Текст книги "Ост-Индский вояж (СИ)"

Автор книги: Константин Волошин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

– И никто не посмеет купить мой участок? – спросил Сафрон, уже теряющий терпение и выдержку.

– Никто, сахиб. Таков обычай, и тут ничего не сделаешь. Раджа, да продлится его жизнь ещё на сто лет, просит вас уступить и не осложнять положение.

– Хорошо, – согласился Сафрон с неохотой. – Я послезавтра уеду. Будь прокляты ваши дурацкие обычаи!

– Я бы не советовал вам, сахиб, такое говорить крестьянам. Они вас не смогут понять. А они сильно возмущены и готовы на всё. Прощайте, и не заставляйте ваших соседей пойти на более серьёзные поступки.

– Проклятье! – выругался Сафрон, понимая, что спорить и что-то доказывать тут бесполезно. – Куда нам податься, когда денег почти нет? У нас всего сотня фанамов осталась. Это очень мало. Наверное, нам придётся поехать ближе к Сурату, и поселиться в самом городе поближе к фактории. Это будет безопаснее.

– Там произойдёт то же самое, сахиб, – печально ответила Панарада.

– Тогда я должен раздобыть побольше денег и поселиться в городе, где живут только белые, а ваши лишь слуги и рабы. Значит, у португальцев. Англичане в этих землях ещё не понастроили своих городов и даже крепостей.

Глава 16

Под дождями и ветрами, двуколка с трудом за три с лишним недели добралась до Сурата. Сафрон упросил Хетчера позволить ему с женой пожить на территории фактории, опасаясь новых выступлений против Панарады.

– Я должен посетить своих друзей, – сказал Сафрон уже на следующий день. – Они должны помочь мне с деньгами, а я потом им отдам. Они и так много для меня делали, но и сейчас, думаю, они не откажут своему другу.

Она грустно, умоляюще смотрела на своего сахиба, возразить не посмела. Сафрон с тоскливым чувством вины и неуверенности, отправился верхом на фактории своих друзей.

Аким встретил друга радостными восклицаниями и тут же заговорил на родном языке, заметив с тоской:

– Боже, Сафронушка! Я так давно не говорю по-своему, что уже, наверное, и что-то не так произношу! Как я рад тебя видеть! А знаешь новость?

Сафрон вопросительно смотрел на друга.

– Хорошая или дурная новость, мой Акимушка?

– Дурная, дурная, Сафрон, – посерьёзнел Аким. – Гераську выгнали с фактории. Заворовался так, что уже терпежу ни у кого не стало. Теперь он уже три месяца, как пропал, и я беспокоюсь за него, дурака. Вот жадность у кого была!

– Да, – согласился Сафрон. – Он только о деньгах и говорил с удовольствием. Да точно, жадность его и сгубила, дурака. Я ему ещё тогда говорил, чтоб он поубавил её, да видно не впрок получилось. Где же он может быть?

– Вроде бы в Сурате его видели месяца три назад. Может, на судне ушёл?

– Я сейчас сам в Сурате, вернее на фактории живу. С женой.

Сафрон смутился немного, понимая, что жена его не настоящая. Однако, Аким не стал расспрашивать, заметив смущение друга. Лишь спросил с сочувствием:

– Тебе нужны деньги, друг? Я тебе дам. Сам подворовываю, но скромно, не в пример Гераськи и даже Данилки, но что-то уже накопил. Так что можешь рассчитывать на моё участие. Друзья ведь, и не просто, а ещё и почти родные…

Аким даже полез обниматься и обслюнявил Сафрона поцелуем.

– Спасибо, друг! Ты угадал. Мне пришлось срочно покинуть деревню, где я с женой устроился. Нас просто выгнали, и никто не стал покупать мою землю!

– Понимаю. Тут этого хватает. Странный и сложный народ, скажу я. Тебя устроят тысяча фанамов? Фунтов и шиллингов дать не могу, их почти у меня нет. Все в фактории положены на проценты. Небольшие, но надёжно. Здесь всё так зыбко…

– Я и не мог ожидать такое, мой Акимушка! – чуть не прослезился Сафрон.

– Ты не спеши, Сафрон. Поживи у меня. Мне так здесь одиноко, а ты смог бы мне скрасить мою убогую и тоскливую жизнь. Чувствую, что должен вскорости заболеть. И так многие наши болеют и уезжают, или помирают здесь. А знаешь, как не хочется лежать в чужой земле!

Сафрон прожил неделю у Акима и поехал навестить Данилку.

Тот встретил друга немного спокойнее Акима, но тоже был рад, и болтал не переставая, радуясь возможности поговорить по-русски.

– Ты плохо выглядишь, Сафрон. Что случилось? И где ты пропадал больше года? О тебе никаких вестей я не мог раздобыть.

– О, Данил! Я жил далеко на юге, почти в горной местности, да пришлось сбежать. Так случилось, что я живу с одной женщиной из местных, а та оказалась из касты неприкасаемых. Вот нас и вытурили из деревни. И землю мою в той деревне никто не захотел купить. Так что я почти без денег. Аким немного дал, но в другой раз мне надо будет отдать, а для этого необходимо занятие с жалованием.

– Как там Аким? Давно его не видел. Ты с ним долго пробыл?

– Почти неделю прожил с ним. Он доволен жизнью, но хочет вернуться на Дон. Тоска его заела. Говорит, скопит побольше денег и обязательно вернётся. А про Гераську слышал?

– Слышал. Дурак наш Гераська! Правда, и я чуть не поплатился за жадность, да вовремя одумался. Теперь пошло вполне нормально.

– А я уже и не думаю о возвращении домой, – сказал грустно Сафрон. – Я уже отец, а сыну Николе уже второй год пошёл. Бежит времечко!

– Вот так новость, Сафрон! Как это тебя угораздило? Вижу, что доволен.

– А как же, Данилка! Сын такой хороший, я его очень люблю, только не знаю, как его поставить на ноги без денег. Надо бы что-то придумать, да ещё не устроился по-настоящему. Живу на фактории, Хетчер позволил временно. Он теперь занимает хорошую должность и расщедрился по старой дружбе.

– Поживёшь у меня? – спросил Данил без всякой задней мысли.

– Только недолго, а то Панарада меня ждёт. Это так жену зовут. Очень хорошая попалась женщина, но вот с её обычаями не повезло. Да надеюсь, всё устроится. Всё ж я белый, а с этим тут полегче будет. Да и с Хетчером у меня отношения хорошие. Обязательно устроюсь.

Сафрон вернулся в Сурат через неделю. Он изумился тем, что Панарада встретила его благосклонной улыбкой, а сын подковылял к нему и требовательно показал желание взобраться на отца.

– Что ты так радостно выглядишь, Пана? – спросил Сафрон и обнял сына.

– Рада, что ты, сахиб, вернулся, – улыбнулась она, показав ряд своих белых зубов, отказавшись от жевания бетеля.

– Ждала? – настороженно спросил он.

– Ждала, сахиб. И твой сын Никола тоже ждал, мой сахиб.

– Что здесь произошло без меня? Ты не выглядишь озабоченной.

– Мне помогает белый сахиб, мой господин.

– Белый сахиб? – изумился Сафрон и вопросительно смотрел на жену. – Кто же это мог быть? Как его зовут?

– Его называют Хаттон, мой сахиб. Его слуга каждый день приносит корзину с едой, и мы с Николой хорошо жили.

– И ты часто с ним встречаешься? – в ужасе спросил казак.

– Почти каждый день, мой сахиб. Он очень любезен, мой сахиб!

– Откуда он вдруг появился около тебя? – продолжал допытываться Сафрон.

– Как ты уехал, на другой день он и подошёл ко мне. Стал расспрашивать, да я ведь плохо понимаю ваш язык. Потом подержал Николу на руках, поиграл с ним, а затем почти каждый день навещал меня, приносил вкусные плоды, конфеты и был очень ласков.

– Я плохо знаю этого Хаттона, но прошу больше не принимать этого человека. Англичане слишком коварны и могут нам сильно навредить.

Панарада ничуть не удивилась, не покраснела, а тут же покорно ответила:

– Как скажешь, сахиб. А что, он плохой человек?

– Просто так никто тебе не станет улыбаться, Пана, – заявил Сафрон, сдерживая охватившую его ревность. – Значит, он чего-то добивается от тебя.

Панарада скромно опустила голову, видимо, понимая.

Перед вечером следующего дня Сафрон увидел в окошко приход Хаттона. Панарада что-то говорила ему и тут же удалилась, не приняв ничего из того, что он принёс.

В комнате Сафрон не показал, что видел Хаттона, а Панарада сказала:

– Я ушла от того сахиба, даже не стала дальше слушать, сахиб мой. Ты доволен мною, мой сахиб? Он обещал больше не приходить.

Сафрон потом стал искать встречи с Хаттоном. Тот был простым служащим почти самого низшего положения и ничем особым не выделялся. Лет под пятьдесят, одинок, и собирался вскоре отбыть в Англию. Ему оставалось не больше полугода до этого срока. Видимо, Хаттон узнал о приезде Сафрона, и больше не появлялся вблизи домика. Сафрон успокоился, но про себя подумал, что в случае очередной попытки, он будет действовать соответственно.

Жить в фактории было уже невозможно, и Сафрон подыскал себе в городе, на его другом конце, домик с огородом на берегу реки. Стоил домик около ста фанамов, Сафрон был рад, что золото и серебро осталось нетронутым.

– Пана, будем тут жить, работать на огороде, а лодку сделаю – и проживём! – он бодро смотрел на жену, та тихо улыбалась, пожурила сына и согласно закивала головой.

Вскоре Сафрон отправился вверх по реке заготовить древесину для лодки. Мул тащился с трудом по раскисшей от дождей тропе и через несколько часов казак отметил место, где можно было срубить пару хороших деревьев. Поздним утром он отправился назад, впрягши мула в постромки, тащившие бревна вниз по тихим водам реки.

Пришлось дома устроить навес для брёвен, чтобы они не мокли под дождём. А пока Сафрон в сухие часы пытался ловить рыбу удочкой или забрасывал с берега сеть. Улов был крохотным, но на один раз хватало, что тоже оказалось хорошим подспорьем.

Часто ходил в порт и наблюдал английские суда, иногда грузившиеся местным пряным товаром. Тоска в такие посещения посещала его всё меньше, уступая совсем другим чувствам. И большая доля этих чувств пересекалась с Панарадой. С ней он чувствовал себя покойно и уверенно, готовый положить всё своё для сохранения его странной семьи.

– Как странно, что мы не венчаны, а так прилипли друг к другу, – Сафрон бормотал эти слова, сам удивлялся и постепенно проникся уверенностью, что судьбой ему предназначено прожить жизнь тут, с этой молчаливой, покладистой и доброй женщиной. И тут у него сын, в котором он души не чаял.

Неожиданно Сафрон встретил Герасима. Тот сам подошёл к нему и с радостной улыбкой воскликнул:

– Ба! Сафрон! Вот так встреча! Где ты пропадал столько времени? Как хорошо, что мы повстречались!

– Ты-то как? Я предупреждал тебя не зарываться. Не послушался. Жадность обуяла, дурака?

– Был грех, – признался Гераська. – Да что теперь делать? Вот перебиваюсь кое-как. Ты где работаешь, на фактории?

– Нет, я не работаю. Вот живу рыбалкой и огородом. Немного денег имею и берегу их, трачу только на то, без чего никак нельзя.

– Так я могу у тебя пожить? – обрадовался Герасим.

– Можно, но я с женой. И сын растёт. Уже второй год ему и он у нас просто красавчик!

– Ну, ты и дурень, Сафрон! Зачем тебе здесь семья? Ты уже не хочешь вернуться домой?

– А что мне там делать? Здесь мой дом теперь. Мы хорошо живём, хоть и не имеем постоянного заработка. Потом будет лучше. Вот лодку собрался построить – буду рыбалить. Вот и приработок будет. А много человеку надо?

– Не скажи, Сафрон! Мне так надо много. Ты наших видел?

– Недавно посещал. Довольны, особенно Аким. Тот только и думает о возвращении, а Данилка что-то непонятен мне. У того что-то иное на уме.

– Я тоже скоро поеду навестить друзей, – мечтательно провозгласил Гераська и в его словах Сафрону почудились неприятные нотки.

Герасим прожил у Сафрона в уголке совсем недолго. Уже через неделю он исчез, даже не сказав куда, и не попрощавшись. Это не очень опечалило Сафрона, поскольку Панарада очень его боялась, и все эти дни не отходила от сына и Сафрона, стараясь быть поближе к нему.

– Как хорошо, что твой друг ушёл от нас, – сказала она и не прибавила к этому своего обычного «сахиб». Это понравилось Сафрону, и он грубовато поцеловал её в тёмные губы, жадно ответившие ему.

А время бежало скаковой лошадью. Скоро Сафрон стал продавать наловленную рыбу, и с каждой неделей всё больше. Это оказалось довольно прибыльным занятием. А скоро он даже нанял одного помощника из местных мальчишек, платя ему рыбой.

– Мой дорогой сахиб! – уже в который раз восклицала Панарада. – Ты стал много приносить денег в дом. Так я скоро вовсе перестану работать, – и она скромно улыбнулась.

– Эти деньги лишь то немногое, что у богатых имеется, моя чернушка! – улыбался довольный Сафрон. – А ты так экономна, что мы лет через пятьдесят сможем назвать себя богатенькими людьми.

– Почему через пятьдесят? – удивилась Панарада.

– Потому что ты откладываешь в неделю одну серебряную монету, и можно посчитать, во сколько лет ты станешь богатой хоть чуточку.

– Разве сто серебра не богатство, мой сахиб?

– Некоторые богачи столько тратят в день и считают себя ущемлёнными.

– Боже мой! – воскликнула женщина в ужасе. – На что же можно потратить столько денег за день?

– Находят на что, милая моя Пана! А у нас сын подрастает. Скоро два года ему будет, и я хотел бы ему сделать хороший подарок. Он ведь уже начинает говорить?

– Да, мой сахиб! Вот только мне непонятно, как он сможет разобраться в наречиях? Он то твои слова пытается произнести, то мои. Мне страшно становится. Вдруг он всё перепутает и ничего не сможет понимать?

– Это скоро можно будет проверить. Пока он почти ничего не может сказать, и только ты что-то у него можешь разобрать. Скоро всё станет ясно, и ты успокоишься. Мальчик у нас смышлёный.

Она, покраснев, показала новое сари, купленное вчера на базаре. Смутившаяся, она спросила:

– Ты не будешь меня за неё ругать, мой сахиб?

– Буду, если ты купила не очень красивое, – усмехнулся Сафрон и тут же потребовал: – Тотчас одень его и я посмотрю. Мы с Николой определим его.

Она вышла к мужчинам чуть не в смятении и Сафрон заметил:

– Недорогое, но тебе очень идёт, Пана. Молодец! А ты не могла бы носить хоть иногда платья белых женщин? Мне бы очень хотелось.

– Разве это не грех, мой сахиб? – ужаснулась она.

– Я видел уже нескольких ваших женщин за последние месяцы в таких. Очень красиво, и я тоже хотел бы тебя видеть в европейских платьях. Давай мы с тобой в воскресенье пойдём на базар и посмотрим, что можно купить!

Она не ответила, пожала плечами и застеснялась.

Лишь недели три прошло, прежде, чем она осмелилась одеть такое платье, и ещё потом долго не осмеливалась показаться в нём на людях. Но и так было приятно Сафрону видеть её в таком наряде. Она выглядела моложе, стройнее, а Сафрон подумал, что одежда всё-таки сильно изменяет женщину.

Неожиданно Панарада с грустью доложила своему супругу:

– Мой сахиб, за последнее время мне не удаётся отложить свою серебрушку в неделю. Прости, но ты так много стал тратить, и всё на меня, что мне становится страшно и очень неловко.

– Я думал, что тебе нравится, Пана, – возразил Сафрон и удивился.

– Нравится, мой сахиб, но так больше нельзя. Ни к чему это. Ты согласен со мной?

– Не совсем, – ответил Сафрон. – Зато мне нравится, когда ты такая красивая и немного европейская. Мне это приятно. Однако, неволить не стану. Ты у меня распоряжаешься деньгами, тебе и решать.

Иногда Сафрон появлялся в фактории, где его принимал Хетчер. С каждым разом он становился всё холоднее и вскоре Сафрон счёл за лучшее больше к нему не заходить.

И к друзьям почти не наведывался. Лишь к Акиму однажды приехал, и они несколько дней провели в воспоминаниях и болтовне на родном наречии. Аким заверил друга, что не позднее, как через полгода он бросит всё и будет пробираться домой.

– Ох и далеко это! – вздыхал Сафрон. – Даже дух захватывает. Я последние месяцы много разговаривал в порту с моряками. Не простыми матросами, а с офицерами. Те уверяют, что до Англии надо идти не менее четырёх-пяти месяцев. А потом ещё через всю Европу, пока Дон увидишь. Я уже и думать перестал. Устроился вполне прилично. Живём скромно, но без долгов, без излишеств, и моя Панарада тоже довольна жизнью. Я даже убедил её иногда носить платья на англицкий манер. Очень мне нравится! И ты хочешь, чтобы я всё это бросил и подался с тобой!? Нет, друг! Я останусь. Мне даже нет охоты больше зарабатывать, А мог бы ещё нанять человека, купить лодку, и иметь уже в два-три раза больше. Но нет желания.

– Как сын поживает?

– Иногда болеет, да кто из детей не болеет. Мать его очень хорошо смотрит, и он быстро растёт. Уже третий год, говорит на двух языках, хотя не так ещё бойко.

– И на русском говорит? – встрепенулся Аким.

– Нет, что ты! На англицком и на местном, материнском.

– А… а… – разочарованно протянул Аким и перевёл разговор на другое.

– Гераська не появлялся? Грозился побывать у тебя?

– Давно не видел его. Гоняет где-нибудь. Ищет денежки, наверняка.

На прощание Аким выложил перед другом цепочку с камушком яркого красного цвета. Смутился и сказал:

– Вот… передай от меня твоей Пане подарок. Приобрёл по случаю. Почти бесплатно, а твоей женщине будет приятно. Только скажи, что от меня. Я ведь её никогда не видел, но по твоим рассказам уже будто хорошо знаю.

Сафрон отнекивался, но уступил другу и приобнял его, заметив:

– Ты настоящий друг, Акимушка. Мне будет недоставать тебя, когда ты уйдёшь в море. Но таков мир, такова жизнь. Спасибо, и пусть твои дни пробегут быстрее, а путь твой не окажется таким долгим. Храни тебя Господь!

Лишь через месяц Панарада обмолвилась Сафрону:

– Знаешь, сахиб, я прицепила твой, вернее Акима, подарок. Знаешь, как его оценил мастер-ювелир?

Сафрон лишь скривился, выражая полное незнание.

– Около сотни монет! Золотых! Разве можно дарить такие подарки незнакомым людям, особенно женщинам другого мужчины?

– Он мой лучший друг, Пана! К тому же уверен, что он даже не подозревал о его стоимости. Говорит, что достался почти даром. А Аким не такой, чтобы разбрасываться деньгами. Копит на обратную дорогу и для начала новой жизни у себя на Дону.

– Это очень удивительно, мой сахиб! – всё же молвила она и опустила голову, всматриваясь в драгоценность. – Я и не думала, что когда-нибудь и у меня будет такое, что и другие носят. Нам такое не положено носить.

– Я просил тебя даже не вспоминать о твоём прежнем положении, и уж не говорить вслух, С этим давно покончено! У тебя, надеюсь, уже ничего не осталось от твоей прежней жизни.

Она потемнела лицом и промолчала, озабоченная и встревоженная.

Вскоре Сафрон случайно увидел, как у калитки его двора стоит Хаттон и что-то говорит Панараде. Та порывается уйти, а англичанин пытается удержать её. Сафрон поспешил подойти, скрываясь от внезапного взгляда их двоих.

Панарада первая увидела Сафрона и вскрикнула. Хаттон обернулся и побледнел. Сафрон же быстро приблизился и проговорил сдавленным голосом:

– Какого черта ты тут ошиваешься, Хаттон? Захотел схлопотать по зубам? Ну-ка убирайся отсюда и больше не появляйся ближе квартала! Вон! Прибью!

Хаттон что-то пробормотал невнятное и поспешил уйти, а Панарада с облегчением вздохнула и виновато уставилась на Сафрона. Слова застряли у неё в горле.

– Что ему надо было, Пана? – спросил Сафрон, войдя во двор.

– Мой сахиб, я никак не могла закрыть калитку! Он ногу подставил! И всё уговаривал бросить тебя и перейти к нему жить! Какой наглец! Хорошо, что ты появился. Я сильно испугалась!

– Больше он не появится, моя Пана, – зло ответил Сафрон, но ревность обрушилась на него с новой силой и он вспылил: – А ты не давала ему повода такие предложения высказывать этому проходимцу?

– Как ты мог подумать, мой сахиб! – чуть не плача ответила женщина. – Мне так стыдно и горько! Сейчас он совсем не так любезен был, как раньше. Подумала даже, что он может увести меня силой, да тут соседи стояли с осуждающими взглядами! Какой стыд?

– Ладно, Пана! Хватит верещать. Уже всё прошло. Я немного про него узнаю. Тут что-то мне кажется не так. Столько времени он не появлялся – и вдруг опять заявился. Надо узнать его намеренья. Идём в дом.

Через неделю Сафрон узнал, что Хаттон собирается уходить в Англию на самом ближайшем судне. Стало ясна его активность и торопливость. И сейчас Сафрон решил из дома не отлучаться, находясь постоянно при Панараде. Работник и сам вполне может справиться с рыбалкой.

Панарада несколько дней ходила, как в воду опущенная и не могла смотреть на Сафрона, боясь осуждения и укора.

Несколько дней спустя, занимаясь ловлей рыбы рано утром, Сафрон не заметил, как довольно большая лодка с двумя местными рыбаками или просто лодочниками, без всякого предупреждения и криков ударила в бок его лодки и та с лёгкостью перевернулась. Сафрон оказался в воде вместе с половиной улова.

Он вынырнул и, отдуваясь, пристально всматривался в людей, злорадно ухмыляющихся и явно довольных результатом. Потом, выплыв к берегу и потеряв лодку, уплывшую к устью, он вспомнил, что уже видел эту лодку и того лодочника. Ничего конкретного вспомнить больше не мог, но зародилось сомнение или предчувствие чего-то нехорошего и опасного для него.

Мрачные мысли привели его к тому, что он посчитал нужным последить за Хаттоном и поспешил к фактории. Там он ждал недолго. Тот самый лодочник появился через полчаса после него и, не медля прошёл внутрь. Значит, ему в факторию вход не возбранялся.

– Ну англиец! – пробормотал он сквозь зубы. – Погоди, уедешь ты на родину!

Сафрон поспешил в порт и вскоре узнал, что ближайшее судно может уйти в море не позднее чем через десять дней. Ждёт другое судно.

Панарада со страхом встретила Сафрона, и тот счёл нужным рассказать лишь о гибели лодки и части улова.

– Какие-то болваны зацепили меня, и я оказался в воде. Едва выбрался на берег, – пояснял он встревоженной жене. – А ты не выходи за ворота, Пана. Больше будь дома. Мне надо будет заняться новой лодкой, так что будь осторожнее. И сына из виду не выпускай.

Сам Сафрон стал больше времени сторожить у ворот фактории, стремясь подкараулить или лодочника или Хаттона. Лодочник не показывался. Сафрон посчитал, что он получил своё и больше не спешил появляться у фактории. А Хаттона он встретил через пять дней. У того был озабоченный вид, он спешил. А время было раннее, солнце только взошло, дождь прекратился ещё перед рассветом, всё было слегка затянуто лёгким туманом.

Сафрон проследил Хаттона до квартала, где жили в основном владельцы лодок, рыбаки и перевозчики грузов. Хаттон, судя по всему, не очень знал эти места и осматривался по сторонам, словно что-то искал. Казак тотчас сообразил, что он ищет ещё одного исполнителя своего коварного плана повлиять на Сафрона и добиться своего. И мысль пронзила его голову. «Надо предотвратить его встречу с исполнителем. Сейчас я его отвлеку, подлеца, нечего лезть в мои дела!»

Он ускорил шаг, обогнал Хаттона и вдруг обернулся, сделав удивлённое лицо. Сказал почти естественно:

– Ба! Мистер Хаттон! Откуда такой господин оказался в таком месте? Я вас приветствую!

Замешательство на лице Хаттона не ускользнуло от Сафрона, но тот быстро взял себя в руки и в свою сторону спросил:

– А вы с чем сюда пожаловали, Сафониус?

– Я по делам сюда. Ищу мастера по строительству лодки. Меня недавно на реке утопить собрались, так я потерял лодку. Надо восполнить, хотя это и накладно для моих доходов.

– Сочувствую, – вяло отозвался Хаттон и в глазах завис вопрос и нетерпение побыстрее избавиться от нежелательного свидетеля и просто спутника.

– Можно к вам присоединиться, сэр? – с лёгкой наглостью спросил Сафрон.

– Вряд ли вам это будет интересно, Сафониус. Я уже возвращаюсь.

– Тогда нам тем более по пути, мистер Хаттон. Я уже узнал немного, и всё упирается в деньги. Их мне не хватает. Не одолжите ли мне немного? Всего пару шиллингов, сэр?

Сэр сильно замешкался, смутился, но все же ответил:

– Я уже собрался уходить в море. Судно скоро готово отправиться. Вряд ли вы сможете отдать долг в срок до отхода судна.

– Понимаю, – неторопливо ответил Сафрон, наблюдая за поведением Хаттона. – Тогда другое дело. С долгами шутить не положено. И всё же, сэр?..

– В чем дело? – насторожился англичанин и даже чуть приостановил шагать.

– Я подумал, что вы могли бы мне и не в долг ссудить, и не пару шиллингов, а в несколько раз больше, сэр.

– Как это понимать? – Хаттон забегал глазами в поисках чего-то надёжного и безопасного. Но кругом только были хижины местного населения, а просить помощи у них было глупо. Белых все терпеть не могли.

– Очень просто, сэр. Вы заплатили туземцам и они перевернули и утопили мою лодку. Сам я едва не утонул. Да и сейчас вы искали следующего исполнителя для меня, для моего уничтожения. Сами должны понять, что откупное надо заплатить. И много. Ведь жизнь вам должна быть намного дороже одной утопленной лодки и вымоченного казака.

– Я не позволю!.. – Хаттон не закончил свои возмущённые крики, как Сафрон с силой сжал шею англичанина сзади, словно дружески обнимая.

– Выкладывайденьги, сволочь! Или жить тебе осталось считанные минуты, пока до кустарника не дошли! Ну!

– Какие деньги? У меня почти ничего нет!

– Давай всё, что есть, остальное я могу немного подождать. Напишешь записку, и тебе принесут остальные. А вот и кусты! Скроемся за ними, сэр!

Хаттон растирал шею, вертел головой и оглядывался по сторонам, ища вызволения или хоть какого намёка на спасение. Промямлил неуверенно:

– Но это же напраслина, Сафониус! Как вы могли подумать?

– Я не думал, я знаю, наблюдал, как к тебе приходил туземец, потопивший мою лодку! Так что побыстрее закончим дела – и я буду удовлетворён. Сколько с собой имеется?

Хаттон торопливо порылся в карманах и выложил Сафрону крону и четыре шиллинга с горсточкой пенсов.

– Я так и знал! – воскликнул Сафрон, внимательно следя за англичанином. – За белого человека вздумал заплатить так мало? Это просто оскорбительно! Надо написать записку с требованием немедленно прислать хотя бы пару фунтов, сэр. Нехорошо местных так грабить. Грех большой.

Хаттон уже готов был закричать, но тут же получил увесистый удар в челюсть и слёг на траву с открытым ртом и закатившимися глазами. Очнулся он почти сразу и уже не пытался орать.

– Собственно, мне хватит на лодку и того, что у тебя уже взял, сэр. Но за оскорбление, жену и покушение на мою жизнь я требую сотню шиллингов! Пиши записку! Мы тут немного отдохнём. Дождик будет ещё нескоро. Пиши же, сэр! – прикрикнул Сафрон и опять стукнул того, но уже не так сильно.

Сафрон продиктовал послание, перечитал его, с трудом разбирая слова и буквы. Подумал немного и стал неторопливо связывать Хаттону руки и ноги.

– Зачем это? – спросил в ужасе тот.

– Мне же надо отослать эту бумажку в факторию. Для этого нужен мальчишка и времени понадобится много. Безопасность, сэр!

Связанного и с заткнутым ртом, Сафрон оставил Хаттона лежать, а сам пошёл искать курьера. Это было делом нетрудным. Мальчишка получил пенс и убежал, спеша получить ещё три по исполнении задания.

Ждать пришлось долго. Лишь под дождём слуга Хаттона появился в переулке, где его поджидал Сафрон, выглядывавший временами из кустов. Казак подал сигнал Хаттону и тот позвал слугу, заранее освобождённый от тряпки во рту, А Сафрон следил поблизости, сторожа и слугу и самого Хаттона, которые могли попытаться убежать. Он помнил записку и надеялся, что им ничего не удастся сделать. К тому же Сафрон, пропустив слугу, сам приблизился шагов на десять к месту лёжки Хаттона и мог даже слышать разговор и возню, если она возникнет.

Шум дождя всё заглушал, переулок был пуст, а в кустах явно происходило что-то не по плану. Сафрон скакнул к ним и вовремя – слуга уже перерезал шнурок на руках Хаттона и готовился сделать то же самое на ногах. Ударом ноги Сафрон свалил старенького слугу, подобрал нож и подступил к Хаттону. Тот с ужасом взирал на своего врага, ожидая самого худшего.

– Юлишь, сэр? – зловеще спросил Сафрон. – Жалко стало денег? Тогда я тебя не пожалею, – казак с исказившимся лицом ударил слугу ножом в шею и струя крови тут же смешалась с потоками дождя. – Прости, но я не могу больше доверять тебе.

Сафрон ударил Хаттона ногой в подбородок, свалил его и тоже вскрыл артерию. Наклонился в уже темнеющем воздухе и обшарил карманы слуги и Хаттона. Забрал мешочек с монетами и огляделся. Дождь поливал, ветер усиливался, и у Сафрона появилась возможность незаметно покинуть место преступления.

Домой вернулся в подавленном состоянии и ничего не ответил на немой вопрос Панарады. Переоделся в сухое и лёг на топчан, отказавшись от еды. Было противно на душе, даже боязно. Могли легко установить, с кем Хаттон встретился в том переулке. Но думать об этом не хотелось. Его бил озноб.

На следующий день Сафрон почувствовал, что серьёзно заболевает. Его немного трясло, он кутался под одеялами, потом его ошпаривал жар, и Панарада с беспокойством следила, как он страдает. В одно из просветов, Сафрон сказал:

– Будут спрашивать обо мне, скажи, что начал болеть, как лодка опрокинулась, но только сейчас болезнь стала сильной. – Он передохнул. – Вот кошель с деньгами. Спрячь и никому не говори о них. О других можешь и сказать.

Он отвалился на подушку, обессилив и покрывшись обильным потом.

Как в тумане ощущал, что с ним кто-то говорил, что-то над ним делали, но все это проходило мимо него в полусознании. Лишь две недели спустя Панарада рассказала, что и как было за эти дни.

– Значит, приходили из фактории? – спрашивал он без особого интереса. – И лекаря присылали? Чудно всё же! И что сказали?

– Что у тебя лихорадка, но странная. Я ничего не понимала, что они говорили. Но вспоминали Хаттона. К чему это?

– А что ты на это говорила?

– Что я о нем ничего не знаю. Мне было стыдно даже слышать его имя. Мы, вроде бы даже совсем незнакомы были, хотя они меня, конечно, видели с ним в фактории.

– Так как же ты могла такое сказать?

– Я сказала, что имени его не знала, а говорила всего ничего. К тому же кто-то из них сказал, что со мной заговаривали ещё два белых. На том всё и кончилось. Тебя жалели.

Сафрон вздохнул с облегчением. Он вспомнил только сейчас, как у него с Хаттоном получилось. И со слугой его. Правда, англичане о нем ничего не говорили. И это вполне естественно. Кто бы занимался туземцем, хоть и слугой англичанина?

Он выздоравливал медленно. Его работник продолжал рыбачить, но доход в это время резко упал. Панарада платила работнику и за продажу и за дополнительную работу без хозяина.

Когда Сафрон достаточно поправился, но оставался ещё дома, Панарада не утерпела от вопроса, спросив:

– Что за деньги ты мне приказал спрятать, сахиб мой? Их так много!

– Они целы? О них никто не спрашивал?

– Целы, целы, мой сахиб! Куда они денутся? И никто о них не спрашивал. А разве должны были?

– Не знаю. Могли и поинтересоваться. Тогда не страшно, что я не успел купить лодку. Можно и потом купить, когда окончательно поправлюсь. Пригласишь ко мне нашего работника, рыбака. Хочу с ним переговорить. Он хорошо с работой справлялся?

– Да, мой сахиб! Очень хорошо. Я ему приплачивала немного, боялась, что у него возникнут желания нас покинуть за прежнюю плату.

– Правильно сделала, моя Пана! Ты у меня соображаешь! А что с Николкой?