояла перед ним прямо, сложив руки, и голос её был ровен, как вода в непогоду не бывает. – Живот я почистила и зашила, угрозы жизни нет, но рекомендуется покой, который она, конечно же, проигнорирует, что неудивительно с такой командой. Зрение я верну, но оно будет возвращаться месяцами, и это будет возможно только под моим личным контролем. Первичный осмотр показал мне более серьёзную картину, чем было на самом деле. Следую вашим распоряжениям по её восстановлению. В целом по ней прогноз сдержанно положительный, но не безнадёжный. И важный момент: как выяснилось, у неё очень острый слух, который они будут использовать, так что даже раненая она не является балластом. – Старик кивнул и задал следующий вопрос:

– Что скажешь по парню?

– На момент ситуации, о которой вы интересуетесь, у него было глубокое истощение, близкое к выжиганию ядра. Он этого, разумеется, не показывает. – Она позволила себе тень профессиональной усмешки. – Стоит на чистом упрямстве. Сегодня они заняли точку, и девочку он забрал с собой. Под свою личную ответственность; я передала ему зелья и инструкции. Как лекарь скажу: по-хорошему обоим нужна неделя покоя. И так же скажу, что этой недели они не возьмут, даже если выдать её под расписку.

– Что скажете о его выучке? – Граф чуть качнул бокалом. – Вы ведь видели его руки в работе.

– Видела. – Она на секунду замолкла, и пауза в её речи явно была паузой человека, подбирающего точные слова, а не того, кто решил обмануть. – Он самоучка, но самоучка с чужой школой, ваша светлость. Он штопал себя на бегу, вслепую, четырьмя стежками там, где академия кладёт восемь. Так работают не от невежества, а от привычки работать под ударами, и такое для восемнадцатилетнего парня, мягко говоря, странно. Я бы предположила кого-то из военных медиков в наставниках, из отставных ветеранов, но такое качество наложения шва, да ещё и не глядя… Либо он настоящий талант, либо даже не знаю, что предположить. В любом случае у парня есть отличная практическая школа и сильный дух.

– Хм. А то, что случилось в разломе? Вы осматривали его после… инцидента.

– Осматривала. – Кайра встретила взгляд графа спокойно. – Если ваша светлость спрашивает, не увидела ли я одержимости, то нет, её там не было. Никто из духов разлома не занимал его тело. Парнишка был в полном сознании и осознавал, что происходит. Реакции были адекватны ситуации. Мой диагноз – боевое исступление, вызванное ранением близкого человека. А реакция говорит о том, что он привык всё брать в свои руки, вещь достаточно известная, особенно у тех, кто вырос без страховки за спиной. Такие держатся, держатся, а потом за своих рвут глотки. Как лекарь я видела истощение и горе. Ничего сверх того, что можно вылечить сном.

Она произнесла свою речь ни разу не споткнувшись, и лоза на опоре даже не шевельнулась.

– Благодарю, Кайра. Продолжайте наблюдать за девочкой.

– Я взялась, ваша светлость. – Она наклонила голову. – А что взяла – доведу до конца.

Полог опустился за ней беззвучно.

Марк Вейл вошёл через минуту – так, как входил всюду: словно случайно проходил мимо и его уговорили. Он упал в свободное кресло без приглашения, вытянул ноги и оглядел лозу на опоре с видом ценителя.

– Разрослась с прошлого года. Балуете вы её, Карл. Мои ощущения говорят, что вы скормили ей несколько хороших ядер. – Вейл усмехнулся.

– Она старая, как и я, так что её можно немного и побаловать. – Граф отставил бокал. – Говорите, Марк. Вы весь день ходите с лицом человека, у которого хорошие карты.

– У меня всегда хорошие карты, я же их сам сдаю. – Вейл сцепил пальцы на животе. – Извольте: моё мнение о вашем феномене из сорок седьмой, раз уж вы собираете мнения. Я смотрел его срыв. Внимательно смотрел, у меня на такие вещи глаз намётан лучше, чем у ваших егерей и, простите великодушно, вашего лекаря. Так вот: это была не одержимость и не демонизм. Я видел, как ломаются, Карл. Много раз видел, сам ломал. Парнишка как хороший клинок, который можно использовать вместо пояса, но как только ты отпустишь – клинок распрямится и будет снова готов убивать. У него запредельная воля для восемнадцатилетнего щенка, и один глупец причинил ему сильную боль. Настолько сильную, что его воля не стала его сдерживать, а просто распрямила клинок. Это очень человеческая реакция, и, если честно, то я его отлично понимаю. Будь я на его месте, у Рольфа фон Крампфа в животе была бы приличная дыра.

– А что скажете насчёт дуэли?

– О-о. – Вейл прикрыл глаза, смакуя разговор. – Использование кодекса – это было прекрасно. Барон открывает рот, чтобы раздавить безродного щенка, и собственным языком поднимает его до себя, а щенок, не переводя дыхания, этим же статусом бьёт по его племяннику. За неделю, Карл. Я разговаривал с Хантом, он дал парню кодекс неделю назад. Мальчик за неделю провернул то, чему отпрысков Мечей натаскивают с пелёнок и половина так и не понимает как использовать это красиво. Очень интересный экземпляр.

– Я догадываюсь, к чему вы клоните.

– А я и не прячу от вас свои действия. – Вейл открыл глаза, и ленца из них исчезла, как не было. – После турнира я заберу его в Академию. Это не просьба о содействии, Карл, это уведомление о намерении – из уважения к хозяину земли. Такие головы либо растит кто-то умный, либо подбирает кто-то умный, либо их закапывает кто-то тупой и торопливый. Первые двое в этой комнате, третьих в очереди достаточно. Даже если его команда провалится, я дам ему личную стипендию.

– Он может не согласиться.

– Он безроден, гоним и нищ, а я предлагаю стены, знания и статус личного ученика. Мне плевать кто стоит за ним в тенях, школа видна, но я ее не знаю. – Вейл усмехнулся. – Так что он согласится. Поторгуется, такие всегда торгуются, а я уважаю торг, но он согласится. Парнишка слишком умён и понимает жизнь. Да, к слову, чтобы вы не узнавали от интендантов и не строили лишних версий: сегодня со снабжением на четвёртую точку доставили мой ящик. Лекарства для их раненой и кое-какая мелочь по хозяйству. Считайте это моей ставкой, Карл. Я так редко ставлю на людей, что когда ставлю – предпочитаю, чтобы лошадь добежала до финиша живой.

– Щедро. Особенно после вашего «взять с собой ничего».

– Именно после него. – Вейл поднялся одним слитным движением. – Правила для того и пишутся всем, чтобы исключения были заметны нужным. Доброй ночи, ваша светлость. Если я не ошибся, а я не ошибся, завтра будет очень громко.

Полог качнулся, и стало тихо. Эдвард Рэдклифф, весь разговор простоявший у карты с видом предмета обстановки, отмер и позволил себе выдохнуть.

– Он невыносим.

– Он лучший ректор из всех, что были у этой Академии, и худший собеседник из всех, что были у этого шатра. Одно оплачивает другое. – Граф повернул голову к пологу дальнего отсека. – Александр, хватит подпирать стойку. Они ушли.

Хромой выбрался из тени дальнего полога, прихватил по дороге табурет, поставил его так, чтобы видеть вход, и сел. При своих он не изображал ни выправки, ни этикета.

– Ну? – сказал граф. – Вы оба слышали лекаря и слышали ректора. Теперь я хочу услышать вас. Эдвард, твоё слово.

Виконт подобрался и начал говорить, словно аналитик, кем в сущности он и был:

– Я собрал на парня полное досье, отец. И судя по тому, что мне удалось собрать, парень далеко не прост, и с ним всё крайне странно.

– Излагай. – Старик сделал глоток и нежно погладил лист ядовитой лианы.

Эдвард раскрыл папку, хотя явно помнил её наизусть:

– Первое. Официально зафиксированный слом ядра, больничные записи в наличии. Второе: после слома он возвращается в школу, и учителя в один голос отмечают смену поведения – был один мальчик, стал другой. Списали на травму, вроде как обычное дело. Третье, из школьных записей и медицинской карты: базовая стихия – свет, второстепенная – астрал, мощность на замере – Е-плюс. И вот тут, отец, у любого грамотного архивиста должна дёрнуться бровь: двойную стихию фиксируют у практиков от С-плюс и выше, и то не у каждого. Двойная при Е-плюс – это не редкость, это нонсенс. Четвёртое: со сломанным, прошу заметить, ядром он выходит в финалисты школьного турнира. И пятое: после инициации замер даёт уже Д-плюс. Сломанное Е-плюс, которое дерётся в финалах и дорастает до Д-плюс, и при этом слом куда-то делся. – Виконт закрыл папку. – Сходство с Кернаном вблизи распадается, я об этом уже докладывал и от оценки не отказываюсь: не то лицо, и после срыва я в этом ещё раз убедился. Моё мнение, исходя из всех этих данных: парень – это чья-то операция. Слом ядра – идеальное окно для вмешательства: сломали, вложили, восстановили. Бюро в таких случаях рассматривает менталистику – мнемопакет, вложенная подготовка. Работа такого класса стоит как крыло особняка, умельцев в империи можно пересчитать по пальцам. И тогда главный вопрос не «что в мальчике», а «кто платил». За ним кто-то стоит, отец. Кто-то с деньгами и очень длинными планами. Но слом ядра у ешки – это, конечно, нонсенс. Убить его было бы куда проще и разительно дешевле.

– Свет и астрал, – задумчиво повторил граф. – Полимперии ходит со светом, астрал редкость. По отдельности – ничто, вместе – любопытно… но без третьей это просто способный сирота со странной судьбой. Ключ не в этих двух стихиях, Эдвард, а мы оба знаем, в какой.

– Считаем, что мы отработали версию аналитику Бюро. – Граф кивнул без выражения. – Александр, теперь я хочу услышать тебя.

– А я попроще скажу, сир. – Хромой поскрёб подбородок. – Артур был у парня секундантом в столице, на арене, а глаз у моего сына намётан. Так вот: дрался мальчишка в цинланьской манере. Не в подражании – в поставленной школьной манере, причём старой, какую нынче и в самих кланах восточников не всякий держит. Откуда у приютского стиль восточной империи – очень интересный вопрос. Первое, что просится в ответ: капитаном у него наследница Цинлань, могла попросить кого-то из родни поднатаскать парня. Версия удобная, но, к сожалению, неверная.

– К слову о наставниках, – вклинился Эдвард, снова открывая папку. – Есть ещё один момент. После слома ядра мальчика берёт в личные ученики школьный наставник. Хант. Заметьте: до слома он этим учеником не интересовался вовсе – а после почему-то выделил из всей школы. В цепочку «сломали – вложили – восстановили» этот господин встаёт удивительно ровно.

– Хант из Седых, а значит, что-то увидел в парне. – Хромой хмыкнул, но на этот раз без веселья. – Эти ветераны верны своим принципам. Только вот что я вам скажу про Седых, ваша светлость: цинланьскими стилями среди них владеют полтора калеки, и Хант не из них. Седые – это кость нашей армии, так что манеру мальчику давал не Хант, тут я голову прозакладываю. Остаются Чены… – Он покатал мысль во рту, как кость. – Для Ченов проект такого уровня – слишком дорогая игрушка. Вкладывать состояние в чужого приютского пацана, у которого даже нет нужной стихии? Не их стиль. А других сильных цинланьских родов в нашем графстве нет, я бы знал. Если наследница просила родню, то у Ченов бойцов такой руки, к которому можно обратиться с подобной просьбой, ровно один: Лян Чен. Есть, конечно, Цао Два Ножа, но старик отошёл от дел. К тому же именно Цао учил Ляна, а Артур видел Ляна в деле. И говорит: Лян работает в другой манере. И получается, если не Лян учил парня, то значит, это не работа Ченов. – Хромой развёл руками, и на этот раз в жесте не было ни капли веселья. – Выходит одно: искать надо за пределами графства, а я очень не люблю, когда на наши земли тянутся чужие руки. Особенно с такой выучкой. Тут пахнет чем-то неприятным.

– Искать за пределами наших земель, – повторил граф, и лоза на опоре качнула усиком. – Час от часу не легче. Продолжай, Александр. Ты начал что-то про нюх.

– Я его нюхал, ваша светлость. И я скажу то же, что сказал в разломе: та кровь, что вы ищете, пахнет иначе. По крайней мере, сам Палач; про сына его не знаю, лично не видел. Этот парень сильно отличается, но, с другой стороны, у него нет и опыта Коннола. Кто знает, как парнишка изменится за годы. Пока ясно одно: что он настоящий вожак, каких раз в поколение родится. И я бы сильно предпочёл, чтобы такой рос на нашей земле, а не на чужой. Или, того хуже, против нас.

Граф молчал долго. Лоза на опоре замерла вместе с ним.

– Версию крови Кернана у парня я закрываю. – На девять десятых.

– А десятая? – спросил Эдвард.

– А десятая – это то, почему я дожил до своих лет, мой мальчик. Удобные выводы – самая мягкая из подушек, на которых душат. – Граф посмотрел на Хромого. – Присмотри за ним, тихо и аккуратно. Не потому, что я верю в тень, а потому, что не верю в удобное.

– Сделаю, сир.

– И ещё одно, раз уж мы одни. – Граф взял наконец бокал и посмотрел сквозь него на лампу. – Барон Крампф и его племянник, который поступил крайне подло. Он привёл тварей к чужим спинам на моём турнире. Доказательств для суда чести – на донышке: егеря видели пролом, но не руку. Зато есть дуэль, которую он сам же и выкрикнул при сорока свидетелях. – Граф сделал глоток, первый за вечер. – Я отложил поединки до конца турнира, и это было правильно. Но запрещать их я не стану. Если приютский мальчик по праву и при свидетелях голыми руками свернёт барону шею, а потом убьёт его племянника, то за десять минут решится проблема, на которую иначе ушли бы год и лишние ресурсы. И руки мои при этом останутся безупречно чисты. – Он поставил бокал. – Я достаточно стар, чтобы не называть это правосудием, и достаточно владетель, чтобы не называть это убийством. Назовём это… естественным ходом вещей, которому я не стану мешать.

Эдвард поморщился – законник в нём был воспитан лучше, чем удобно семье, – но промолчал. Хромой хмыкнул с откровенным одобрением.

– Мальчик может и не справиться, – сказал виконт наконец. – Ставки уже один к пятнадцати, отец. Крампф опытный охотник и скорее всего размажет парня.

– Значит, естественный ход вещей решит иначе, и я опять ничего не потеряю. – Граф встал, давая понять, что вечер окончен. – В любом исходе завтра пусть живёт спокойно. Доброй ночи, господа.

Эдвард поклонился и вышел. Хромой поднялся тяжело, перенёс вес на здоровую ногу, дошёл до полога – и там остановился.

– Ваша светлость. Ещё одно, не для ушей вашего сына.

– Слушаю?

– Та тень, что по весне обходила приюты и больницы. Которая искала подкидыша. – Хромой смотрел не на графа, а в щель полога, на огни лагеря. – Мои люди снова зацепили след, и он свежий.

Граф медленно опустился обратно в кресло.

– Насколько свежий?

– Работаем, ваша светлость. – Хромой качнул головой. – Скажу одно: ближе, чем хотелось бы.

Он вышел, и полог опустился за ним, а граф Рэдклифф ещё долго сидел неподвижно, глядя на лозу, и старая лоза, чуя хозяйское настроение, медленно сворачивала молодые листья, как сворачивают знамёна перед долгой зимой.

Глава 13

– Сидите тихо, я разберусь. Дэмион – старший.

Я перемахнул бруствер раньше, чем кто-то успел возразить, и ушёл в тень левой галереи – туда, куда указывало перебинтованное лицо Алисы. Возражения догнали меня уже в спину, шёпотом, и я их проигнорировал: смотрящего снимают в одиночку и в тишине, толпой его только спугнёшь.

Галерея встретила меня знакомой изнаночной тьмой, и я растворился в ней так, как учили задолго до всех здешних школ. Шаг в перекат стопы, дыхание максимально расслабленное и, главное, никакой концентрации на задаче, даже ядро было придавлено до состояния едва тлеющего уголька. Тварь я почуял через полсотни метров – вернее, почуял на себе её взгляд, липкий и внимательный, как палец, водящий по затылку. Она сидела в расщелине над старым завалом: мелкая, с кошку, вся состоящая из сплошных глаз на костяных стебельках, и эти глаза смотрели не на меня. Они смотрели мимо – прямо на нашу точку, и самое важное, что они смотрели на нишу, где белело пятнышко Алисиной повязки. Смотрели и запоминали.

Астральные когти вышли из пальцев беззвучно, на длину ладони. После срыва, в котором я на автомате запустил одну из своих любимых техник, превращая доспех духа в смертельное оружие, подобные выходки стали даваться мне легко, и костыль в виде ножа из разломной стали, который остался в лагере, в опечатанном ящике вместе со всем остальным «ничем», был мне уже не особо нужен. Небо помнит, что в другом мире, в другом месте молодой повелитель духов точно так же учился охотиться на разломных тварей, вот только тогда в его голове шумел рычащий голос Лао Бая. Ничего, брат. Я хорошо помню твои уроки.

Тварь умерла, не долетев до пола расщелины.

А вот дальше началось интересное. Я вскрыл её тут же, на камне, привычным движением потрошильщика – и присвистнул про себя. Зоб был полон. Не падалью, не случайной добычей – свежим, аккуратным кормом, какого в запечатанном ярусе взяться неоткуда. Соглядатая кормили. Кто-то прикармливал глаза стаи у нашей точки и делал это регулярно, со знанием дела. Вопрос – кто? Ректор, который нас сюда поставил, или же кто-то ещё?

Ярус ещё под печатями, а глаза стаи уже наверху, сытые и ухоженные. Значит, есть щель. И значит, волны завтра пойдут не только по егерскому расписанию.

Команде я сказал ровно половину информации. Какие бы они ни были талантливые, но они всё ещё дети. Так что им было достаточно знать, что Алиса засекла тварь-разведчика, которого я успел убить до передачи сигнала, так что надо готовиться по полной – раз тут такая умная стая. А вот про то, что тварь подкармливали, я промолчал. Паника не укрепляет наши ряды, а вот план обороны я с этой минуты пересобирал уже с другой поправкой – с поправкой «нас будут топить».

К полудню точка обрела скелет: сектора расписаны, бруствер поднят на локоть, хотя по-хорошему надо бы ещё выше, но тратить ядро на создание хлипкой обороны – идея так себе. Ниша Алисы обложена ящиками так, что достать её можно было только через всех нас. А после полудня я наконец занялся стенами.

Странная порода не давала мне покоя и свербела на краю памяти, как заноза. Я отковырнул когтем чешуйку вкрапления, растёр в пальцах, понюхал и лизнул. И память наконец разродилась.

Я знал этот камень. Не этот самый, скорее его брата по ту сторону миров. В горах у северных перевалов такую породу звали слезой печей, и горняки обходили жилы десятой дорогой: крошка этого камня, попав в горн, разносила кузню по брёвнам. Слеза не горела сама – она кормила чужой огонь, множила его, как сухой ветер множит степной пал. Щепоть в пламя свечи – и вместо свечи у тебя костёр. Ковш в костёр – и вместо костра у тебя короткое, злое солнце.

Я посмотрел на канистры с «составом осветительным». Потом на стены левой галереи, густо, щедро прошитые светлыми жилами. Потом снова на канистры.

Кто-то прислал мне свет, и этот кто-то явно знал про состав стен. Наш неведомый благодетель дал мне оружие последнего шанса. Что ж, посмотрим, насколько ему понравится, что я из него сделаю.

Остаток дня я работал одновременно и на виду у всех, и при этом делал незаметные для всех вещи. Для соседей и егерских глаз это выглядело буднично: парень из сорок седьмой крепит брезент, ставит по галерее самодельные светильники, гравирует на стенах возле них ученические ритуальные вязи – что взять с безродного, нахватался в школе теории призыва и старается, как умеет. Ритуалистику здесь преподавали всем, вместе с теорией призыва: дисциплины считались вспомогательными, вроде каллиграфии, – рисуй контур, ставь якоря, надейся, что стихия отзовётся. Я на уроках честно делал вид, что записываю, но они настолько мало знали о том, как ведёт себя астрал, и пытались сделать из него обычную стихию типа огня. Формации астрала не поддаются таким попыткам подчинения. Их нужно ваять совсем по-другому.

И сейчас, вырезая когтем насечки по светлым жилам, я вёл поверх ученической вязи совсем другой узор – тонкий и вложенный, невидимый тому, кто не знает, куда смотреть. Здешняя школа учила просить стихию. Моя школа учила брать души слабых, превращая их в рабов. Никакого заискивания перед духами, только воля и сила.

Связка была сродни старой школе некромантов. Из тех, за которые в приличных землях сжигают, а тут мучительная смерть от огня и станет якорем. Всякая тварь, что умрёт в этом пламени, внутри этого узора, не уйдёт в изнанку, вместо этого её душа останется запертой благодаря моим знакам на камне и будет подчиняться мне в течение суток. Так что волна, сгоревшая в мешке, – это не просто гора мёртвого мяса. Это гарнизон. Мой гарнизон – безумно жестокий, но крайне послушный и безмолвный. Тот самый козырь в рукаве, который должен быть у каждого умелого шулера и о котором не узнает никто, пока не станет слишком поздно об этом жалеть.

Я работал, и ядро моё работало со мной. Здесь, в глубине разлома, чёрное солнце пило из воздуха жадно и часто – изнанка кормила его щедрее любого ядра твари, и даже ожог, всё ещё нывший в каналах, не мог испортить этого пира. К вечеру ядро поднялось до трети, и это несмотря на то, что большая часть энергии уходила на лечение каналов и незаметное укрепление Алисы. К утру, прикидывал я, дотянет до половины. А если завтра в мешке разом сгорит волна… Массовая смерть – это не струйка, это водопад. Одна хорошая жатва – и моё солнце нальётся под самый край. И плевать, что мне придётся тратить прорву энергии на удержание сдохшей волны. Ведь именно она даст нам шанс на победу. Повелитель духов не самый опасный в бою один на один, но если ты дашь ему подготовиться, то победа окажется за ним.

Небо любит шутить, ведь завтра все участники будут слабеть с каждой волной. И только я, наоборот, стану сильнее.

Изменённое солнце изнанки окончательно зашло, и на наш лагерь опустилась местная ночь. Сегодня я полностью взял бразды правления над нашим отрядом, и никто сильно не возражал. Словно я снова оказался в армии Небесной Империи в чине офицера. Пришлось вспоминать, как работает караульная служба, учитывать, что ребятам надо больше отдыхать и не стоит полагаться на обещания, что волна будет только завтра в полдень. Тварь-разведчик уже показал, что тут всё не так просто, и я отправил Лину спать первой, а потом присел у ниши, где Дэмион как раз устраивался на своём посту при Алисе – так, будто этот пост ему кто-то официально выдал.

– Продолжим урок, Кросс. Буквально пять минут. Повтори, что уже показывал.

Он кивнул и вытянул руку. Дверь в его погреб приоткрылась уже почти без скрипа: тьма выползла на ладонь ровной струйкой, повисела, послушная, и по моему кивку втянулась обратно. Второй раз он проделал это сам, без команды, и только желваки на скулах выдавали цену этой ровности.

– Хорошо. Завтра сделаешь то же самое, но задача будет сложнее, ты и так используешь тьму, чтобы усилить своё копьё. – Я взял его запястье и повернул воображаемое древко. – Теперь всё лезвие должно покрыться этой голодной тьмой.

– Как ты различаешь обычную тьму и эту, голодную? – Он внимательно смотрел на меня.

– Никак. Они есть одно целое. Подобное может произойти с любой стихией. У тебя произошло с тьмой, и теперь она всегда будет голодной. У тебя крепкая воля, и ты можешь превратить эту тьму в послушного пса, который жрёт лишь по команде. Всё, что тебе нужно сделать завтра, это открыть дверь и выпустить малую часть на лезвие, а потом сразу закрыть дверь. Понял?

– Понял. – Он помолчал. – А если не удержу?

– Удержишь. Ты вчера боялся её. Сегодня ты ей командуешь. Разница – сутки, Кросс, а у тебя впереди целая жизнь.

Алиса не спала – я знал это по дыханию. Когда Дэмион отошёл проверить растяжки, она повернула голову на мой голос и сказала тихо, в сторону:

– Мертвец. Там, наверху, что-то летает. Большое. Кружит над точками, широко так… уже третий круг ощущаю. Крылья большие и жёсткие.

Я напрягся – и тут из темноты буднично отозвался вернувшийся Дэмион:

– Наверху? Здоровая, круги ровные? Это, скорее всего, глаза старшего егеря. У него крылатая ящерица-падальщик под командованием, он через неё проверяет, что всё в порядке. Что вы на меня так смотрите, отец рассказывал, что об этом все знают.

– Все, кроме нас, – хмыкнул я, укладывая в стопку и это: сверху за нами тоже смотрят, официально и не мигая. – Спи, Морок. Завтра твоё чутьё – это будет половина нашей обороны.

– Ага. – Она поворочалась и добавила уже сквозь дрёму, деловито: – Вторая половина – это ты.

Вторую стражу мы стояли с Эйрой вдвоём, на бруствере, спина к спине с темнотой. Разлом ночью звучит иначе, чем днём, – глуше и честнее, и мы долго молчали в эту честную темноту, пока она не спросила, не поворачивая головы:

– Протокол помнишь?

– Помню. Дистанция, не атаковать, Алису за спины, командование на тебе.

– Хорошо. – Пауза у неё вышла длинной, и закончила она совсем другим тоном, тише: – Постарайся, чтобы не пригодился.

– Это входит в план, – сказал я, и на этом разговор кончился, потому что всё остальное мы друг другу уже сказали позавчера, на прогалине, а пережёвывать сказанное не умели оба.

Полдень пришёл с гонгом.

Удар егерского сигнала прокатился по ярусу, дрогнул в камне и ушёл вниз, в тёмные горла галерей, – и на несколько долгих секунд разлом застыл, как вода перед кипением. А потом снизу поднялся звук. Даже не звук – давление, гул тысячи глоток и крыльев, от которого заныли зубы.

– Левая! – Алиса выпрямилась в нише, лицо её было повёрнуто вовсе не туда, куда смотрели егерские датчики. – Первые идут левой галереей! Быстрые и низкие, много!

– Действуем по договорённостям! – Эйра уже стояла на своём месте, и голос её был ровным, как её лёд. – Стену подниму по моей команде! Лина, на тебе верхний сектор! Кросс – кромка, ты наш таран!

Первая волна выплеснулась из левого горла серой визжащей массой – мелочь, шустрая клыкастая мелочь, какой стаи прощупывают оборону, – и наша машина встретила её так, как мы её строили. Ледяная стена встала поперёк горла с оставленной калиткой; в калитку мелочь втянулась послушным потоком – и там её ждали. Дэмион работал на кромке размеренно, как метроном: копьё льда ходило коротко и зло, и по кромке лезвия, тонкой послушной плёнкой, стелилась тьма. Лёд рубил. Тьма дожирала. Разрубленное не поднималось.

Я работал рядом, зачищая всех, кто успевал прорваться сквозь Отморозка. Когти, вытащенные на длину ладони, позволяли работать экономными движениями и не тратить ни единой капли силы сверх нужного. Для егерских глаз сверху – грубоватый самоучка машет руками, но машет хорошо. Для тварей каждый мой взмах нёс смерть на перекрёстке. Обе публики получали своё.

Плети Лины снимали самых наглых тварей, пытающихся перелезть через стену. Эйра была настоящим богом войны, контролируя всё вокруг, в чём ей активно помогала своими подсказками Алиса. Наша Зрящая для всех была всего лишь девочкой с острым слухом, но благодаря её чутью мы успели обезвредить тварей, решивших сделать подкоп под стену.

Волна кончилась, а мы спокойно стояли. Счёт голов пошёл на четвёртый десяток, и я, пользуясь паузой, глянул, что происходит у нас на флангах. Забравшись на скалу, я огляделся и оценил.

Справа, на возвышении, двадцать третья работала… скучно. Другого слова не подберу: ни вспышек, ни стихийных фейерверков, ровная, страшно экономная мясорубка, и Нортон в её центре бил коротко и ровно столько, сколько нужно. Ни каплей больше. Я узнал подобную манеру: так дерутся те, кто прячет свою истинную силу и при этом понимает, что нельзя выкладываться по полной на первой же волне. Это испытание на выносливость. Парень тоже работал внизу, но, в отличие от меня, он был первым номером. Но общим было то, что он тоже не хотел, чтобы сверху разглядели, что он умеет.

Тёмная лошадка становилась темнее с каждым часом, и мне это не нравилось.

Слева двадцать вторая держалась – но держалась как-то рвано и дёргано, с явным перерасходом сил: стихии летели веером, строй гулял, и даже отсюда, за триста метров, было видно, что командует там страх, а не капитан. Рольф на их кромке дрался зло и в одиночку, как дерутся люди, которым нечего больше доказывать никому, кроме себя.

Вторая волна пошла через час, и пошла неправильно. У нас она была куда гуще, чем у соседей. Но хуже было другое: часть массы нырнула в левую галерею, в моё узкое горло, будто знала дорогу. Сытый зоб соглядатая передал мне привет: нас топили и делали при этом крайне грамотно и аккуратно, и егерское расписание было тут ни при чём.

Мы выдержали и её, но уже напрягая жилы по полной. Вторая волна уже не прощупывала, она давила, надеясь смести нас массой. Твари шли намного сильнее и злее, мелочь разбавилась среднеразмерными тварями. Они выглядели горбатыми и костистыми, покрытые облезлыми перьями. И самое противное – они молчали. Молчащие всегда хуже. Калитка в стене захлебнулась на первой же минуте, и Эйре пришлось открывать вторую, дробя поток надвое; Дэмион разрывался между двумя горлами, копьё его свистело, тьма на кромке рвалась и вставала снова, а я работал уже по полной, и плевать, что там разглядят сверху. Когти входили под костяные воротники, в горловые щели, в глазницы; тело помнило эту работу лучше, чем я сам, и делало её экономно, как швея делает стежок – не думая о каждом. В какой-то момент на бруствер взлетела тварь размером с телёнка, снесла плечом Лину и получила от меня оба когтя в основание черепа раньше, чем додумала свою тварью мысль до конца. Стена Эйры к концу пошла трещинами, и она гнала лёд на восстановление горстями, бледнея с каждой горстью. Лине верхняя тварь достала плечо, но плеть в её руке не дрогнула ни на мгновение, когда она убивала следующую. Рана на плече обильно кровоточила, и я перевязывал её сам, как только появилось хоть немного времени. Мне пришлось зашивать её быстро и грубо, на шаг в четыре стежка, как и положено самоучке. Дэмион держал кромку, но плёнка тьмы на его лезвии дважды срывалась в клочья, и оба раза он загонял её обратно сам, лишь скрипнув зубами.

Ребятам было откровенно хреново, а вот моё ядро пило жизненную силу умирающих. Каждая смерть на перекрёстке падала в чёрное солнце тёплой каплей, и к концу второй волны оно поднялось больше чем наполовину, несмотря на обильные траты. Огненный мешок в левой галерее ждал своего часа нетронутым – слишком рано тратить такую ловушку. Козыри не жгут на разогреве, а в том, что нас ждут ещё сюрпризы, я был уверен.