Текст книги "Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ)"
Автор книги: Константин Зарубин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)
Фалес из Милета
К (не)счастью, наступил долгожданный момент, когда интеллектуальные похождения древних греков стали пробирать меня не меньше, чем отношения современных мужчин и женщин. Иначе говоря, у текста, начинающегося словами «Рассказывают, что в последние годы своей жизни Фалес Милетский…», появился шанс быть дописанным. Задача упрощается тем, что нет нужды лично страдать, и даже не надо вымучивать из себя сюжет: всё, что я сейчас напишу дальше, – заправленный переживаниями и растянутый домыслами пересказ трёх античных источников.
Первый источник откопали в начале 2006 г. на так наз. «Вилле папирусов» в древнеримском Геркулануме. Пепел Везувия законсервировал Геркуланум для счастливых археологов в один день с Помпеями (вспом. картину Брюллова). «Вилла папирусов» принадлежала родственнику Юлия Цезаря, интеллигентному патрицию-книголюбу, собравшему под своей крышей несколько тысяч папирусных свитков разнообразного содержания. Везувий опалил изрядную часть библиотеки, но при этом сохранил её от гнили и плесени. В XXI веке на обугленном папирусе, обозначенном в каталоге как P.Herc.2774, учёные при помощи многозональной съёмки прочитали сочинение эпикурейца Филодема «О познании природы». Насколько я понял из статьи в «Шпигеле», Филодем, типичный представитель своей школы, не излагает никаких оригинальных идей. Однако он ссылается на не дошедшее до нас письмо Эпикура, в котором тот приводит эпизод из жизни Фалеса Милетского – эпизод откровенно поразительный, даже в поспешном и не совсем внятном пересказе шпигелевского журналиста. Поразившись, я нарыл в интернете полный английский перевод P.Herc.2774 и прочитал упомянутый отрывок.
Так у меня возник интерес к Фалесу. Уже три недели этот интерес граничит с одержимостью.
Про Фалеса написано гораздо больше, чем про него известно, и даже если мы говорим «известно», это совсем не наверняка (какое уж там наверняка через 2.500 лет), а с весьма тщедушной долей вероятности. Платон (устами Сократа) сообщает нам, как Фалес загремел в колодец, потому что вечно ходил задрав голову к звёздам. Аристотель полемизирует с Фалесом, отчасти вполне академично, но тоже сбивается на басни. Дескать, как-то раз, высмотрев среди звёзд предвестья небывалого урожая оливок, Фалес арендовал все маслобойни в окрестностях Милета. Когда оливки поспели, маслобойни оказались завалены заказами. Фалес заработал уйму денег; насмешники были посрамлены. Сообщается также, что, согласно Фалесу, все вещи под завязку набиты богами.
Независимо от того, насколько все эти анекдоты далеки от истины, легко представить, как они возникли. Никаких загадок. Анекдот от Филодема/Эпикура не даёт мне покоя именно потому, что я не могу взять в толк, кто и зачем мог его придумать.
Второй источник, в котором он попадается, из Оксиринха, эллинистического города примерно в 150 км от Каира – сначала вверх по Нилу, потом ещё немного в сторону. На папирусах P.Oxy.6111-6 (все шесть опубликованы Обществом исследования Египта в томе за 2007 г. среди контрактов на продажу зерна и расписок о поставке мяса римскому гарнизону) сенсационно нашлись две первые главы «Истории астрономии» Эвдема Родосского – и это только с одной стороны. На другую сторону папирусов в обратном порядке переписан текст ранее не известного сочинения, вероятно, того же Эвдема. Сочинение, судя по всему, замышлялось как хронологический путеводитель по философии. Фрагмент начинается с Фалеса и обрывается на соображениях Архелая Физика по поводу возникновения жизни (из прогревшейся влажной грязи, кстати сказать).
Эвдем Родосский, один из способнейших учеников Аристотеля, был на хорошем счету почти у всех античных авторов, которые на него ссылаются. Поэтому можно только пожалеть, что лишь пять из двенадцати сухих строк о Фалесе на P.Oxy.6111 посвящены анекдоту Филодема. Пожалеть и при этом отметить, что Эвдем приписывает авторство анекдота Анаксимандру («Анаксимандр пишет…»), который был учеником Фалеса и умер через один-два года после него.
Что ещё более удивительно, то место, где «Анаксимандр пишет…», всплыло ещё в конце 2001 г. на страницах так наз. «Палимпсеста Викандера». В 1904 г. шведский любитель древностей по имени Ула Викандер купил на базаре в Загребе средневековый хорватский миссал, т. е. руководство по богослужению. Миссал, к радости Викандера, оказался самой ранней из дошедших до нас книг на глаголице. Радости на этом не кончились: жена Викандера Лидия вскоре заметила, что глаголический текст на пергамен(т)е нанесён поверх смытого греческого. Ценность позднего текста не позволила Викандеру подвергнуть манускрипт варварским химическим манипуляциям, которые тогда были в ходу, и палимпсест благополучно долежал до двадцать первого века. Смытый греческий текст прочитали в Кембридже, не поверили своим глазам и прочитали ещё раз, созвав для верности международную толпу экспертов. По общему заключению, он представляет собой примерно две трети сочинения Анаксимандра «Сфера» с комментариями неизвестного пергамского философа, жившего не позднее 200 г. до н. э.
Текст Анаксимандра содержит несколько неожиданых отступлений, местами почти лирических, и одно из них сообщает нам самую подробную версию филодемовского анекдота. Примечание пергамского комментатора такое: «Теофраст утверждал, что Стагирит [т. е. Аристотель] считал эту историю измышлением Анаксимандра». Почему Аристотель не верил Анаксимандру – не совсем ясно. С одной стороны, Анаксимандр, по собственному заявлению, во время кончины Фалеса находился в Аполлонии, то есть в нынешнем болгарском Созополе, и пересказывает события с чужих слов, что подозрительно. С другой стороны, если примерная дата его смерти верна, то данная часть «Сферы» написана не позднее, чем через два года после описываемых событий. Учитывая, что «факты» из жизни античных мыслителей нам известны, как правило, по сплетням людей, которые не то что в глаза не видели этих мыслителей, а вообще жили три-четыре века спустя, рассказ Анаксимандра о смерти учителя написан по горячим следам и заслуживает определённого доверия.
Сам я не знаю, верю ли Анаксимандру. Измыслил он этот эпизод, честно пересказал чужие фантазии или же так всё и случилось на самом деле – все три варианта кажутся мне одинаково невероятными. Хочется допросить свидетелей, поднять архивы и выехать на место событий, но свидетели уже две с половиной тысячи лет лежат в могилах, все архивы перечислены выше, а на месте событий Турция и благородные руины, и даже море на километры отступило от бывшего берега. В связи с этим недоумение моё переросло в зудящее беспокойство, против которого есть только одно средство. Здесь (извините за дешёвую параллель) как в любви: когда понимаешь, что с самой лучшей в этом году и городе женщиной точно ничего не выйдет, остаётся сесть и написать об этом беллетристику.
(Мы видим, таким образом, что садиться и заглушать собственное бессилие сочинением худ. лит-ры придётся по самым разным поводам. До самого конца.)
***
Рассказывают, что в последние годы своей жизни Фалес Милетский имел обыкновение каждый девятый день отправляться в одну из двух гаваней Милета и встречать торговые корабли.
Если б не преклонный возраст, он ходил бы чаще, ибо корабли прибывали ежедневно. Колонии и фактории Милета исчислялись десятками. Ионийские купцы, мастера и наёмники добирались если не до краёв известного грекам мира, то, по крайней мере, до самых глухих окраин.
Пока были силы и здоровье, Фалес лично успел побывать и купцом, и мастером, и наёмником. Он поставлял этрускам греческое вино и правильные греческие сосуды для его употребления. Он закупал египетский папирус, видел пирамиды и измерил их высоту по длине тени. Служа в войске фараона, он убивал людей с чёрной кожей и жарился под нубийским солнцем, палившим прямо из середины неба. Он мёрз на северном берегу Чёрного моря, взвешивая снег и сравнивая его плотность с плотностью воды. Взволнованный до слёз, он стоял на атлантическом побережье в финикийском Ликсусе и думал, что видит внешний океан, опоясывающий все обитаемые земли и (где-то далеко за горизонтом) исполинским водопадом срывающийся в Праокеан, безбрежный и вечный. Он изводил вопросами вавилонских звездочётов; ему хватило греческой наглости показать дворцовым инженерам Навухудоносора, как можно усовершенствовать цепные насосы, подававшие воду в висячие сады.
Когда стала приближаться старость, Фалес был владельцем обширных античных знаний, трёх кораблей и десятка лошадей. Вскоре он понял, что отныне пределом его странствий будут милетский порт и гора Микале, до которой в былые дни он добирался за четверть часа. Два корабля он продал, один отдал Анаксимандру – ученику и племяннику. Анаксимандру же отошли почти все рабы. Дольше всего Фалес цеплялся за лошадей, нехотя раздавая их по одной. Двух самых дряхлых, теряющих зубы кобыл в конце концов отправил на мясобойню. Взамен завёл крепкого осла.
Из рабов оставил себе расторопного иудея Зэраха, которого привёз из Вавилона, и хромого нубийца Телефа. Нубийца Фалес купил в Навкратисе, когда тот был ещё мальчиком. Купил из любопытства: ему хотелось знать, сможет ли ребёнок с чёрной кожей научиться говорить по-гречески совершенно так же, как настоящий грек. Каких-нибудь полтора года спустя Телеф заговорил на безупречном ионийском диалекте. Для верности Фалес научил его писать и заставил вызубрить всю «Илиаду». Итогами эксперимента остался доволен.
Стоит пояснить, что Фалес самозабвенно чертил и царапал где попало результаты измерений, но не писал связных текстов. В его юности всё, что не имело отношения к торговле, писалось стихом, а стихи у юного Фалеса выходили корявые. Они хронически выбивались из размера. Позднее новая молодёжь в лице Анаксимандра начала писать прозой и советовала Фалесу сделать то же самое, но он отмахивался и продолжал полагаться на восторженных учеников, которые жадно ловили его мысли вслух и тут же записывали. Эти записи, однако, бывали бессвязны, а в наиболее тяжёлых случаях оказывались полной околесицей. Как только Телеф справился с «Илиадой», Фалес попробовал диктовать свои размышления ему. Нубиец быстро наловчился превращать услышанное в гладкие тексты, снабжённые вводными оборотами и промежуточными выводами. Более того, у него был прекрасный почерк. А когда глаза Фалеса подпортила старческая дальнозоркость, Телеф сделался незаменим. Он читал вслух размеренно и чётко.
Об иудее Зэрахе надо сказать, что настоящим иудеем он перестал быть задолго до встречи с Фалесом. Ему было чуждо исступлённое единобожие, в которое погрузилась еврейская община после насильственного переселения в Вавилон. До вавилонской депортации, в Иудее, вся его родня приносила дары и богу Яхве, и богине Иштар одновременно. Подросток Зэрах с трепетом слушал рассказы торговцев о тайных храмах и любвеобильных жрицах богини. В целом, он всегда находил её более достойной поклонения. В Вавилоне он отрёкся от Яхве и соплеменников, выучил клинопись, принял Мардука и пытался вести как можно более вавилонский образ жизни, но вскоре угодил в долговое рабство к ассирийскому купцу.
Купец вёл торговлю со всеми, до кого могли добраться его караваны; так Зэрах увидел огромный мир за пределами Иудеи и Вавилона и выучился говорить на языках финикийцев, египтян и греков. Отработав семь лет кабалы, он ходил по вавилонскому базару в поисках работы и набрёл на Фалеса, который срочно искал переводчика для беседы с местными звездочётами.
То, что Зэрах услышал тогда о небесах, потрясло его. Оказалось, что в небесах царил строгий порядок. Те немногие звёзды, что двигались и петляли, никогда не отклонялись от своего установленного пути. Даже небесные демоны, которые иногда похищали бога луны, делали это через равные промежутки времени. Ещё больше Зэраха потряс сам Фалес. Он говорил, что ничто не случается просто так, но всё происходящее имеет постижимые причины; что мир подчиняется незыблемым законам, которые были и будут всегда, и даже боги не в силах ни изменить их, ни противиться им. Из Вавилона Фалес собирался направиться в Сузу и уже нашёл проводников, но Зэрах так отчаянно убеждал греческого мудреца в своей незаменимости, что тот взял его с собой – без оплаты, за прокорм. С тех пор от Зэраха было не избавиться. Строго говоря, он не был рабом; он был бесплатным слугой. Со временем, впрочем, Фалес стал вознаграждать его, если оказывался в особенно хорошем настроении.
В Милете, в последние годы Фалеса, Зэрах занимался хозяйством и поднимался вместе с мудрецом на гору Микале.
Хромой Телеф, вооружённый чернилами, заточенным тростником и чистым папирусом, ковылял за хозяином всё остальное время. Каждый девятый день – зимой ближе к полудню, летом ближе к вечеру – они шли в порт.
Если стояла хорошая погода, за ними следовали молодые люди из зажиточных семей. Они держались чуть поодаль, шёпотом переговариваясь между собой и почтительно умолкая, как только Фалес открывал рот. У многих были свои папирусы; у всех – большие глаза, горевшие желанием познать мир. Фалесу нравились свежие лица и гладкие тела этих юношей, хотя его собственное уже ни на что не годилось. Фалесу льстило их уважение, хотя он прекрасно знал, что теперь, на закате его дней, за ним следуют только самые большеглазые и наивные, и мало кто из них останется с ним надолго. Нетерпеливые потеряют интерес к постижению видимого мира и уйдут искать откровений у жрецов и оракулов; другим вправят мозги отцы, нуждающиеся в продолжателях семейного дела; третьи переметнутся к Анаксимандру и станут отзываться о нём, Фалесе, с насмешливым снисхождением. Старик, мол, всё ещё верит, что земля, как непотопляемая лепёшка, плавает в бескрайней луже. Старик до сих пор утверждает, что всё на свете вода. Старик никак не хочет понять, что влага и сухость суть только одна из противоположностей, а все противоположности родились из лишённого свойств, неописуемого первоэлемента.
Фалес уже много лет не был уверен, что в основе всего действительно лежит вода, но привычка и гордость не позволяли ему открыто говорить о своих сомнениях – Анаксимандр и, что ещё хуже, нахальный юнец Анаксимен могли подумать, что это их аргументы заставили его, Фалеса, отказаться от взглядов, подтверждения которым он искал всю жизнь. Оставалось находить злорадное утешение в том, что ученики Анаксимандра рано или поздно вставали на сторону Анаксимена и начинали потешаться над идеей неопределяемого первоэлемента. Истинный первоэлемент, заявляли они, есть воздух, а всё остальное – его разрежение и сгущение. Гипотеза сама по себе была интересная. Иногда Фалес мысленно распекал себя за то, что не додумался до неё сам. В другие моменты, однако, старческая желчь брала верх, и он предвкушал, как среди сторонников Анаксимена появится новый авторитет, ещё более молодой и нахальный, и объявит землю пнём, а первоэлементом – какой-нибудь огонь.
Как бы то ни было, милетские купцы и аристократы имели много сыновей. Одних большеглазых юношей сменяли другие. В гавани они пугливо глазели на грубые лица гребцов, солдат и носильщиков. Они думали: Фалес ждёт возвращения своих посланников. Фалес ждёт известий из безымянных стран на краю света. Фалесу привезли новые свитки с тайнами варварских мудрецов. И так далее.
Они думали то, что говорил им Фалес. Он говорил то же самое Телефу, Зэраху, Анаксимандру и своему младшему брату, который владел портовыми складами в устье Майандроса. Временами Фалес даже верил в это сам. Совершая над собой некоторое усилие, он расспрашивал купцов о делах в колониях. Внимательно рассматривал тускловолосых северных варваров, привезённых на продажу, и диктовал Телефу замечания об оттенках кожи, форме носа и разрезе глаз. Платил серебряной монетой за отложенные для него свитки. Тщеславно справлялся, сколько ещё греческих мореходов, следуя его совету, перешли с Большой Медведицы на Малую. Иными словами, Фалес играл самого себя – недавнего себя.
Он не потерял желания докопаться до природы вещей; напротив, с каждым годом ему всё явственней казалось, что ещё немного, ещё пара десятков лет – и до самых главных законов мироздания можно будет дотянуться рукой. Вода или воздух, огонь или безвидное нечто, земля в безбрежном океане или земля в безграничной пустоте, солнцестояние, равноденствие, двигающее начало животных, магнитов и небесных светил – казалось, ещё одна жизнь, пускай не самая длинная, и во всём можно окончательно разобраться, всё просеять, отвергнуть неверные догадки, оставить верные и объяснить всё, что хотелось объяснить.
Это дразнящее чувство не оставляло Фалеса. Он был бы счастлив довершить начатое, но каждая бессонная ночь, каждое болезненное мочеиспускание, каждый хрипящий вдох после небольшого подъёма напоминали, что времени у него почти не осталось. Смерть подбиралась всё ближе. Если после смерти ждала другая жизнь, её предстояло прожить не в этом мире, который так хотелось разгадать. Если, как доносила молва с востока, после смерти ждало новое рождение, ценой этого рождения было забвение.
Его донимали усталость и бессилие, но отчаяния не было. Несмотря на старческую желчь, часто мутившую рассудок, он знал, что в этом мире остаются Анаксимандр, Анаксимен и тот новый молодой нахал, которому ещё предстояло подать голос. Если им будет сопутствовать хотя бы малая часть той удачи, что выпала ему, Фалесу, если болезни и войны пощадят эту молодёжь, то она доведёт дело до конца. Мир получит объяснение. Пусть не силой, но знанием люди сравняются с богами.
В общем, каждый девятый день Фалес совершал прогулку в порт не за последними известиями с края света. Главной причиной были окрики портовых рабочих и плеск воды; главной целью был густой запах моря, смолы, сырой кожи, подтухающей рыбы. Мгновениями, ради которых Фалес волочил свои ослабевшие ноги по улицам Милета, были мгновения молчания в нескольких шагах от портового муравейника, лицом к ветру и спиной к пытливым юношам.
И случилось так: в год своей смерти, ранней осенью, наслаждаясь молчанием и ветром в стороне от сутолоки, Фалес заметил, как у входа в бухту показалась пентеконтера. Он встрепенулся. Повернувшись к ученикам, хотел спросить, не обманывает ли его зрение, но в этот же момент заорали солдаты на смотровой башне. Порт замер; все взгляды обратились к приближавшемуся кораблю. Пентеконтера – вне всякого сомнения пиратская, с низким носом, медным тараном и сероватыми парусами – пересекала бухту наискось, слева направо. Все паруса были подняты и наполнены ветром. Пентеконтера шла слишком быстро и даже не пыталась замедлить ход. На палубе не было видно ни одного человека. Несколько вёсел, которыми никто не грёб, бесполезно свисали с обеих сторон.
После короткого оцепенения гавань засуетилась. Портовая стража выстроилась вдоль берега. Десяток солдат и несколько портовых рабочих, вооружённых швартовыми крючьями на длинных палках, бросились к булыжному молу – пиратское судно неслось прямо на него. На кораблях, стоявших у причалов с правой стороны гавани, показались луки. Большинство людей на берегу шумно, хотя и без особой спешки, попятилось к городу, а ученики за спиной Фалеса принялись галдеть и умолять учителя отойти в безопасное место.
Фалес сказал им убираться в безопасное место без него. Когда ученики убежали, он отступил на пять шагов и встал рядом с Телефом.
Телеф прижимал к груди папирусы и мелко дрожал.
Фалес спросил, чего он так боится. Телеф ответил, что видел такой корабль раньше. Помолчав, Фалес сказал, что тоже видел такие корабли раньше. Даже он, баловень судьбы, трижды сталкивался с пиратами. При первой встрече он был совсем молод и плыл в Коринф вместе с отцом. Пираты, напавшие на них, оказались мелкотравчатыми эгейскими разбойниками. Они не рассчитали свои силы – охрана отца вспорола им животы, выколола глаза, отрезала уши и, привязав к мачте их же корабля, оставила гнить посреди моря, в потенциальное назидание братьям по ремеслу. Двенадцать лет спустя недалеко от дельты Нила Фалес попался более умелым морским грабителям и как раз тогда впервые увидел в деле пятидесятивёсельную, возникающую словно из ниоткуда пентеконтеру. Пираты выскребли из его корабля всё подчистую, между делом зарезав половину команды, но его не тронули. Убивать купцов им было не с руки – одного и того же можно было ограбить несколько раз. С пентеконтеры напали на Фалеса и у берега Сицилии. Это третье нападаение он вспоминал с теплотой: когда вожак разбойников, рявкавший с сильным эфесским акцентом, услышал, что корабль принадлежит Фалесу из Милета, он повелел прекратить резню и порабощение. Затем высказал Фалесу своё уважение. Оставил почти половину товара.
Такой корабль напал на нас в Эритрейском море, сказал Телеф. Фалес удивился. Он всегда считал, что в рабство нубийца угнали из какой-нибудь родной деревни в тысячах стадиев от ближайшего побережья. Ты что-то привираешь, Телеф, сказал он благодушно. Какие могут быть пентеконтеры в Эритрейском море? Тем более пятнадцать лет назад?
В следующее мгновение пентеконтера с треском села на подводные камни у оконечности мола.
Солдаты подняли щиты и обнажили мечи. Один из работников, стоявших по краям мола с крючьями наперевес, плюхнулся в воду, поскользнувшись на мокром булыжнике. Его падение вспугнуло кого-то из лучников; стрела прошила парус пентеконтеры и упала в бухту. Солдаты разразились проклятиями в адрес стрелявшего. Работник выполз обратно на мол, скрипя зубами и прижимая ладонь к окровавленному боку, – он напоролся на собственный крюк. На берегу визгливо лаяли собаки.
Сквозь этот галдёж, как пресловутый горячий нож сквозь масло, прорезался вопль с пентеконтеры. Лишь немногие поняли сразу, что этот вопль был смехом – жутким, надорванным, неестественным, но всё же смехом. Несколько мгновений спустя над бортом показался человек с кожей чернее сажи и с повязкой на голове. Не переставая смеяться, он перевалился через борт. В воде он долго молотил руками и захлёбывался от смеха, но в конце концов выкарабкался на мол. Там, после недолгой паузы, заголосил на своём варварском наречии.
Он был гол и безоружен. Солдаты опустили щиты и нерешительно двинулись в его сторону.
Я понимаю его, подал голос Телеф. Ты понимаешь его? рассеянно переспросил Фалес, увлечённый происходящим. Он кричит на моём языке, сказал Телеф. Последний раз я слышал этот язык на рынке в Навкратисе. Когда ты купил меня, господин.
И что он там орёт? спросил Фалес. Боги моря устали от людей, перевёл Телеф. Их терпение кончилось. Всем конец. Давай-ка подойдём поближе, сказал Фалес. Подобрав платье, он двинулся в сторону мола. Мой раб понимает его! бросил он, когда солдаты преградили им путь. Расступись!
В трёх шагах от пирата Фалес остановился. Чёрное тело, распластанное на камнях лицом к небу, снова сотрясал смех. Повязка слетела и осталась в воде, обнажив рваный шрам, пересекавший лоб и половину выбритого темени. Выпученные глаза хаотично вертелись. Однако внимание Фалеса прежде всего привлекли шея и гениталии: они были сильно раздуты; кожа местами полопалась, обнажив кровянистые язвы.
Фалес поднял ладонь. Не подходите к нему! Телеф, спроси у него, сколько ещё людей на корабле. Кто-то же поднял эти паруса.
Телеф задал вопрос. Пират ответил не сразу – смех ещё какое-то время не отпускал его – но постепенно вращение его глаз замедлилось, а тело перестало биться о камни. Губы зашевелилсь.
Я не слышу, что он говорит, господин, сказал Телеф. Я подойду поближе. Он положил на камни папирусы и палитру, сделал три шага и опустился на колени рядом с головой пирата. О боги, они ж совершенно одинаковые, пробормотал солдат за спиной Фалеса. Только раб поменьше и с волосами.
В Нубии все такие, сказал Фалес, не оборачиваясь. Но со временем глаз привыкает, начинает замечать различия.
Телеф наклонился и повторил вопрос. Губы пирата зашевелились снова.
Он говорит, что двое спрыгнули за борт после восхода солнца, сказал Телеф, держа ухо почти у самого рта пирата. Пятеро бросились в море вчера. Остальные ещё раньше. Никто больше не хотел гневить богов. Он доплыл до Милета, чтобы рассказать нам о гневе богов. Чтобы сказать, что всем конец.
За спиной Фалеса послышалсь вздохи ужаса, перемежаемые именами обитателей Олимпа.
Ну хватит стонать! брезгливо прикрикнул на солдат Фалес. Если наша портовая стража ссыт себе на сандалии от всякого суеверного вздора, недолго стоять Милету! Никакой это не гнев богов. Это просто болезнь. Одна из тех, которые рождаются от гнилой воды. Иногда ещё от протухшей рыбы или тяжёлого воздуха. Или если по бабам таскаться, которые никогда не подмываются… Закинтье этого бедолагу обратно и отведите все суда на приличное расстояние. Потом сожгите пентеконтеру. Смотрителю порта скажите: так посоветовал Фалес.
Не успел Фалес договорить, как пират захохотал снова. Телеф отпрянул от него и хотел встать с колен, но пират схватил его обеими руками, повалил на себя и начал кататься с ним по камням. Телеф пытался вырваться, но никак не мог справиться с безумцем, и катание по булыжникам продолжалось, пока ругань Фалеса не заставила солдат вмешаться. Выждав момент, один из стражей всадил меч под левую лопатку пирата, тут же выдернул меч обратно и побежал обтирать его песком и полоскать в воде.
Солдаты и работники напрочь отказались грузить мертвеца в пентеконтеру. Они вообще не хотели прикасаться к нему. Пусть это делает раб, заявили они. Он всё равно уже дотронулся до чего только можно. Фалес вздохнул, посмотрел на ошалевшего Телефа и кивнул.
Телеф повиновался. После долгих ухищрений ему удалось перетащить тяжёлое тело обратно в корабль.
Когда поблизости не осталось других судов, солдаты принесли семь горящих факелов. Они методично зашвырнули факелы на пентеконтеру, и вскоре корабль заполыхал от носа до кормы. Толпа, вернувшаяся на берег и усиленная зеваками, увлечённо слушала треск пламени, ждала падения мачты и провожала взглядами клубы смоляного дыма.
По возвращении домой Фалес послал Телефа на реку, чтобы тот как следует вымылся. Сам сел есть приготовленный Зэрахом обед. После обеда, лёжа на подушках и прихлёбывая разбавленное водой вино, размышлял о случившемся.
Так и заснул.
А шестью днями позже к Фалесу приехал заслуженно забытый (уже в классическую эпоху) поэт из Приены по имени Аристомен.
Поэту было под сорок. Он безуспешно скрывал под хитоном внушительное брюхо и, судя по цвету лица, не разбавлял вино водой. В Милет Аристомена привели творческие замыслы: он служил придворным сочинителем у приенского тирана, но, подозревая в себе способности к большему, задумал длинную поэму об истинной природе всех вещей.
Твоя спутница – Урания, моя – Каллиопа, о Фалес, заявил Аристомен ещё у крыльца. Твоё богатство – знание, моя сила – гармония слова! Вместе мы можем замахнуться на шедевр, который затмит гесиодовские побасенки!
Фалес, как мы помним, имел сложные отношения с поэзией. Он предпочёл бы выставить приенского гостя за дверь. Однако тот, как выяснилось, привёз с собой не только личного писца и высокопарные речи, но также мешочек с серебряными монетами. Купеческая привычка не позволяла Фалесу отказываться от денег, которые сами плыли в руки.
Зэрах накрыл стол во дворе – в той его части, где ещё по крайней мере три часа должно было светить мягкое осеннее солнце. Телеф встал в тени, на почтительном отдалении от стола. Приехавший писец с опаской посмотрел на нубийца и устроился с другой стороны двора. Фалес и Аристомен опустились на лежанки. Зэрах наполнил чаши.
Почувствовав в вине воду, Аристомен поморщился.
Почему тебе, о Фалес, подаёт пищу колченогий варвар с проседью в бороде? спросил он, покосившись на Зэраха. Почему не юная дева с округлым бедром и упругой грудью? Прости, поэт, угрюмо сказал Фалес. Я и в былые годы как-то без дев обходился. А теперь у меня с ними совсем никаких общих интересов.
Беседа после этих слов не задалась. Задался монолог Аристомена, значительную часть которого Фалес пропустил мимо ушей. Его не занимали политические интриги: он отынтриговал своё двадцать лет назад, когда отчаялся донести до ионийских городов необходимость объединения. Его решительно не трогали сравнительные достоинства стихоплётов из Эфеса и Самоса. Его не радовала лесть из уст напыщенного глупца и придворного лизоблюда. Его клонило в сон от бесконечного упоминания муз и героев. Одним словом, ни сам Аристомен, ни содержимое его головы не представляли для Фалеса ни малейшего интереса.
Однако после вступительной болтовни поэт повёл речь о деле, то есть об устройстве мира, чудовищно перевирая все до единого взгляды Фалеса. Он знал их из третьих рук (руки, несомненно, принадлежали кому-то из анаксименовских юнцов) и, хуже того, успел нашпиговать поэтической ахинеей.
Остановись, Аристомен, взвыл Фалес, прислушавшись. Пожалей мои старые уши. Никогда я не говорил этих глупостей. Я говорил: все тела суть превращения одного первичного вещества. Дураку ясно, что мир не мог быть сложным с самого начала. Он был прост и единообразен. Я наблюдал природу. Природа подсказала мне, что в основе всего – вода. Первичное вещество – вода. Вот что я говорил! Никогда я не утверждал, что камни жидкие! Никогда не учил, что в каждом горшке сидит бог! Даже после трёхдневных возлияний мне не приходило в голову, что Космос – это божественная устрица! Я говорил: веществом движет живое начало. Всё, что есть внутри Космоса, содержит живое начало. Посмотри в свою чашу – она тоже часть Космоса, пускай и ничтожная. А Космос живёт! Если б он не был живым, откуда в нём взяться движению? Откуда взяться переменам? Всё, что нас окружает, – часть живого Космоса! Вот что я говорил!
Кряхтя, Фалес оторвал своё туловище от лежанки и сел. Его лицо горело от раздражения. И ты, стало быть, хочешь сочинить поэму о природе всех вещей, сказал он, не глядя на Аристомена. Именно так, о Фалес, подтвердил поэт упавшим голосом. Для этого тебе понадобится другая голова, сказал Фалес. И другая жизнь, добавил он, подумав. Вот тебе твоё серебро. Я оставляю себе пять монет. За моё потерянное время и испорченное настроение. Шлю приветствия лучезарной Приене.
Фалес отсчитал себе пять монет и бросил мешочек на стол.
Я вижу, правы были те, кто предупреждал меня, что старик Фалес выжил из ума, сказал Аристомен, оскорблённо подобрав деньги. Ступай-ступай, отмахнулся Фалес. Ступай.
Когда поэт и его писец удалились, Фалес подозвал Зэраха. Давай-ка мы с тобой сегодня вечером прогуляемся на гору. Сейчас я пойду вздремну, разбуди меня после захода солнца. Приготовь все инструменты.
