Текст книги "Черная тень над моим солнечным завтра"

Автор книги: Константин Сибирский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

18. Теорема Пифагора

На уединенном и безлюдном участке строительства медленно бредут два старых рабочих – Макар Ильич и Захар Кузьмич. Встретив иностранных специалистов, они раскланиваются с дружелюбным приветствием.

При помощи мимики, нескольких английских и русских слов, усиленно жестикулируя, они пытаются изъясниться.

Макар Ильич материалист. Щупая добротней костюм Де-Форреста и одобрительно кивнув усатой головой, он спрашивает;

– Гуд… Добро материал. Сколько стоит такой оверкот в Америке?

– Тридцать пять долларов.

– А сколько уоркер… такой как он или такой как я, зарабатывает в неделю?

– Шестьдесят восемьдесят долларов.

– Это выходит можно заработать целых два костюма в неделю! – размышляет вслух Захар Кузьмич.

– Не может быть, – сомневается Макар Ильич.

Они переспрашивают еще раз.

– Я уже несколько лет на приличный костюм не соберусь, – безнадежно машет рукой Захар Кузьмич.

– Мистер Де-Форрест, мистер Де-Форрест! – зовет запыхавшаяся Ирина.

Инженер обрадованно обращается к ней.

– Мы разговариваем и поняли только наполовину друг друга. Что интересует русских друзей?

– Да интересовались мы, барышня, насчет иностранных штанишек. Спрашивали, когда их в наш заводской кооператив привезут? – полушутя говорит Макар Ильич

Ирина переводит вопросы и ответ Де-Форреста.

– Очевидно ваше правительство, экономя средства для построения социализма, не закупает необходимых товаров заграницей. К примеру, когда строится дом небогатым человеком, он вынужден отказывать себе во многом и экономить даже в одежде, – объясняет американский инженер.

Макар Ильич подымает свое блинообразное кепи и многозначительно почесывает пальцем за затылком.

– На кой шут мне такой социализм нужен! Что я из него штаны себе сошью, что ли? Вот вишь – грешное тело потомственного пролетария и строителя этого, так сказать, социализма прикрыть нечем, – укоризненно говорит рабочий.

– Срам один. Когда революцию делали, коммунисты пообещали отдать фабрики рабочим, а землю – крестьянам!

– Революцию сделали, а потом землицу-то отобрали в колхозы, а на фабрике пролетария первейшим подлецом сделали. Попробуй опоздай на работу – тюрьма. Не выйди на работу один день – тюрьма… Скажи слово – тюрьма. В общем коммунизм – сплошная тюрьма!

Залпом, перебивая друг друга, рассказывают Макар Ильич и Захар Кузьмич.

– Де-Форрест внимательно слушает Иринин перевод и угощает рабочих сигарой. Вдали появляется тень соглядатая.

Оба пролетария, испуганы, Макар Ильич приставив палец ко рту, шопотом обращается к Ирине.

– А вы, барышня, не выдайте нас. Знаете какие времена настали. Слова сказать невозможно!

– Нет, нет, папаши! Не сомневайтесь, – успокаивает Ирина.

– До свиданья, мистер Де-Форрест!

– Спасибо за беседу, – торопливо прощаются рабочие.

– Славные эти русские старики. Мне кажется, что они переживают какую-то глубокую потрясающую драму? – спрашивает Де-Форрест.

– Мистер Де-Форрест! Не только они, весь русский народ переживает потрясающую драму.

* * *

Макар Ильич выкладывает огнеупорным кирпичем изнутри мартеновскую печь. Сквозь отверстие виден проходящий Де-Форрест.

– Видел на иностранце костюмчик? – таинственно спрашивает Макар Ильич у своего соседа.

– Ну и что тебе с этого… На чужой каравай рта не разевай, – недовольно отвечает пожилой рабочий.

– В Америке, говорят, рабочий в неделю может заработать два таких костюма.

– Мало ли что говорят! Говорят, что у них капиталистическая эксплоатация. А у нас говорят и эксплоататоров нет, а житьишко совсем никудышное стало. При царе-батюшке в России жизнь хороша была. Ты ведь не молокосос, помнишь наверно?

– Как не помнить? Я на Путиловском работал. Пятьдесят, рублей в месяц получал… Целый капитал был. Кроме того наградные и подарки на праздники, – вздыхает Макар Ильич.

– Чего нужно было?

– Революции наверно? – иронизирует Макар Ильич.

– Кабала одна!

– Эх! Война кабы, что ль? – чешет затылок рабочий, откладывая кирпич.

– Чего тебе на войне делать? – удивлен Макар Ильич.

– Да, может быть, коммуну прогнали б. Сбросили с шеи русского народа кровопийцу – самозванного Ирода!

Увидав подкрадывающийся силуэт, Макар Ильич делает предостерегающий жест рукой.

В горниле печи снова звенят молотки каменщиков.

19. Северная романтика

Вдоль по извилистой замерзшей реке мчится тройка. Кони храпят, пугаясь длинных вечерних теней. Они, вместе с ярко-пурпурными лучами заходящего солнца, ложатся на мягкий снег контрастными мазками акварели.

Пушистый покров инея украсил огромные кедры.

На склоне сопки[4]4
  Горы.


[Закрыть], напоминая средневековье, мелькает огороженный деревянным частоколом, с башнями по углам, городок. Оттуда доносится человеческий вопль и свирепый собачий лай.

– Господи спаси и помилуй не доведи попасть в этот страшный лагерь, – шепчет молитву бородатый ямщик, опасливо оглядываясь. Сани стремительно несутся по накатанному пути.

Близость женщины и сибирский пейзаж волнуют закутанного в меха седока.

– Красиво? – спрашивает Зеркалова.

– Как в сказке, – отвечает Мак Рэд и его мужественное лицо, обрамленное меховым полярным капюшоном, оборачивается к спутнице – Я впервые испытываю такую езду и будто читаю книгу Джек Лондона о прекрасной романтике севера.

– Романтика, смелые люди, пылающие снега, – задорно отвечает она, напевая:

 
«Слышен звон бубенцов издалека,
Это тройки знакомый напев.
А вдали растилался широко
Белым саваном искристый снег.»
 

Мак Рэд обнимает свою спутницу, закутанную в меха.

– Нравится вам русская песня?

– Очень.

– Тройка мчится вдоль по реке. Землю окутывает таинственный вечерний полумрак.

– Обогреться, может быть, хотите? – спрашивает, оглянувшись, ямщик. – Здесь недалече есть лесничья заимка. Там живет Тимофеич – самобытный мужичек. Курит прекрасный первач[5]5
  Самодельная водка.


[Закрыть] и варит хмельную брагу[6]6
  Хмельной напиток.


[Закрыть].

Анна переводит Мак Рэду предложение ямщика.

– Да, да! Перватч – это очень интересно. И согреться хорошо было бы, – радостно соглашается Мак Рэд.

Вскоре тройка останавливается у рубленной русской избы. Украшенные инеем лошадиные головы тянутся к освещенным окнам.

– Здравия желаем! Гостей принимай, Тимофеич! – басит ямщик.

– Милости просим! – приглашает, вышедший на крылечко, бородатый сибиряк.

Мак Рэд войдя в горницу осматривает прекрасной ручной работы резной киот и старинного письма многочисленные иконы

– Это драгоценность! Я бы с удовольствием купил такую вещицу, – говорит он снимающей меха Анне.

– Ах, религия! Это – опиум! – скептически отвечает она.

Инженер глядит на раскрасневшееся лицо своей спутницы.

– Вы, Анна, сегодня особенная… – говорит он.

В углу горницы ямщик беседует с хозяином.

– Угощенье раздобудь! Знатные господа. Он иностранец и видать богатей, – таинственно подняв палец, шепчет ямщик.

– Иностранец? Вот как? А не опасно принимать? Потом скажут – шпион…

– Да нет… он у них на службе… Завод строит… Стол уставлен деревянной резной посудой в старинном русском стиле. Гостям прислуживает дородная девушка с тяжелой русой косой. Тимофеич подымает резную ендову с пенистой брагой.

– Как вас величать – господа, товарищи, аль бары? Выпьем эту чару за здравие живущих и за упокой преставившихся!

Зеркалова очаровательно улыбаясь подымает деревянную чару.

– Грибками закусывайте, солененькими рыжиками! После водки хорошо, – угощает Тимофеич.

– Спасибо. Как живется здесь в тайге? – интересуется Зеркалова.

– Слава Богу, что на отшибе одна одинешенька наша заимка. Поэтому Бог миловал. А в поселке, говорят, всех мужиков в колхоз согнали…

– Вижу кулацкие настроения у тебя проскальзывают, – недовольно замечает гостья.

Тимофеич бережно приносит старинный граммофон с огромной трубой. Истертая пластинка надрываясь шипит:

 
«Бежал бродяга с Сахалина
Звериной узкой тропой».
 

Какой-то неурочный и запоздалый путник стучится в завьюженное окно. В избу входит обсыпанный снегом бородатый изможденный старик. Он без шапки, в ветхой телогрейке, ватных брюках и истоптанных лаптях.

Тимофеич жестом приглашает его за стол, наливает водки.

– Выпей, странник – человек Божий! Согрейся с дальнего пути.

Старик крестится. Взглянув на гостей, он крякнув пьет.

– Кто это? – спрашивает Мак Рэд.

Зеркалова, удивленно разглядывая, спрашивает старика:

– Кто ты, отец?

– Я был крестьянин. В 1929 году . разорен советской властью, так сказать, ликвидирован, как класс, и сослан в Сибирь на каторгу, – произносит старик. – Когда-то я имел девять десятин земли и хорошее хозяйство. Белая украинская хата, фруктовый сад, пчельник и огород, на котором с утра до ночи трудилась моя семья. Я имел хлеб для себя и отдавал государству, Целыми возами привозил отборную, как золото, пшеницу на элеватор. – Старик глубоко вздыхая после гнетущей паузы, продолжает свой рассказ.

– И вот… Не снилось мне и не гадалось. В темную ночь ко мне примчались несколько чекистов в кожаных куртках. В собственном доме напали они, будто на злодея, раскулачили все имущество, связали старуху, дочь и двух сыновей. В зарешетченных товарных вагонах привезли нас, как нищих, в Сибирь. Мы жили в страшных землянках, имели название не людей, а «спецпереселенцев». Болели и цынгой, и тифом… За восемь лет похоронил я всю свою семью, кроме бежавшего сына и не вмоготу мне стало. Захотелось на старости умереть только на родной украинской земле… Бегу я… Не знаю дойду, аль нет!

– Кто это? – удивленно спрашивает Мак Рэд.

– Это обломок ликвидированного класса. Те, кто упорствовал против мероприятий советской власти. Они не хотели строить новую жизнь и их раздавило колесо истории, – объясняет Зеркалова.

– Наступит время и гнев народный сметет власть сатаны! – произносит старик, встав во весь рост.

– Что говорит этот старик! – интересуется Мак Рэд.

– Он грозит… Но мы коммунисты не суеверны, – смеется Зеркалова.

Старик грозит ей пальцем.

– Смотри, дева! Бог накажет тебя!…

В горницу входит облепленный снегом ямщик.

– Вьюга – зги не видать! Буран разыгрался не на шутку. Принимай, Тимофеич, на ночлег.

– Если не побрезгаете чистой горницей, – предлагает Тимофеич.

– Ехать сейчас опасно – решает Анна.

Старик, прощаясь, крестится.

– Благодарю Всевышнему и хозяину! Я пойду.

– Куда ты, в такую непогодь, – спрашивает Тимофеич, – оставайся чай до утра то!?

– Нет, нет… За мной наверно идет погоня, Я слышал лай собак. – произносит старик, открывая дверь. Ветер развевает его седые волосы.

* * *

Мак Рэд и Зеркалова одни в светлице.

– Анна! Какой счастливый случай! Я рад, что я встретил вас – идеальную женщину будущего коммунистического общества. Именно такой я представлял свою избранницу. Я не нашел такой, как вы, на своей родине, – восторженно говорит Мак Рэд.

– Неужели у вас в Америке »нет жены, невесты или любимой девушки?

– Представьте себе, нет. Я видел немало красивых женщин, но, они удивительно бессодержательны, пусты и поэтому никогда не увлекали меня.

– Я не вполне верю мужчинам. Они всегда так говорят, находясь, вдали от дома – кокетливо шутит Зеркалова.

– Видите ли, я человек идеи… Брак и семья в буржуазном обществе строится не по любви. Неравные браки типичны для буржуазного общества. Несчастье супружеских пар ведет за собой взаимную ненависть.

– И вы боялись, чтобы ваша супруга из ненависти не совершила против вас преступления? – игриво улыбаясь спрашивает собеседница.

– Хотя бы…

– Поэтому вы решили ждать до коммунизма, когда семья не будет обузой, ибо воспитанием детей будет заниматься государство?

– Анна! Мы связаны общностью наших идей и душ. Физически мы представляем гармоничную пару… Я прошу вас доверить мне свою судьбу. Согласились бы вы быть моей женой? – страстно спрашивает Мак Рэд.

– О, мистер Мак Рэд! Искренно ли вы это говорите?

– Я говорю голосом моего рассудка и сердца. Отвечайте же, Анна!

– Я тоже люблю вас. Вы энергичный мужчина. Но формальный брак? Это очень сложный вопрос. Вы иностранец, а я не могу покинуть своей родины. Кроме того я не знаю, как на это посмотрит партия?

– Неужели партия может вмешиваться в интимные дела своих членов? – удивлен Мак Рэд.

– Для коммунистов не может быть каких либо интимных дел и тайн перед своей партией.

– Я не знал этого.

– У меня возникла идея! – прижмурив глаза и сверкая ослепительными зубами, заинтриговывающе произносит Зеркалова. На ее щеках появляются обворожительные ямочки, которые волнуют Мак Рэда.

– Какая? – нетерпеливо спрашивает он.

– Слушайте, Дуглас! Я расскажу вам одну короткую историю. Один мой знакомый, по национальности монгол, сумел сделать головокружительную карьеру, поступив в Коммунистический университет народов Востока. Теперь он занимает в Коминтерне ответственнейший пост и руководит делами всех стран с населением родственным монгольской расе. Он более всесилен, чем лхасский Далай-Лама.

– Это интересно… Однако, Анна, поймите, я люблю вас! Люблю!

– Дорогой, Мак! Все это возможно, если вы будете послушным мальчиком. Поступайте учиться в Коммунистический Университет. Через пару лет вы сделаете блестящую карьеру. Вы талантливый организатор и способный писатель-социолог. Только вам на мой взгляд необходимо еще немного подучиться. Штудируйте Марка, Энгельса и в.особенности изучайте новейших марксистов Ленина и Сталина. Изучайте их по первоисточникам. Я научу вас русскому языку и мы вместе будем заниматься…

– О, Анна, вы гениальны и так начитаны! Вы цитируете на память Гегеля, Маркса и Ленина.

– Нам нужны кадры… И когда вы получите заграничную командировку, я с удовольствием буду сопровождать вас. Мне очень хотелось бы посмотреть заграницу.

– Я согласен на все, Анна, лишь бы вы согласились стать моей женой и искренним другом. Мы будем идти рука об руку к конечной нашей цели – коммунизму. Я уже вижу тот прекрасный мир, перестроенный по учению Маркса!

– Дополненному Сталиным, мой милый, – шепчет Анна, приближая свои губы для поцелуя. Мак Рэд страстно целует ее.

– Я вспомнила об одной формальности. Вам необходимо будет принять советское подданство… Членам коммунистической партии нельзя выходить за иностранцев.

– Разве существует специальный закон?

– О, мой милый! Не все пишется в законах, но граждане должны соблюдать известные порядки… Например, советским подданным не запрещено, но и не рекомендуется, вести с заграницей переписку. Религия у нас не запрещена, но некоторые органы интересуются религиозными людьми.

– Я слышу об этом первый раз… Однако, Анна, моя любовь к вам настолько велика, что я согласен на все. Я согласен принять подданство! Скажите, что я должен делать?

– О, это пустая формальность… Вы можете остаться и американским подданным… и получить советский паспорт. Это необходимо лишь для регистрации нашего брака…

– Я готов!

– Сначала нужно написать заявление… Я могу составить хоть сейчас, – предлагает Анна, доставая из сумочки блокнот.

– Где подписать? – нетерпеливо спрашивает Мак Рэд.

– Вот здесь…

После подписи Мак Рэд снова целует Анну, Она освобождаясь из объятий, достает плетенную бутылку и наливает в серебрянные рюмки коньяк.

– Выпьем, Дуглас!

– За очаровательнейшую женщину и друга!

– Большого друга.

Мак Рэд заключает Анну в объятия.

– Романтика севера! – шепчет он, целуя.

– О, Дуглас!

– Дорогая Анна!

20. Атракцион великого факира

– Что здесь происходит? – спрашивает Мак Рэд, рассматривая толпу рабочих, собравшуюся на строительной площадке.

– Очевидно снова какой-то митинг по случаю выпуска нового займа, или их собрали прочесть письмо к вождю, или еще какая-нибудь очередная выдумка… – отвечает Ирина.

– Русские по моим наблюдениям больше митингуют, чем работают, – замечает Де-Форрест.

– Стахановщина! О, Боже, как все это надоело, – шепчет про себя Ирина.

Но инженеры не разделяют взглядов переводчицы, наоборот, они живо интересуются происходящим событием, и напоминают удивленных деревенских парней, впервые попавших на шумную городскую ярмарку с замысловатыми головоломками, каруселями и непонятными аттракционами. Они интересуются речью, произносимой Коробовым с украшенной флагами трибуны.

– Товарищи! Наше пролетарское отечество находится в капиталистическом окружении… Поэтому мы должны поднять производительность труда и побыстрее дать сталь, которая нужна для строительства новых пушек и самолетов… Это нас приблизит к всемирной революции…

– Кто же на кого? – бросает реплику Макар Ильич, приподымая кепи.

– На основе социалистического соревнования и стахановского движения, мы должны делом ответить на призыв нашего любимого и дорогого вождя… Инициатор движения Стаханов покрыт неувядаемой славой и в историю достижений рабочего класса вписана новая, незабываемая страница. Передовые рабочие «Мегаллургостроя» должны ответить делом на призыв рабочих Донбасса и к первому ноября выполнить годовой план строительства.

Наши передовики-стахановцы Бодрющенко и Байбаков первыми ответили на призыв и обязуются ежедневно выполнять три нормы по кладке огнеупорного кирпича. За успешное выполнение своего задания они награждаются передовым красным знаменем строительства. Товарищи Байбаков и Бодрющенко, примите знамя!

Ирина вкратце передает инженерам содержание речи.

Бодрющенко и Байбаков проталкиваются вперед и смущенно берут кумачевый флажек.

Мак Рэд фотографирует торжественный момент.

Гудок объявляет конец обеденного перерыва. Митинг расходится. Захар Кузьмич иронизирует:

– Опять без баланды[7]7
  Тюремная еда.


[Закрыть] остались…

– Молчи! Можно и от митинга быть сытым, – отвечает ему Макар Ильич.

Стахановцы в изорванной и замусоленной спецодежде несут красный флажок и укрепляют его на доменной печи.

Проходящие рабочие бросают иронические реплики.

– Бодрющенко и Байбаков заработали!

– Дурак и красному рад!

– Потише. Не то услышит сексот[8]8
  Секретный сотрудник НКВД.


[Закрыть]… будет тебе за священный красный цвет, – произносит пожилой степенный рабочий.

* * *

С лица стахановца катится пот. Его быстрые движения напоминают потерявшую управление машину. Поймав налету брошенный кирпич, он быстро смазывает раствором и молниеносно кладет один за другим.

– Ну, как, товарищи стахановцы? Работа спорится? Сколько норм выполнили? – спрашивает Коробов.

– Да около грех, товарищ секретарь! – отвечает Бодрющенко.

– Поднажмите, товарищи! До вечера еще нужно четвертую норму дать. Ваши портреты уже заказаны… Если сегодня выполните четыреста процентов – получите всесоюзную известность.

– Поднатужимся, товарищ Коробов!… Только вы нам записочку в закрытый распределитель устроили бы. Штаны купить не мешало бы… исхудились дюже, – и стахановец показывает голое тело, просвечивающее сквозь многочисленные дыры.

– Выполните задание, а уж о штанах я лично позабочусь, Не сдавайте темпы… На вас сейчас обращены взоры всего завода. До свиданья!

– До свиданья, товарищ секретарь!

– Ну, как ты думаешь. Штаны мы теперь купим? – спрашивает Байбаков, глядя вслед уходящему Коробову.

– Обещал пан дать кожух, но только слово его было теплое, – иронически отвечает народной пословицей, флегматичный украинец Бодрющенко.

* * *

– Где здесь домна номер три? – спрашивает бегущий фоторепортер товарищ Кислов.

– Вон там… где красное знамя, – отвечает встречный рабочий.

– Товарищи Бодрющенко и Байбаков! Я по поручению партийного комитета, нашей заводской и центральной печати. Разрешите вас увековечить на фото.

– Что ж… это можно! – отвечает чумазый Бодрющенко, вылезая из отверстия печи. Однако непрезентабельный вид героев социалистического труда не удовлетворяет эстетических требований фоторепортера. Он недовольно бормочет:

– Это совершенно не фотогенично!

Однако фоторепортер долго не раздумывая, применяет испытанное средство и снимает свой пиджак.

– Одевайтесь! – приказывает он Байбакову.

Установив стахановца на фоне высящихся доменных печей, репортер режиссирует:

– Теперь сделайте веселое лицо.

Но на угрюмом и грубом лице Байбакова никак не получается хорошая мина.

– Ну, разве можно так… Неужели вы не можете улыбнуться?

Но для стахановца это оказывается труднее, чем выполнить четыре нормы: его лицо от напряжения становится»кирпично-красным.

– Снимаю. Делайте веселое лицо… Жить стало лучше, жить стало веселей…

Бодрющенко заливается неудержимым саркастическим смехом.

– Прекрасно. Готово. Благодарю вас… Теперь позвольте мой костюм.

Рабочий нехотя снимает костюм репортера.

– Хороший пиджак…

– Видать из экспортного материала!

– Известное дело. Они там ближе к власти… А тут четыре нормы давай… – чешет за ухом Бодрющенко, глядя вслед удаляющемуся репортеру.

– Давай и давай!

* * *

На строительство домны номер три совершает паломничество начальник строительства, иностранные консультанты, Шахматов и Ирина.

– Здравствуйте, товарищи! Ну, как идет футеровка?

– Хорошо, товарищ главный инженер, Третью норму кончаем, – фамильярно отвечает Бодрющенко.

Шахматов взглянув на работу морщится. Проверив по отвесу он видит; что облицовка печи из огнеупорного кирпича совершенно волнистая и обращает внимание Шеболдаева и Мак Рэда.

– Кладка имеет погиб и совершенно не годится… Она грозит аварией всей печи, – заявляет Мак Рэд.

– Разобрать! – приказывает Шеболдаев.

– Да и впрямь нагородили… – соглашается Байбаков, почесывая затылок.

– Что же вы, товарищи стахановцы, погнавшись за

тремя нормами забыли, о качестве? – Укоряет Шахматов.

Шеболдаев прочтя аншлаг возмущается.

– Товарищ Коробов! Бодрющенко и Байбаков – бракоделы! Они испортили драгоценные магнезитовые плитки.

– Не может быть!?

– Только что комиссия экспертов в моем присутствии установила это, – показывает Шеболдаев в сторону трех инженеров.

– Ах, вот что! Комиссия! Вы знаете, что срываете с таким трудом организованное стахановское движение…

– Мы только что были на домне номер три и смотрели их работу в присутствии начальника строительства и иностранных консультантов. Совершенно недопустимая футеровка грозит аварией всей печи и принята быть не может ни в коем случае, – хладнокровно и обстоятельно объясняет Шахматов.

– Ах, так! Мы будем говорить в партийном комитете! – вскрикивает Коробов, обращаясь к Шеболдаеву, одновременно бросая уничтожающий взгляд на Шахматова.

Американские инженеры подойдя к портретам, рассматривают их. Мак Рэд прислушивается к все нарастающему спору между руководством строительства.

– Что за спор? Насколько мы понимаем они разговаривают о рабочих, которые испортили печь… Нет, мы ничего не можем понять… – произносит Мак Рэд.

– И ничего не поймете, – махнув рукой соглашается Ирина.