Текст книги "Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ)"

Автор книги: Константин Зарубин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Как обычно, её остановила мысль о деньгах. Точнее, о деньгах для Катлы. Мать верила в Катлу. Она верила, что рано или поздно увидит имя дочери в новостях, рядом с большими открытиями, которые плохо лезут в голову даже в популярном изложении. Но до открытий ещё надо было доучиться. А шведы не торговались. Они с ходу согласились выложить тысячу двести евро за неуклюжую коротышку с косой отметиной.

Закон остаётся законом

– Самолёты, увозящие лошадей, не летают в Европу полупустые. Перевозчики ждут, пока на борту не останется свободных мест. Им редко приходится ждать долго. Каждый год тысячи молодых жеребцов и кобыл, выросших прямо под небом, покидают Исландию, чтобы никогда не вернуться.

Таков закон, безжалостный и правильный. Там, куда улетают самолёты, много других лошадей. Они носят в себе болезни, которых нет в Исландии. Вернувшись на остров, лошадь может привезти такую болезнь с собой.

Если это случится, говорят самые осторожные, то будет, как было в обеих Америках. Пять веков назад, напоминают они, люди в деревянных кораблях пересекли Атлантический океан. Невидимые паразиты, тайно приплывшие вместе с ними, попали в новые, податливые тела. По этим телам они разбежались на юг, расползлись на север и за считаные годы убили девять десятых местного населения.

Стоит лишь отменить строгий закон, твердят осторожные, и смерть объявится повсюду. От Боргарнеса до Хорнафьорда и подножия Ваттнайёкюдля. От Вика до Скагафьорда и Трётласкаги. Только умирать и мучиться в этот раз будут не люди, а смешные лошадки с косматыми чёлками.

Скептики смеются над осторожными. У страха, говорят они, глаза велики. Закон, говорят они, нужен только для бизнеса: чтобы во всеуслышание беречь чистоту породы и драть с иностранцев втридорога. Нечего, машут рукой скептики, нам тут рассказывать слезливые истории про умирающих жеребят.

Но и скептики втайне побаиваются заезжих микробов. И закон остаётся законом.

Когда исландскую лошадь продают европейцам – особенно тем, кто покупает по интернету, – она ещё не привита от чужих болезней. Иногда она даже не подкована. Она ещё думает, что мир должен быть бесконечным, что мир должен быть наполнен запахом травы, что он должен журчать талой водой в ручье и вздрагивать от копыт молодых коней, задиристо играющих друг с другом.

Теперь, после продажи, всё изменится. Её загонят в машину, погрузят в самолёт, и окажется, что мир может вонять железом и бензином. Мир будет греметь и взвизгивать, трястись и ходить ходуном, а потом реветь истошным рёвом, как будто ему больно, и без конца падать в пропасть. Он будет падать всего четыре человеческих часа, но лошадь не знает об этом человеческом времени, собранном из понарошечных кубиков. В её голове мир будет падать всегда – пока не упадёт.

А он всё-таки упадёт – на что-то твёрдое. Ненадолго успокоится.

Её вытащат из самолёта. Появятся новые люди, издающие новые звуки. Они осмотрят, ощупают, ужалят её металлическим жалом и снова загонят в машину. Мир будет трястись и греметь ещё несколько человеческих часов. Когда кончится и эта кошмарная вечность, её выведут из машины и поставят в конюшню.

Всё, что было до того, как мир падал и не мог упасть, пропадёт. Жизнь начнётся с выцветшего листа, и жить её будет совсем другая лошадь. На голову этой новой лошади каждый день будут напяливать то узду, то недоуздок. К её копытам приделают куски железа. Её будут учить трюкам и абсолютной покорности.

Её перепродадут, когда хозяйка дорастёт до лошади покрупней или просто наиграется. За первой перепродажей последует вторая, потом третья. На ней будут ездить всё новые девочки и мальчики, ей придётся уживаться с новыми соседями по конюшне, и каждое лето, до самого конца этой второй и последней жизни, её будет мучать страшная аллергия на укусы мошек и комаров, которых не было и не могло быть в затёртом прошлом у Скагафьорда, в долинах Трётласкаги.

Она послушалась котёнка Шрёдингера

– Через три года, по дороге из Орхуса в Беркли, Катла на месяц задержалась в Исландии. Она хотела попробовать ни о чём не думать и ничего не делать. Никто специально не объяснил ей, что наступивший июль будет одним из лучших в её жизни, но она догадывалась, и в этой догадке была львиная доля счастья.

Само счастье было особенное – невесомое, рассеянное в блистающем воздухе, как пылинки в памяти о солнечном дне из детства. Такое бывает только у тех, кто хорошо сдал много экзаменов и собирается учиться дальше, на новом месте, с новыми людьми, и твёрдо знает при этом, что это единственный правильный выбор, но прямо сейчас, между достигнутыми и поставленными целями, есть несколько дней бесцельной, набитой друзьями молодости, и уже хватает ума увидеть всё это со стороны, но ещё не хватает опыта испугаться, что так бывает только однажды.

Первую неделю Катла провела у знакомых в Рейкьявике. Она вставала, когда в кафе на Лёйгавегюр уже заканчивали подавать завтрак, и каждый день, переходящий в ночь, занималась тем, чем занимается в Рейкьявике умная молодёжь с крепким здоровьем и деньгами, отложенными на летние каникулы.

Из Рейкьявика она поехала к родителям.

Там всё было по-прежнему. Мать с отцом крутились на ферме и продавали лошадей, посёлок дремал, туристы ели комплексный обед в столовой музея, построенного для туристов. На месте была даже Ирис, лучшая школьная подруга. Она отучилась три года в Акюрейри, проработала год в Эгильсстадире и вернулась домой, как только в музее открылась вакансия.

«Старый Сигмюндюр – помнишь его?» – спросила Ирис, когда Катла зашла к ней в середине рабочего дня.

Катла прекрасно помнила старого Сигмюндюра. Он сидел в сувенирной лавке музея со дня открытия, то есть почти всю её жизнь. Всегда седой, всегда в клетчатой рубашке. Под бородой всегда ухмылка – невидимая, но читаемая по глазам. Конечно, она помнила Сигмюндюра! Она разговаривала с ним всего полтора года назад, когда прилетала на очередное Рождество. Вопрос мог показаться нелепым. Но им с Ирис было по двадцать с куцыми хвостиками. Катла ехала из Орхуса в Беркли, Ирис ждала первого ребёнка, после школы прошло полжизни, и было ясно как день, что вопрос оправдан.

«Помню», – сказала Катла.

«Он пропал этой весной. Ты не слышала? В новостях про него постоянно…»

«Я не слежу за новостями», – призналась Катла.

«И я не слежу, – засмеялась Ирис. – Просто все говорят: ”Сигмюндюр постоянно в новостях!” В общем, пропал он. В ночь последнего снегопада. Вечером поехал к Бьярни на маяк. Со скрипкой, как обычно. Бьярни говорит, вечер был как вечер, ничего из ряда вон. Помузицировали, выпили, почесали языками. Дальше по программе было вождение транспортного средства в нетрезвом виде. В смысле, Сигмюндюр сел в машину в начале первого и поехал домой. Ну, по всегдашней дороге, езженой-переезженой. Три с половиной километра…»

«И разбился? – ахнула Катла. – На том повороте? Там где круто, над ручьём?»

«Нет, – Ирис покачала головой. – Не разбился. Не на машине, по крайней мере. Я же говорю: пропал. Машину нашли сразу же, наутро. Да – как раз недалеко от того поворота, над ручьём. На обочине. Скрипка на сиденье, передняя дверь как следует не захлопнута. Бензин выгорел весь. То есть двигатель он не заглушил, когда выходил. Вначале все думали: ничего непонятного. Ну, остановился отлить, ну, встал над обрывом. Ну, свалился. С кем не бывает. Потом прочесали весь ручей ниже по течению – и ноль. Нигде тела нет».

«А следы? Никаких следов не было, что ли?»

«Так снег же валил всю ночь. Мокрый. К полудню всё растаяло. Ищейку приводили – она покрутилась у машины, погавкала – и всё».

«А следствие? Идёт же, наверное, до сих пор следствие?»

«Наверное, – Ирис пожала плечами. – Я не очень в курсе. Ты спроси у родителей. Они, наверно, больше знают. Я-то к чему это всё. Сигмюндюра, само собой, ужасно жалко. Хороший был дед. Но место его мне досталось очень кстати…»

Она улыбнулась и погладила свой округлившийся живот под мешковатым старинным платьем, которое надевала на работе, потому что исторический колорит радовал туристов.

«И надолго ты сюда?» – спросила Катла.

Её бодрый голос не допускал никакого ответа, кроме «Да ты что! Как сюда можно надолго?»

«Не знаю, – медленно сказала Ирис. – Как получится. Я, вообще-то, хотела сюда. Домой. Ну, то есть, подальше от будущего папаши, в первую очередь, – она снова погладила живот. – Но и домой тоже. Я, ты знаешь, поняла, что я не ты. Ещё когда в Акюрейри училась. Рассказывала про тебя кому-то. Какому-то немецкому студенту. Говорила, говорила, какая ты обалденная, и вдруг замолкла на полуслове. Сижу с открытым ртом, думаю: а ведь я же не Катла. Катла уехала за самыми большими телескопами. А я? Я еду за Катлой. Зачем, спрашивается, я еду за Катлой? Мне не нужны телескопы. – Ирис скрутила пальцы, сложила руки в подзорную трубу и поднесла к правому глазу. Зажмурила левый глаз. – У меня же всё есть, – продолжила она, разглядывая Катлу со своей табуретки сбоку от кассы. – Краски, бумага, компьютер. Камеру вот ещё куплю получше. Куда мне уезжать? Мне и здесь хорошо рисуется».

Ирис разжала свою подзорную трубу. Опустила руки. Открыла зажмуренный глаз.

Катла набрала воздуха, чтобы ответить. Она чувствовала много чего сразу: жалость, отчаяние, злость, обиду, презрение. Все эти набившие оскомину эмоции нашёптывали одно и то же. Подсовывали одни и те же слова:

«Но если ты никуда не уедешь, ты же никогда не узнаешь, что ты могла бы нарисовать в другом месте!»

Катла чуть не сказала именно это. И чуть не добавила: «Ты же сама себя обманываешь! Успокаиваешь сама себя!»

Ей помешал кот Шрёдингера.

Вернее, сначала в памяти промелькнуло уравнение Шрёдингера, в простейшей форме. Потом прокрутилась старая задачка на волновую функцию – она когда-то билась над этой задачкой полдня, ещё в Рейкьявике, а скорее всего даже дома, в то Рождество, когда так и не смогла дойти до Фреи. От этого воспоминания стало стыдно. Чтобы заглушить стыд, Катла ухватилась за следующую ассоциацию: портрет котёнка в суперпозиции – живого и мёртвого одновременно. Влюблённый знакомый в Орхусе однажды повесил ей такого котёнка на стену. Мол, вот он я, ни жив ни мёртв в ожидании твоего сигнала.

Конечно, котят на рисунке было двое: один сидит, улыбается, другой лежит кверху лапами. Просто одного наложили на другого, причём неумело, некрасиво. Ирис нарисовала бы в сто раз лучше.

Ирис.

«А что ты сейчас рисуешь?» – спросила Катла.

Вместо набивших оскомину чувств она послушалась котёнка Шрёдингера. Котёнок объяснил ей, что Ирис не обманывала и не говорила правду. Её слова дрожали в суперпозиции. Они становились ложью или правдой только задним числом. Например, если их назначала ложью школьная подруга. Например, если та же подруга спрашивала:

«А что ты сейчас рисуешь?»

В ответ Ирис по-заговорщицки подмигнула ей.

«То же, что и ты, – сказала она. – Вселенную. Только не всю, а немножко. Маааленький кусочек Вселенной. Который видно отсюда, без телескопа».

Никаких подсказок не было

– В том июле Катла прожила у родителей девятнадцать дней. Каждый день был похож на предыдущий, и каждый был счастливей предыдущего.

Она просыпалась рано, чтобы успеть поваляться в кровати с фантастикой, двадцать раз перечитанной ещё в средней школе. После завтрака помогала родителям. После обеда седлала коня.

Мауни болел и сильно сдал за последние месяцы. Катла навещала его, виновато гладила, просила прощения, но на прогулки брала его сына, Сокки. Шестилетний Сокки был рассеян и немного упрям – в мать, своенравную каштановую Бирту. К счастью, от отца ему достались не только серебристые чулки, но и всё добродушие. Куда бы Катла ни заводила его, сколько бы ни заставляла карабкаться в гору и неуклюже сползать обратно, он не держал зла.

Ближе к вечеру она снова помогала родителям, читала или шла к Ирис – сидеть, прихлёбывая дешёвое вино прямо из коробки, и смотреть, как подруга рисует. Ирис и раньше рисовала так, что хотелось смотреть, но именно в то лето, первый и последний раз в жизни, у неё без конца получалось что-то совсем гениальное.

Катла даже не думала, что картины бывают такими гениальными. Тем более, картины, нарисованные так быстро. Ирис фотографировала окрестности и жителей посёлка, оставляла от снимков одни линии, переносила линии на холст и раскрашивала всё заново, добавляя тут и там непонятные предметы и неясных существ. Она даже не пыталась объяснить, что это за предметы и что за существа, но гениальность была в том, что все они оказывались на своих местах. Стоило только сравнить законченную картину с исходной фотографией, чтобы увидеть: именно в этих местах на снимке не хватало чего-то странного.

Каждый день казался бесконечным и пролетал за одно мгновение, потому что в нём было всё это и трудная задача в придачу. Катла не умела быть до конца счастливой без трудной задачи. Неважно какой задачи. Лишь бы решаемой. На худой конец – нерешаемой.

Задача о пропаже Сигмюндюра казалась решаемой. Поставленный вопрос точно имел ответ, причём ровно один. Когда подвыпивший Сигмюндюр вышел из машины в ночь последнего снегопада, что-то случилось. У этого события (Катла сразу окрестила его буквой S, в честь исчезнувшего) не было вариантов. Во всяком случае, не в этой вселенной.

Казалось, нужно просто собрать как можно больше данных. Выдвинуть кучу гипотез. Опровергнуть те, которые опровергнутся. Сделать выводы из того, что не опроверглось: «Если S – это A, Сигмюндюра следует искать в точке B». Потом сообщить заинтересованным лицам, уехать в Беркли и ждать, какой вывод подтвердится.

По крайней мере, так обычно решались задачи про то, что случалось в космосе и оставляло следы на небе.

Если бы Катла однажды прошла курс философии науки, который советовал любимый профессор, она бы помнила, что люди – не звёзды. В их поведении слишком много скрытых переменных. Любая формула – бесполезное упрощение. Но Катла не выбрала тот курс. Она как будто знала, что освоит материал позже, в поисках Сигмюндюра, за девятнадцать июльских дней.

В первые дни она наивно боялась, что ей не хватит данных. В конце концов, у неё было так мало времени. Охота на S была игрой, случайным ребусом для полноты каникул. Катла не собиралась разгадывать его дольше, чем позволяли условия счастья.

Она боялась напрасно. Данные оказались доступней доступного. Загадочное исчезновение у Скагафьорда наделало много шума. Даже в теленовостях из Рейкьявика иногда мелькали сводки о ходе следствия, а на севере поиски Сигмюндюра вообще оставались главным событием года. «Викюдагюр» завёл отдельную рубрику под заголовком «Где Сигмюндюр?». На сайте газеты рубрика обновлялась не реже двух раз в неделю.

Масса информации, местами притянутой к делу за необыкновенно длинные уши, нашлась в блоге «Последняя тайна Сигмюндюра» (какие тайны водились за ним раньше, Катла так и не поняла). Блог вёл Рунар, младший сын Сигмюндюра. Рунар повредил позвоночник на стройке в Рейкьявике и жил на пенсию по инвалидности. За два месяца он написал десятки длинных постов, не считая подробной биографии отца, оформленной отдельным разделом. На одно только чтение всего этого у Катлы ушёл целый вечер.

Впрочем, даже если бы у неё была безнадёжная дислексия, если бы она совсем не могла читать, жители посёлка и так рассказали бы ей любые данные. Ирис, поглощённая рисованием и неозвученными мыслями, была островком равнодушия в море энтузиазма. Стоило разговориться с кем угодно на улице, и беседа сводилась к Сигмюндюру сама. Казалось, весь посёлок – от родителей Катлы до младших школьников – уже проделал работу, которой она занималась теперь. Каждый держал наготове свой хит-парад гипотез.

Катла внимательно слушала всех.

Дважды она заходила в гости к Рунару. Оба раза чувствовала себя неловко. Она видела, что её визиты – событие для Рунара. Он неумело прятал воодушевление за ворчливым тоном и хмурой физиономией. При этом его голос то и дело срывался от волнения, а руки жестикулировали слишком нервно, словно у иностранца. Когда говорила Катла, он полировал ладонями ручки инвалидного кресла. Без конца предлагал кофе, хотя перед Катлой уже стояла огромная кружка-термос.

Особенно неловко – неловко почти до слёз – было, когда он старательно употреблял солидные слова из учебников или ни с того ни с сего говорил что-нибудь по-английски. У Катлы всё сжималось внутри. Она видела себя его глазами: молодую, здоровую женщину, которая пятнадцать лет назад была маленькой девочкой и крутилась у него под ногами, тогда ещё живыми, а теперь снизошла в родной посёлок по дороге из Орхуса в Беркли. Она хотела объяснить, что всё не так, на самом деле всё совсем не так, но понимала, что это невозможно, и только бесперебойно строчила в блокноте, стараясь показать Рунару, насколько ей интересно.

При всём уважении к науке, Рунар увлекался паранормальными явлениями.

«Нельзя сбрасывать со счетов скрытых существ, – сказал он Катле с некоторым вызовом. – Эльфов, троллей – не важно, как их обзывать. Они могут быть причастны».

«Да-да, я читала у тебя в блоге», – закивала Катла.

«Против этой гипотезы нет априорных доводов», – подчеркнул Рунар, невольно повышая голос.

«Абсолютно согласна», – ещё раз кивнула Катла.

«Эльфийский след» с отрывом побеждал в интернет-опросах. Общество «Друзья лавы» уже обратилось к «сокрытому миру» с открытой петицией об освобождении Сигмюндюра. Ясновидящая Эрла Йоунсдоттир из Дальвика рассказала каналу N4, что Сигмюндюр исправно выходит на связь. С ним всё в порядке, заверила она телезрителей. Он вернул себе молодость и подумывает о свадьбе с эльфийкой.

Катла добросовестно внесла эльфов в список гипотез. Автоматически пометила: AFA (Accounts For Anything), FOR (Fails Occam’s Razor) и NTP ITF (No Testable Predictions – Impossible To Falsify). Эльфы-похитители, конечно, объясняли что угодно, но брались с потолка и не давали проверяемых предсказаний. Они годились для веры, а не для проверки.

Поддакивая Рунару, Катла подумала, что гипотезы бывают правильные, ошибочные и бесполезные. К последним, кроме эльфов, относилось вознесение Сигмюндюра в рай, отлов Сигмюндюра инопланетянами для галактического зоопарка, провал Сигмюндюра в иное измерение и бесконечное число блестящих идей, до которых пока не успели додуматься. Люди ненавидели неизвестность. Любая выдумка устраивала их больше, чем знак вопроса.

На исходе второй недели Катла почувствовала, что скоро начнёт фантазировать сама. Она пять раз гоняла Сокки к повороту, где случилось S. Облазила окрестные склоны. Трижды прошла ручей вниз по течению, до самого устья, и один раз поднялась на два километра вверх – до места, где ручей выбивался из-под толстого ледяного нароста, не таявшего даже в июле. Никаких подсказок нигде не было.

Единственной странностью, да и то с известной натяжкой, оказалось поведение Бьярни, хромого обитателя маяка. Бьярни был последним, кто видел Сигмюндюра в ту майскую ночь. Катла знала, что в первые недели после S он охотно общался с журналистами, не говоря уже о полиции, и мало кто сомневался в его рассказе. На десятый день своего следствия она приехала к бывшему маяку и постучалась в тяжёлую дверь, обтянутую ржавым железом.

Старик узнал её. Даже спросил про учёбу, вполне приветливо. Но когда Катла заикнулась про Сигмюндюра, он замялся, покраснел и в конце концов захлопнул дверь у неё перед носом, объявив, что у него «дела» и что Сигмюндюра давно пора «оставить в покое».

Девять дней Катла возвращалась к этому инциденту, так и сяк пытаясь привязать Бьярни к S. Бярни не поддавался. Он хромал, страдал одышкой, недавно разменял девятый десяток и сорок лет подряд был лучшим другом Сигмюндюра. Катла скорее поверила бы в эльфов, чем в его причастность.

А время шло. Каждый день был похож на предыдущий, и каждый был грустней и прекрасней предыдущего.

Надо было выйти из комнаты

– На девятнадцатый день, накануне отъезда, Катла признала своё поражение.

В тот вечер она задержалась у Ирис дольше обычного. Домой пришла в начале одиннадцатого. Недолго посидела с родителями на кухне. Поднялась к себе.

За девятнадцать дней, несмотря на лавину данных, она не сделала ни одного нового шага в сторону S. Самые правдоподобные гипотезы пришли ей в голову ещё в первый день, после ужина с родителями. С тех пор изменилось только соотношение вероятностей.

В первый день она расставила вероятности так: вторая машина – 90%, сход воды – 5%, прочее – 5%. Теперь она точно знала, что никто не видел высокой воды в ручье в ночь последнего снегопада. Конечно, никто особенно и не смотрел на уровень воды, тем более с двух до половины пятого, когда в посёлке, судя по всему, спали абсолютно все. Но такой паводок просто не мог пройти бесследно. Чтобы дотащить тело Сигмюндюра до океана, ручью требовалось разбухнуть в десятки раз. Такое с ним бывало, но продолжалось не часами, а днями, и всегда оставляло и следы, и свидетелей.

Поэтому вечером накануне отъезда Катла присудила внезапному паводку половину процента. Ещё половина процента досталась «прочему». 99 процентов отошли второй машине.

Сигмюндюр остановился, увидев другую машину, и дальше отправился в ней. Но кто был в другой машине? Почему в неё попал Сигмюндюр? Куда его увезли? Каждый вопрос по-прежнему допускал тысячи ответов. Данные, собранные за девятнадцать дней, оказались бесполезны. Утверждение «Сигмюндюра увезла другая машина» объясняло S не больше, чем утверждение «Сигмюндюр провалился сквозь землю».

Когда Катла признала поражение, часы в уголке экрана показывали 22:52. Она закрыла все открытые документы, выключила компьютер, захлопнула исписанный блокнот. Подошла к окну. Вершины холмов ещё горели в свете заходящего солнца. На одной из них стоял бывший маяк, под крышей которого в ночь последнего снегопада два старика играли на скрипках, пили водку и говорили о том, о чём ещё говорят на сорок первом году дружбы.

«Ночью, – прошептала Катла. – Он пропал ночью. После заката».

Она признала своё поражение, но не могла с ним смириться. Она знала, что это пройдёт. Знала даже, когда это пройдёт. Послезавтра, в Беркли, тайна Сигмюндюра сдуется, как проколотый шарик, и она будет смеяться над своим детским упрямством и даже немножко краснеть, и ни за что не расскажет про этот вечер своим новым друзьям, пока они не превратятся в старых.

Но теперь надо было выйти из комнаты, спуститься, накинуть куртку и надеть резиновые сапоги. Надо было доехать до места, где случилось S, чтобы проверить, не казалось ли оно совсем другим после заката.

«Мы с Сокки прогуляемся напоследок! – крикнула она родителям, спускаясь по лестнице. – А то кто знает, когда теперь!..»

«Хорошо!» – отозвалась мать откуда-то из гостиной.

Отец не отозвался. Может быть, он не расслышал.

Не хватало вечной ухмылки

– Когда она спешилась у поворота над ручьём, до заката оставались считаные минуты. Солнце уже давно исчезло за кромкой холмов, по склону которых бежала дорога, но небо оставалось густо-голубым и беззвёздным. Было двадцать седьмое июля, время настоящих ночей ещё не пришло, и Катла знала, что заря на севере протлеет всю ночь, а редкие звёзды зажгутся ближе к двум и будут видны совсем недолго.

Она скормила Сокки ломоть хлеба и прошла несколько метров до камня, напоминавшего панцирь черепахи. У этого камня нашли тойоту Сигмюндюра. Катла сразу заметила его на снимках. Прямая, которую она в уме провела через передние фары брошенной машины, пересекала каменную черепаху ровно посередине.

От черепахи до обрыва вдоль этой прямой было семнадцать шагов. Восемнадцать, если считать кусок базальта, на которой она не решалась ступать. В этот раз тоже не решилась. Встала слева от него. Посмотрела вниз.

Щербатый склон падал почти отвесно. Катла мысленно вставила в ущелье треугольник, висевший на прямой, что шла от черепашьего камня, и утыкавшийся острым концом в ручей на дне. В который раз прикинула длину склона-гипотенузы. Выходило метров тридцать пять. Разумеется, вполне достаточно, чтобы свернуть старческую шею. Но куда, куда же в таком случае делось тело, если паводка не было и быть не могло?

Катла вздохнула и села на край обрыва. Запрокинула голову.

Подумала: вон там через час нарисуется Вега. А вон там – волчок Альтаир. Потом замерцает белый монстр Денеб, обречённый разлететься в клочья через несколько жалких миллионов лет. Покажется пульсирующий гигант Садр. На востоке загорится Арктур – толстое оранжевое будущее солнца. На севере, над упрямой зарёй, повиснет система Капеллы.

Она опустила голову, закрыла глаза и задержала дыхание, прислушиваясь. Было так тихо, что ручей, казалось, журчал не далеко внизу, а совсем рядом, где-то у её ног. Она отчётливо слышала, как Сокки встряхивает гривой и вздыхает, дожидаясь, когда его человек насидится на камнях и насмотрится на небо.

«Катла», – внезапно сказал мужской голос за спиной.

Она испуганно выдохнула набранный в лёгкие воздух.

Оглянулась.

«Сиг… – На мгновение имя застряло в горле. – Сигмюндюр!»

«Катла, – повторил Сигмюндюр. – Ты – ты ведь видишь меня?»

«Вижу!»

Она видела всё, кроме возвращённой молодости, которую приписала Сигмюндюру ясновидящая Эрла Йоунсдоттир. Остальное было на месте: седые космы, борода, морщины, клетчатая рубашка, подвёрнутые джинсы с потёртыми наколенниками, жёлтый ремень с форменной пряжкой какой-то заграничной армии. Не хватало только вечной ухмылки под бородой. Во всяком случае, если судить по глазам.

«Хорошо… – сказал Сигмюндюр, поёжившись. – Хорошо… Я видел, ты кормила коня хлебом… У тебя ещё осталось? Немного хлеба?»

«Кажется, нет… – Катла вскочила на ноги и начала рыться в карманах куртки, хотя прекрасно знала, что отдала Сокки весь хлеб. – Кажется, я ему всё…»

«Ничего, ничего, – успокоил её Сигмюндюр. – Ты это – отошла бы от края… А то, не ровен час…»

Катла послушно сделала три шага от обрыва. Теперь Сигмюндюр стоял совсем близко, всего в метре от неё. В его наружности по-прежнему не было ничего странного.

«Где ты был? – не вытерпела она. – Что случилось? Что случилось той ночью?»

Сигмюндюр повернул голову в сторону маяка и начал пристально разглядывать воздух. Его ладони сложились, словно готовясь аплодировать.

«Сейчас… – тихо сказал он. – Сейчас он как-нибудь…»

«Что? – не разобрала Катла. – Что ты говоришь?»

Вместо его ответа она услышала призывное ржание лошади. Звук пришёл ниоткуда – то ли ни с какой стороны, то ли со всех сторон сразу. Катла машинально посмотрела на Сокки. Тот бесстрастно изучал гравий на обочине, не уделяя никакого внимания ни ей, ни старику, ни миру в целом.

Отворачиваясь от Сокки, Катла успела подумать, что всё это как-то жутко.

В следующее мгновение она увидела источник звука.

«Ох…»

Она резко вдохнула и накрыла ладонью распахнутый рот.

«Что там? – спросил Сигмюндюр. – Что ты видишь?»

«Фрею…» – сказала Катла, не отнимая руку от лица.

Баш на баш

– На первый, ошарашенный взгляд, они были похожи, как две капли воды, – Фрея и эта маленькая рыжая лошадь, невесть откуда взявшаяся посреди дороги. Катла долго не могла оторвать глаз от косой белой отметины на смешной, не по росту длинной морде. Но как только она немного пришла в себя, как только к ней вернулось её обычное, цепкое зрение, она поняла, что сходство было декорацией.

«Нет, – прошептала она, отлепив руку от лица. – Это не Фрея».

«Совсем не Фрея», – подтвердил Сигмюндюр.

«Это… Это вообще не…»

Уголком глаза она увидела, как старик покачал головой.

«Не лошадь, – договорил он за неё. – Совсем не лошадь».

У лошадей не было таких зрачков – узких, почти кошачьих зрачков, смотревших на Катлу из неподвижных зеркальных глаз, в которых отражалась июльская ночь. У лошадей не было таких гладких, блестящих копыт с металлическим отливом. Лошади не отращивали беличьи кисточки на ушах. Лошадям не прививали растаманские дреды вместо хвоста. По их бокам не бегали с пятисекундным интервалом зелёные искорки.

«Что это?» – спросила Катла.

«Сейчас… – сказал Сигмюндюр, отворачиваясь от ущелья. – Сейчас я присяду…»

Он перешёл через дорогу и опустился на булыжник справа от черепашьего камня. Катла последовала за ним. Встала рядом, вполоборота к обрыву. Ей не хотелось ни на секунду терять из виду не-Фрею с узкими зрачками.

Судя по всему, не-Фрея тоже не хотела терять её из виду. Морда с поддельной белой отметиной повернулась вслед за ней. Шея, так похожая на лошадиную, застыла в изгибе, который настоящая лошадь не удержала бы и пять секунд. Глаза, отражавшие небо, не моргали.

«Значит, ты хочешь знать, что это такое», – сказал Сигмюндюр.

Он положил руки на колени. Его спина была безупречно прямой, как будто прижималась к невидимой стене. Он напоминал сидящего фараона, вырубленного из египетской скалы четыре тысячи лет назад, когда люди ещё ничего не знали о настоящем небе.

«Да», – сказала Катла.

«Ты много чего хочешь знать».

«Да».

«Как всё началось. Чем всё кончится. Есть ли вообще смысл в этих вопросах».

«Да».

«Хорошо… – Сигмюндюр помолчал, словно подыскивая верные слова. – Это один из тех, кто может тебе помочь».

«Эти существа – они… разумные? – спросила Катла словами из фантастики, читаной-перечитаной ещё в средней школе. – Пришельцы?»

«Как сказать… Они были здесь до нас. Наверно, будут и после нас. Если только мы сами не станем такими же… Но давай по порядку. Ведь лучше по порядку?»

«Да», – соврала Катла. Она больше не знала, как лучше.

«В ночь последнего снегопада… – Сигмюндюр закрыл глаза, как будто старался вспомнить. – Вот чёрт… Кажется, уже целую жизнь назад… В ночь последнего снегопада, у Бьярни, я забыл сходить в сортир перед тем, как поехал домой. Сначала думал: ничего. Доеду. Потом стало невмоготу. Остановил машину здесь, на повороте. Вышел отлить. Голова была пьяная. Звенела от водки и музыки. Хотелось встать над ущельем. Чтобы под ногами пропасть, чтобы мокрый снег в лицо. Как в молодости. Помочиться с обрыва. С того камня, у которого ты сидела».

«Романтично, – признала Катла. – Жаль, я так не могу».

«Куда уж романтичней… – Глаза старика снова открылись. – Ты ещё учти, что этот прекрасный порыв должен был стать в моей жизни последним. Я должен был оступиться. Рухнуть в ущелье. Утром моё тело нашли бы на камнях у ручья. Всё как положено: ширинка расстёгнута, шея свёрнута, в черепе трещина…»

«Но?..»

«Но меня окликнули. Вот, он меня окликнул, – Сигмюндюр указал бородой на не-лошадь посреди дороги. – Он, понимаешь ли, видел, что я должен рухнуть. Подловил меня за десять секунд до смерти. Чтобы сделку предложить…»

«Сделку?»

«Баш на баш, – в первый раз усмехнулся Сигмюндюр. – Так мы говорили в детстве… Он мне – отсрочку от смерти и тайну всего на свете. Я ему – один разговор с одной девушкой. По-моему, вполне себе выгодный гешефт. Ты как думаешь? Выгодный?»