Текст книги "Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ)"

Автор книги: Константин Зарубин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

***

Вспомнить первое мгновение добавочной жизни было невозможно. За каждым воспоминанием маячило другое, чуть более раннее, и она никак не могла вернуться к самому началу, совсем как Ахиллес, который не мог догнать черепаху из-за бесконечной делимости пространства в голове у древнего грека Зенона.

При этом она была уверена, что первое мгновение находилось в районе одиннадцати утра. От него до открытия сумки прошло часов пять, вряд ли больше, а сумку она открыла без десяти четыре. Во всяком случае, столько времени было на телефоне, который она там нашла.

Ещё она знала, что время от первого мгновения до открытия сумки было самым беспечным и, вероятно, самым счастливым в обеих жизнях. Она видела город и людей вокруг, но не задумывалась, что она делает в этом городе, как она туда попала, где она была раньше, почему все говорят на другом языке. Целых пять часов такие вопросы не имели смысла, всё казалось естественным и неизбежным, как земное притяжение или её имя. Даже видавшие виды банкноты из кармана пальто, которыми она расплатилась за суп и чай в забитом студентами кафе с аистом на витрине, были совершенно в порядке вещей. Она помнила, как машинально пересчитала сдачу, которую ей дали на кассе, и не подумала ни о чём, кроме того, что вечером, по дороге домой, надо будет зайти в магазин.

Желание заглянуть в сумку тоже пришло как бы между прочим. Её не осенило вдруг: «Ой, интересно, а что у меня там такое в сумке». Она просто сидела на скамейке в аллее за главным зданием университетской библиотеки, смотрела на октябрьские деревья, и ей захотелось узнать, сколько сейчас времени, но часы на руке стояли («Забыла завести», – подумала она), а телефона в пальто не нашлось. Следовательно, телефон лежал в сумке. Тогда она открыла сумку. Свою привычную серенькую сумку, которую купила на Сенной, когда ходила на курсы бухучёта.

Внутри была связка ключей, помада, расчёска, влажные салфетки, бумажник с банковскими картами, пластиковое удостоверение личности с её фотографией, которую она раньше не видела, сиреневый зонтик, зачитанная книга на английском (Magic, Reason and Experience. Studies in the Origins and Development of Greek Science) – судя по нашлёпке на корешке, библиотечная. И да – телефон там обнаружился тоже, вместе с зарядкой, её телефон из первой жизни, подключенный к провайдеру, которого в Питере никогда не было, но это обстоятельство тоже не успело её озадачить, потому что она стала знать почти всё, что ей полагалось знать, как только увидела цифры «15:51» в углу экранчика.

Среди прочего, в тот момент она поняла, что знает английский и местный язык – знает хорошо, но не как родные, а словно выучила их уже после детства, как позднее выучила французский, – знает на том уровне, когда говорят почти без ошибок и легко подбирают слова, а верная интонация скрадывает невыводимые остатки акцента. Кроме того, она знала, где её дом, о чём шла речь в книжке Magic, Reason and Experience вплоть до места, заложенного мелкой купюрой, и (не глядя) что за женщина изображена на этой купюре.

Она знала ещё тысячу мелочей, из которых состоит чувство уверенности в завтрашнем дне. Перечислять всё не имело смысла, тем более что Алю, зайчатую племянницу, которая теперь сидела у неё на кухне и была невероятно взрослой, больше всего интересовало другое.

– Будешь ещё чай? – спросила она у племянницы.

– Чай?.. – Та опустила глаза и заметила, что сжимает пустую чашку. – Да. Спасибо! Вкусный чай.

– Сейчас свежего заварю.

Пока заваривался чай, она рассказала племяннице о первой ночи второй жизни. После открытия сумки она ещё долго гуляла по городу, наверное, часов до восьми, в переулках её района к тому времени давно горели фонари из книги про Маленького Принца. Ходить по улицам было чудесно и жутко, потому что теперь она знала эти улицы, знала, где что находится, но при этом видела всё в первый раз.

Продукты она тоже выбрала не задумываясь, хотя никогда не покупала таких раньше. Перед тем, как подняться домой, она несколько минут стояла в мокром сумраке во дворе «Порт-Артура» (она знала название), перекладывая из руки в руку пакет из ближайшего супермаркета. Чудесная жуть давила горло так сильно, что было трудно дышать, не плача.

Глаз в ту ночь она почти не сомкнула. Спать в такой квартире, с таким видом на ночной город, казалось то ли кощунством, то ли чёрной неблагодарностью непонятно кому, и она постоянно вскакивала с матраса, застеленного свежим шелковистым бельём, и ходила от стены к стене по пустым комнатам и полупустой кухне (мебель и прочее она купила намного позже). Чем ближе становилось утро, тем беспокойней она искала какую-то недостающую часть себя, но эта часть была похожа на тёмную материю: она явно существовала, потому что на её присутствие указывали многочисленные аномалии в наблюдаемой вселенной, но установить её природу не удавалось, в голову никак не приходила догадка, способная разом связать все болтающиеся нити. Мысли крутились вокруг работы и денег. Она знала с момента открытия сумки, что у неё сейчас нет работы, что она живёт на пособие и сбережения, но это было совсем не то, это было обыкновенным геморроем и ничего не объясняло, и даже не беспокоило, по большому счёту. Она не сомневалась, что легко найдёт работу, как только перестанет с утра до вечера мечтательно ходить по улицам.

Около шести утра она поняла, что больше не может находиться наедине с собой, и решила пойти выпить кофе (первое кафе на вокзале открывалось в пять тридцать).

Она почистила зубы (почему зеркало над раковиной без трещины?), оделась (куда делся её рыжий плащ?), заперла дверь (почему фамилия написана латинскими буквами?), сбежала по лестнице во двор (как хозяева вообще разрешили прилепить на дверь её фамилию?) и, шагая по камешкам к воротам «Порт-Артура», бросила взгляд на часы, чтобы знать, сколько у неё осталось времени на этот сибаритский кофе, потому что Варька по четвергам вставала в школу в семь двадцать.

Часы по-прежнему стояли. Она так их и не завела. Стрелки так и показывали без десяти девять с хвостиком.

– А-а-а-а… – прерывисто выдохнула она, опускаясь на мокрые камешки.

Несколько часов, которые последовали за этим, не стали самыми страшными в обеих жизнях, конкуренция на это звание была слишком сильна. Но это были по-настоящему жуткие часы безо всякой чудесности.

Хуже всего было знать наверняка, что ты умерла. Если б оставалась хоть капля сомнения, можно было бы предпринимать какие-то действия, не важно, с какими последствиями: звонить Бесценной Подруге Лизе (других номеров наизусть она не знала, они остались в первой жизни вместе с питерской симкой), бежать в полицию, искать российское посольство, пытаться всем доказать, что ты жива.

Но с того мига, как у неё подкосились ноги во дворе «Порт-Артура», ни капельки сомнения не было. Её первое тело лежало в холодильнике где-то в Питере, вероятно, уже вскрытое, и фотографии её головы, растоптанной в мясо, уже подшивались к материалам следствия. Зайцева Ирина Анатольевна была мертва во всех смыслах этого слова, поддающихся проверке. Здесь, в иностранном городе, среди чудесных домов металось нечто иное, по имени Irina Zaitseva, гражданка Европейского Союза, которая улыбалась незнакомым людям и лопотала на местном языке. Она не могла никому звонить, не могла доказывать, что она та самая женщина, которую два дня назад убили в питерском лифте, потому что это была неправда, а врать она то ли разучилась, то ли не хотела.

– Но я-то узнала тебя! – перебила рассказ племянница. – Сразу! – В её голосе звенело горькое недоумение. – Я сразу поняла, что это ты сидишь…

– Ну конечно, Заяц. – Она коснулась запястья племянницы. – Ты… всегда меня видела такой.

– Ну какой «такой», тёть Ир? Ты же такая же и была! Я помню, я хорошо очень помню, ты… – Девушка поморщилась, потому что не смогла с ходу найти точные слова. – Ты была такая особенная, шутила всегда так по-доброму. Ты была такая умная, ты рассказывала всегда интересное что-нибудь. Ты знала столько всего интересного! Ты была как будто… – Племянница осеклась, но потом всё же договорила: – Как будто из ненашего какого-то мира… Но ты же из нашего – из – из этого мира?

– Из нашего, Заяц. Честное пионерское.

* * *

Столкнуться с иными мирами ей дали только раз – на исходе первых суток добавочной жизни. Прошло часа три с тех пор, как она вспомнила самое страшное. Лил дождь, она сидела в здании вокзала, на скамье между мокрым алкашом, который бубнил про козни ЦРУ, и темнокожей женщиной в рабочем комбинезоне, клевавшей носом в ожидании поезда. Объявляли какое-то прибытие, и так вышло, что миры смешались в середине предложения, после слова «платформа» на местном языке.

Алкаш, рабочая и все остальные люди в её поле зрения внезапно оказались как будто за стеклом, она смотрела на них, как лаборант разглядывает культуру микроорганизмов в колбе, прикидывая, что будет, если повысить кислотность среды или уменьшить аэрацию. При этом каждый человек был не только самим собой – каждый был сгущением в пульсирующей сети, которая окутывала планету. Стоило остановить взгляд на ком угодно, и она видела сразу всю сеть, потому что, в конечном счёте, каждый был связан абсолютно со всеми остальными – со всеми, кроме неё, смотрящей из-за стекла.

Если в пространстве она видела сеть целиком, то во времени только кусками. Она могла выбрать произвольную точку отсчёта в истории человечества и смотреть, как сеть растёт, покрывая новые уголки Земли, как она съёживается во время пандемий, как одни сгущения уничтожают другие, занимают их место, пускают новые ответвления. Временной масштаб просмотра менялся в зависимости от темпа событий, одно мгновение было то годом, то десятилетием. При этом она понимала, что эта перемотка представляет собой грубое упрощение, имитацию того, как на самом деле видят время полноправные обитатели иного мира за стеклом.

Поначалу она не заметила особой разницы между прошлым и будущим. Окрестности дождливого утра, в котором она сидела на вокзале, отличались высокой плотностью человечества, но по обе стороны этого уплотнения было одно и то же: сеть простиралась на тысячелетия, катастрофически редея по мере удаления от двадцать первого века.

Потом стало ясно, что будущее всё же не похоже на прошлое. Другой была сама планета, но разобраться в деталях она, гостья мира за стеклом, уже не успела. В её зрении как будто подкрутили настройки, и сеть приобрела окраску, а вернее, какое-то свойство, которое она воспринимала в виде холодных и тёплых оттенков густого, незнакомого цвета, лежавшего за красным краем видимого спектра.

Преобладал самый холодный оттенок. Он окрашивал сеть на всех континентах, тысячи лет напролёт. Чтобы заметить оттенки потеплей, надо было приглядываться к локальным участкам сети, порой к отдельным сгущениям-людям, хотя люди никогда не меняли оттенка в одиночку. Видимо, требовалась критическая масса чем-то похожих людей.

Первые слабенькие очаги тёплого бросились ей в глаза в прошлом, где сеть была рваной и опоясывала планету редкими комочками. Сначала потеплело в долине Инда, замелькали пятнышки в Междуречье и Египте, долго маячила призрачная клякса на Крите. Примерно за три тысячи лет до утра на вокзале тёплые точки показались в Китае, снова затеплело в Индии, ещё через пару столетий замерцало восточное побережье Эгейского моря, к нему подключилось западное, потом тёплые отметины разбежались по всему Средиземноморью.

Как она и ожидала, особенно долго тёплое пятно держалось в Аттике, и казалось, что именно из Аттики оттепель перекинулась в дельту Нила и на Апеннинский полуостров. Несколько столетий подряд Средиземноморье, Индия и Китай так пестрели тёплыми метками, что ей было не уследить за вспышками в остальном мире – от юга Африки до Британских островов, от Юкатана до Австралии, где (она поняла это задним числом) слабые, но живучие точечки теплились уже много веков.

– В Австралии? – удивлённо переспросила племянница. – Я не знала, что там тоже…

– «Тоже» что?

– Ну… Наука? До нашей эры? Я подумала, это – эти пятна – что это рождение науки. Или не угадала?

– Я тоже подумала на науку.

Подумала и тут же засомневалась в правильности своей гипотезы. Сеть загоралась и гасла в местах, которые (она была почти уверена) не оставили после себя ничего научного – ни календарей, ни карт, ни рецептов, ни летописей, ни святилищ, построенных с учётом положения светил в день летнего солнцестояния. Само по себе это ещё мало что значило, знания о мире могли передаваться из уст в уста, фазы Луны можно было царапать на дереве, которое сгниёт, не дождавшись лопатки археолога. Труднее было объяснить вот что: какие-то мелкие, заштатные греческие полисы и колонии (многих даже не было на карте древней Греции в книжке, которую она в детстве зачитала до дыр) теплились не хуже великих Афин со всеми их философскими школами.

Какое-то время она ломала голову над этой странностью, вглядываясь в отрезки истории, которые знала хотя бы в общих чертах. Её всегда больше всего интересовала древность, рассказы о мудрецах, искавших истину в Александрии, Паталипутре, багдадском Доме мудрости, царстве Лу эпохи Чуньцю. Теперь она предвзято выискивала именно эти фрагменты и, конечно же, находила там тёплые точки в море холода, отчего греческая аномалия становилась ещё необъяснимей, и всё сильней хотелось списать её на вывих в историографии, на утерянные источники, на бахвальство афинян, впаривших потомкам миф о своей исключительности.

А потом хозяева иного мира, наверное, устали ждать. Её выдернули из древности в конец двадцатого века. Сначала она чуть не зажмурилась – такими горячими оттенками пылали огромные куски сети. В прошлом и близко не было ничего подобного. «Просто людей стало больше», – подумала она, но вскоре убедилась, что дело не в плотности населения. Многие густонаселённые районы планеты теплились так себе, зато редкие точки где-нибудь на побережье Гренландии казались раскалёнными.

Она едва успела почувствовать укол разочарования (Неужели всё-таки уровень жизни? И всего-то?), как вдруг ей снова подкрутили оптику, добавили какой-то новый, нечеловеческий сенсор, чтобы она ощутила на собственной шкуре, каково это – быть родом из иного мира и смотреть на планету людей.

– Это было… – Она хотела сказать «невыносимо». Но нет, сказать «невыносимо» означало солгать.

– Больно? – подсказала племянница.

– … Да. – Она нерешительно кивнула. – Больно тоже было.

Сеть раскрошилась на миллиарды точек, нити между людьми исчезли, с ними пропал цвет, и вместо холодных и тёплых оттенков её, гостью мира за стеклом, заколотило чувство, которое теперь было трудно описать, не соврав.

– Когда-то давно, – всё же попыталась она, – я смотрела документальный фильм про индейцев… Заяц, как сказать rainforest по-русски?

– … Джунгли? – Девушка отчего-то покраснела. – Тропический лес?

– Точно! – Она шлёпнула себя по лбу. – Фильм про племя индейцев в джунглях. Где-то в верховьях Амазонки. Они на тот момент ещё не сталкивались с нашей цивилизацией. Документальщики сняли одну из первых попыток контакта. Индейцы стояли на другом берегу, несколько мужчин и женщин с маленькими детьми. У них были копья, повязки эти набедренные, простенькие ожерелья на шее. Было видно, что им и страшновато, и любопытно очень. Некоторые в конце концов залезли в воду, пошли вброд навстречу пришельцам. Их рыбинами большими приманивали. В знак доброй воли…

– Я что-то похожее видела, – сказала племянница. – Так и хотелось им крикнуть: «Бегите! Бегите, дураки, пока не поздно!»

– Угу. Их обычно грипп выкашивает или ветрянка какая-нибудь после первого контакта. Иногда девяносто процентов племени умирает. Но о чём я… Это чувство, которое… – Она запнулась и вдруг рассмеялась от облегчения. – Эврика, Заяц! Беспомощное всесилие! Бессильное! Всесилие…

Она помолчала, наслаждаясь долгожданными словами. Затем продолжила:

– Среди детей на том берегу была девочка лет шести. Обыкновенная амазонская девочка, насколько я понимаю. Смуглая, чёрные волосы шапочкой, как у Мирей Матье. В чём мать родила, и ожерелье на шее. Всё время, пока её показывали, она стояла неподвижно, смотрела в камеру и кулачок вот так прижимала к груди, будто прятала в нём что-то. Но она не боялась, судя по глазам. Она выжидала словно: а что будет дальше? Я долго эту девочку не могла забыть. Варьке тогда примерно столько же было, шесть или семь…

Разумеется, она, Зайцева Ирина Анатольевна, не была всесильной. Но она всегда любила фантазировать, и в фантазиях ей удавалось многое: уехать с Варькой в Бразилию, срочно выучить португальский, найти ту девочку, раздобыть чудодейственную вакцину (чтобы девочка не умерла от первого же ОРЗ) – в общем, сделать всё, чтобы девочка узнала, в какой огромной вселенной она живёт и сколько тайн мироздания людям уже удалось разгадать.

Всё это она успевала представить до того, как ей делалось стыдно. Потом одёргивала себя. Даже если б она могла подкупить всех бразильских чиновников, найти девочку и уберечь её от инфекций, она бы никогда этого не сделала. Она не верила, что имеет на это право. У девочки были родители, друзья, привычки, огромный загадочный мир-лес, населённый тапирами и духами, у девочки уже была своя жизнь – тяжёлая и, скорее всего, короткая, но она, Зайцева Ирина Анатольевна, не могла поручиться, что другая жизнь была бы легче, а не просто длинней.

И когда она понимала, что даже в своих фантазиях ничем не может помочь девочке на берегу реки, то её (ненадолго, на пару секунд) охватывало чувство, похожее на беспомощное всесилие в мире за стеклом.

Теперь, чтобы не соврать, оставалось умножить это чувство в энное число раз, сделать его хроническим и вообразить, что знаешь будущее и смысл жизни.

– Смысл жизни? – нахмурилась племянница. – А он есть? – в её вопросе сквозил здоровый сарказм. – Они его знают?

– Не то чтобы знают… – Она чуть не брякнула “It has no propositional form”, но в последний момент одумалась. – Они чувствуют, у кого он есть.

* * *

Сразу после шести вечера у тёти Иры была встреча с научным руководителем. Зайцева пошла вместе с ней, взяв с собой рюкзак. Тётя Ира пообещала, что можно посидеть в главном здании университетской библиотеки. У этого здания, как у «Порт-Артура», было имя, торжественное и мгновенно вылетающее из головы.

Пока они разговаривали на кухне, погода испортилась. На улице накрапывал дождь. Зайцева собрала волосы в резинку, подняла воротник куртки и спрятала руки в рукава. Сначала она хотела достать из сумки зонтик, но тётя Ира шла без зонтика и даже не застегнула до конца ветровку, из кармана которой всё так же торчал надорванный конверт.

В этот раз они прошли под железнодорожными путями рядом с вокзалом. В переходе было много людей, они спускались торопливым потоком с платформ – только что прибыли два поезда. Теперь, когда Зайцева знала, что в будущем человечества то же самое, что и в прошлом, лица людей казались особенно красивыми. Она с трудом заставляла себя не пялиться на мужчин и женщин, которые возвращались с работы в соседнем городе; на бездомного, продававшего журнал про бездомных; на молодую цыганку в форменной одежде восточнославянских бабушек, которая играла на гармошке и пела без слов мелодию из «Крёстного отца».

Чтобы отвлечься, Зайцева спросила тётю Иру про диссертацию. Зайцева не представляла, как можно по собственной воле заниматься историей гидрометеорологии, ей такое увлечение казалось не менее фантастическим, чем встречи с мёртвыми родственниками. Тётя Ира, наверное, видела это. Поначалу она говорила скупо, как будто извиняясь.

В истории науки, сказала она, интересно то, что никакое, даже самое завалящее, явление природы не даётся без боя. Возьми любую пустяковину, которую нынче проходят в третьем классе, – и окажется, что умнейшие люди бились над ней веками. Тётя Ира вспомнила книгу, которую читала в кафе, и очень смешно рассказала, с какой высокомерной, сухой издёвкой (книга вышла в 1965 году) автор-англичанин, крепкий задним умом, излагал наивные рассуждения учёных мужей прошлого о том, почему пар поднимается, а облака висят в небесах.

Постепенно она увлеклась, начала описывать в подробностях, как лучшие умы Европы бились над загадкой ртутного барометра (Почему ртуть поднимается в ясную погоду, а не наоборот?) и кто в конце концов раскусил эту страшную тайну. Зайцева самоотверженно слушала, пока её мысли не разбрелись, пока глаза опять не привязались к прохожим.

Теперь, когда она знала наверняка, что многие из этих людей страдают смыслом жизни, их лица казались особенно счастливыми. Зайцева тоже всегда мечтала как можно больше страдать смыслом жизни и как можно меньше пугаться мужчин в подъездах, мыться ржавой водой, объяснять начальству, что депрессия – болезнь, и трястись от страха, что Варькина страховка не покроет операцию.

Всякий день, когда удавалось страдать смыслом жизни, впоследствии казался праздником. Кто я? Что я? Зачем я? Как жить в этом мире? Как этот мир устроен, и откуда он вообще такой взялся? Когда Зайцева давила тараканов на кухне или выслушивала говношуточки заказчиков про критические дни, она хотела мучиться только такими вопросами, причём с утра до вечера, желательно с писанием стихов и ритмической прозы, а лучше сразу песен, хотя для песен ещё надо было научиться на чём-нибудь играть, потому что в тринадцать лет, когда она клянчила у родителей гитару, ей сказали, что квартира маленькая, что она, Зайцева, всех доконает своим бренчанием, и вообще, этот бзик пройдёт через неделю.

Она смотрела на счастливых прохожих, которые мучительно искали себя, и слушала голос тёти Иры, не разбирая слов и радостно поддакивая. Ей хотелось так идти долго, как минимум час, но центр города был совсем небольшой. Через пятнадцать минут они уже поднимались по склону холма перед библиотекой.

Там тётя Ира засмеялась.

– Прости, Заяц. Я гляжу, доконала тебя история барометра.

Зайцева выпала из транса. Сначала она собиралась замотать головой («Ты что, нет-нет, очень интересно»), но вместо этого засмеялась в ответ.

– Извини, тёть Ир.

– Да ты что, Заяц.

Они дошли до крыльца библиотеки, сутулясь от ветра. У крыльца Зайцева схватила тётиирину руку и не хотела отпускать. Тётя Ира пообещала, что скоро вернётся. «Чай с научручкой» займёт примерно час, сказала она.

Когда Зайцева поверила ей, они вошли в библиотеку. Тётя Ира показала, в какой стороне главный читальный зал. Они обнялись. Мокрые волосы тёти Иры пахли домом.

– Ты про Афины так и не объяснила, – сказала Зайцева, чтобы задержать тётю Иру ещё на несколько секунд.

– Про Афины?

– Почему в других городах оттенок был такой же, как в Афинах.

– Ааа. Из-за женщин. В некоторых полисах женщинам легче было думать о смысле жизни, чем в Афинах. В Афинах с ними обращались, как со свиноматками. А свиноматкам не положено искать себя. У меня, – тётя Ира выбралась из объятий, – книжка дома хорошая на эту тему. Ты как раз теперь… – Она запнулась. – Ты же читаешь по-английски.

– Стараюсь, – покраснела Зайцева.

– Почитай, если будет интересно. Ну, всё. Побежала я.

Тётя Ира бросила взгляд на часы. По логике вещей, дальше она должна была повернуться и уйти. Вместо этого она посмотрела на Зайцеву, как будто время имело прямое отношение к Зайцевой, а не к встрече с научной руководительницей.

– Заяц, – сказала тётя Ира очень серьёзно. – Не уходи никуда, жди меня здесь. Что бы ни случилось. Договорились?

– Само собой! Куда я пойду, тёть Ир?

Когда тётя Ира исчезла за тяжёлой старинной дверью библиотеки, Аля направилась в читальный зал. Главный вход в зал оказался перегорожен – надпись на двух языках объясняла, что из-за ремонта. Аля пошла по стрелкам, развешанным на стенах, и вскоре проникла в зал через другой вход, мимо стеллажей, уставленных бесконечными энциклопедиями.

Стеллажи продолжались и в зале. Они опоясывали его в несколько рядов, забираясь под высоченный потолок. Аля нашла лесенку, которая вела на верхний ярус, и тихо поднялась по ступенькам. Несколько минут она смотрела вниз, облокотившись на перила. Студенты, прекрасные и счастливые, сидели за большими антикварными столами и добросовестно молчали. Шелестели страницы. Мягко щёлкали клавиатуры. За огромными окнами в середине зала начиналась аллея с мокрыми скамейками.

На верхнем ярусе тоже было несколько столиков или, скорее, пюпитров с лампой – для быстрого просмотра книг. Аля подошла к одному из них, сняла с плеч рюкзак и осторожно поставила на тёмное лакированное дерево. Рюкзак был сырой сверху, но вполне сухой снизу. К правой лямке пристала какая-то желтоватая пыльца. Надо было не забыть почистить.

Аля помнила, что положила телефон в главное отделение. Она выдернула ремешки из застёжек, открыла рюкзак и засунула руку внутрь. Она хотела следить за временем, чтобы знать, когда вернётся тётя Ира. Часы на стене читального зала и у неё на руке почему-то стояли.

2017