Текст книги "Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Константин Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Рыцари Эволюции. Том 2.

Глава 1

'Высота, под которой нет основания, – это ещё не высота.

Это падение, которое пока не началось'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Предписание пришло на пятый день после финала, ровно тогда, когда Сэт почти поверил, что про него забыли, и Алиса зачитала его вслух дважды, потому что в первый раз Токей уронил яблоко.

– «Послушнику Сэту Миккону, ни-дану Пути Боли, – повторила домовая система корпуса F7 тем же ровным голосом, каким объявляла отбой, – явиться к шестому часу в северное крыло учебного кольца для зачисления в ускоренный поток подготовки Рыцарей. Личные вещи – по норме курсанта. Проживание – при крыле».

– При крыле, – сказал Токей и поднял яблоко с пола, обтёр о рукав, посмотрел на него и есть не стал. – Это как понимать?

– Так и понимать, что жить он теперь будет там, – отозвалась с подоконника Судзу, не отрываясь от планшета. – Ускоренный поток. Само слово «ускоренный» означает, что дорогу от кромки до кольца и обратно из его суток вычли. Вместе с нами.

Она сказала это так, как говорила всё, то есть как факт, лишённый настроения, но планшет при этом опустила, и Сэт отметил, что читать она перестала.

Собирать оказалось почти нечего, и в этом была своя прелесть: форма без нашивок, накладки Корча с выщербленными кромками, планшет, жетон, оба рыцаря – деревянный, потемневший от лет и чужих ладоней, и мыльный, серый, до сих пор отдающий казённым мылом, но уже укреплённый простеньким влиянием послушника Пути Помощи. Всё имущество человека, который год назад вошёл в Академию последним кю, уместилось в один мешок, и мешок этот даже не потяжелел за год, потому что всё набранное Сэтом за этот год в мешок не укладывалось.

В мешок не легла только одна вещь. Тугой матово-серый рулон малого доспеха – юбилейный приз мастерских, чешуя, которой чаша хлопала громче, чем дану, – Сэт понёс отдельно, на сгибе локтя, как носят то, к чему ещё не привыкли. Слова Судзу ехали с рулоном всю дорогу: такие вещи не дарят, такие вещи как вложения. Защита и мишень в одном свёртке.

Лук просочился в комнату, когда мешок уже был завязан, встал в дверях и некоторое время смотрел так, будто у него на глазах разбирали мебель.

– Это нечестно, – объявил он наконец. – Тебя только-только стало можно показывать людям как доказательство, что у нашего стола сидят чемпионы, и тебя забирают. Кого я теперь буду показывать?

– Судзу, – предложил Сэт.

– Судзу нельзя показывать, Судзу сама кого хочешь покажет. – Лук вздохнул с чувством. – Ты хоть спускайся иногда. По праздникам. На запах ужина.

– Расписание ускоренного потока не предусматривает праздников, – сказала Судзу от окна. – Я смотрела открытую часть. Там вообще многое не предусмотрено из того, что вы считаете обязательным. Сон в том числе.

Юки не сказала ничего, она вообще говорила мало, только подошла, тронула мешок узкой ладонью, точно проверяя, есть ли внутри живое, и посмотрела на Сэта своим безэмоциональным лицом чуть дольше обычного. Что она увидела своим «не глазами», она оставила при себе, и Сэт был ей за это отдельно благодарен. Свою костяную бусину, парную Токеевой, она в это утро не выпускала из кулака – Сэт видел её не глазами: тёплую ровную точку размером с горошину, единственное в комнате, что не суетилось.

Токей проводил его до учебного кольца, хотя никто его не просил, и всю дорогу вертел на шнурке дедову бусину, что означало у него работу мысли куда вернее любых слов.

– Лисса знает? – спросил он наконец.

– Знает со вчера. – Сэт перехватил мешок на другое плечо. – Сказала, что наши рассветы никуда не денутся, а вот я, если начну прощаться, получу по рёбрам, по тем самым, которые ты латал.

– Узнаю её школу. – Токей хмыкнул, но бусину вертеть не перестал. – А что вообще известно про этот поток? Судзу полночи рыла открытую часть и добыла три строчки, а когда Судзу добывает три строчки, это значит, что остальное заперто так, что и подступа нет.

– Известно, что оттуда выходят Рыцарями. Быстрее всех.

– Ага. А сколько туда входит и сколько выходит, нигде не написано, и вот это мне нравится меньше всего, потому что хорошую арифметику люди обычно вывешивают на видном месте. – Он повертел бусину ещё. – Слушай, я ведь не за этим иду. Я спросить хочу, а спрашивать такое глупо, поэтому и тяну.

– Тяни быстрее, кольцо близко.

– Ты ведь понимаешь, что там будет не так, как у нас? – Токей остановился, и Сэту пришлось остановиться тоже. – У нас внизу тебя лечили всем столом. Там стола не будет. Там каждый сам себе стол, сам себе лекарь и сам себе судья, и все смотрят, как ты падаешь, потому что твоё падение освобождает место. Я к тому, что… – он поискал слово и нашёл самое простое: – Ты зови, если что. Бусина у Юки, а у меня просто ноги быстрые. Дойду.

– Погоди. – Сэт остановился сам, потому что обещание без способа его исполнить – пустой звук, а Токей пустого не обещал никогда. – Звать – как? Оттуда, из-за железной двери, через полкольца? Голосом не докричусь, посыльного конструкта мне никто не даст.

– А я всё жду, когда ты спросишь. – Токей вытянул бусину из косы на всю длину шнурка и поднял к свету: костяная горошина, жёлто-серая, отполированная пальцами до тусклого тепла. – Дед их парой резал, из одной кости. У нас в Чёрных Холмах так делали испокон: лекарь берёт цельную кость, режет две половинки, одну носит сам, вторую отдаёт тому, за кем ходит. Кость помнит, что была целым, – так старики говорят. Пока обе тёплые, оба живы, а станет одному невмочь – у второго его половинка охолодеет, и лекарь узнает раньше всякого гонца.

– Это поверье или работает?

– У деда – поверье. – Токей сказал это без обиды, любовно даже. – Я, когда он вплетал её мне в косу на прощание, кивал и не верил ни капли. Он тогда наказал: вторую отдашь тому, за кем станешь ходить. Я год не знал кому. А как у нас появилась Юки, она взяла её со стола – просто взяла, повертеть – и говорит: живая. Кость, говорит, живая и тёплая, через неё видно.

– Видно – что?

– Далеко видно. Её «не глазами» через кость идёт, как звук по воде, – дальше, чем она сама достаёт. Держит свою половинку в ладонях – и чует, где моя и что с тем, кто при ней. Мы проверяли, не думай, Судзу нам целый опыт устроила, с записями. Я как-то засел в лечебном крыле за полночь, никого не предупредив, а Юки внизу сказала Луку: не ждите, он над сложным сидит, вернётся к третьему часу. Минута в минуту, Судзу засекла. Ты в ту пору у воды пропадал да у Ледяного, тебе не до наших опытов было.

– Складно. Только половинки – твоя да её. – Сэт сказал это без насмешки, проверяя устройство, как проверял любое, прежде чем на него опереться. – А при мне кости нет. Меня она как почует?

– А тебя ей и без кости видно. – Токей убрал бусину обратно и глянул уже без улыбки. – Ты сам зрячий, вас таких двое на всю Академию, а свой своего издали видит. Она говорит: ты для её «не глазами» как костёр на ровном поле, это нас, слепых, приходится искать по кости. Бусина ей только в дальности поможет тебя разглядеть. Вот и весь расклад: тебя она увидит, до меня достучатся половинки, а дальше ноги. Я же говорю: дойду.

Сэт посмотрел на шнурок в тёмной косе – не глазами. В костяной горошине стояло ровное слабое тепло: оно никуда не текло и никого не питало, оно просто было, как бывает нагретый за день камень порога. Своё, домашнее, размером с горошину.

– Знаю, что дойдёшь. – Сэт улыбнулся, и улыбка вышла легче, чем он ждал. – Ты уже доходил.

На том и разошлись, без объятий и напутствий, потому что за год они научились главному в дружбе – не превращать её в церемонию.

* * *

Северное крыло пряталось за оружейными складами, там, где учебное кольцо упиралось в старую застройку, и Сэт, год ходивший мимо этих складов на занятия, железной двери без таблички ни разу не замечал, хотя теперь, стоя перед ней, понимал, что она стояла тут всегда. Дверь открылась прежде, чем он поднял руку, и за ней начался коридор, который он сперва прочитал не глазами.

Течения здесь были другими. Внизу, у кромки, токи силы жили пёстро и неровно, дичали к воде, путались в дряхлых конструктах, а тут, за железной дверью, всё натоптанное, стоялое, привычное обрывалось разом, и дальше тянулся камень, по которому сила ходила скупо, редкими глубокими руслами, как вода в старом ущелье. Глазам досталось меньше: голый серый камень без облицовки, кое-где в тёмных, вросших в поры пятнах, про которые не хотелось спрашивать, чем они были до того, как стали пятнами. Под потолком мерцали через два на третий грубые конструкты, и стоял сухой холод, живший здесь, похоже, круглый год, потому что стены выпили его давно и насовсем. Пахло камнем и ничем больше, и после нижнего города, где воздух всегда что-нибудь рассказывал, это молчание само по себе было сообщением.

Коридор вывел в зал, высокий и длинный, точно склад, из которого вынесли всё, кроме пространства. Вдоль дальней стены стояли люди, семеро, и Сэт, подходя, машинально начал читать их так, как привык читать всякий новый зал, – и на втором же человеке понял, что читает не послушников. Русла Ундов у стоявших были глубже всего, что он видел на своём ярусе, ухоженные, широкие, с тем ровным сильным током, какой не нарабатывается за год и не выигрывается на турнире, и на их фоне собственное течение показалось ему вдруг тонким, как ручей рядом с каналами, – выросшим быстро и вширь не успевшим.

Он встал в конец ряда, и никто не повернул головы. Здесь, судя по всему, не знакомились.

Ждать пришлось недолго. Дверь в торце зала открылась, и вошёл человек, которого Сэт сначала услышал шагами, редкими и точными, а потом уже увидел: невысокий, сухой, в простой тёмной форме без знаков, двигавшийся так скупо, будто каждое движение у него было посчитано и лишних не выдавали. Седеющая щетина, лицо в глубоких бороздах, как земля, по которой долго возили тяжёлое. Правая рука в глухой перчатке, и под перчаткой – Сэт увидел это раньше, чем успел решить, хочет ли видеть, – тлел незакрытый след, ровная тёплая нитка от запястья вглубь ладони, которая не гасла и не заживала, а просто была, как бывает шрам, только этот шрам лежал не на коже. Глаза у вошедшего были светлые и спокойные, того особенного спокойствия, которое не обещает доброты, и смотрели они так, будто взвешивали, – без насмешки, без интереса, одним чистым весом. Он прошёл вдоль ряда, остановился посередине и заговорил представляясь:

– Меня зовут мастер Сэки, и ближайший год я буду решать, выйдет ли из вас то, на что вас поставили ваши дома. – Голос у него оказался под стать шагам, сухой и мерный. – Дальше я скажу то, что говорю каждому набору, и повторять не буду. Обычным ходом от вашей ступени до Рыцаря идут десять лет. Вы стоите здесь, потому что вам десяти лет не дали. Кому-то – потому что дом ждёт, кому-то – потому что война не спрашивает, а одному, – он не взглянул на Сэта, и оттого это было слышнее любого взгляда, – потому что так решил турнир. Причины меня не занимают. Меня занимает одно: сюда приходят не с талантом. Сюда приходят с основанием. Талант решает, как быстро вы подниметесь. Основание решает, что от вас останется, когда вы упадёте. Подниматься будете все. Падать – тоже все. Разница между вами обнаружится на второй части.

Он помолчал, давая сказанному лечь, и закончил без перехода:

– На этом курсе не плачут и не жалуются. Жаловаться тут некому: я жалости не различаю, как дальтоник не различает красного. Запомните закон, по которому живёт это крыло, он короткий. Рыцари не плачут. Рыцари стоят. Разминка. Пары по счёту.

Больше ничего: ни списка имён, ни вопросов. Сэт ждал чего угодно, только не того, что самая крутая лестница Академии начнётся так же, как начиналось любое утро в детдоме, – без предисловий.

* * *

Разминку он знал, разминка была общей для всех Путей, и тело пошло по ней само, освобождая голову, а голова, как назло, освободившись, принялась считать. Семеро, с ним восемь, и ни одного знакомого лица, и ни одной формы без родового шитья, кроме его собственной. Пары по счёту составились без слов, и его партнёром оказался рослый парень с течением плотным и гладким, как речной лёд, который отработал свою половину связки чисто, скучно и молча, глядя при этом не на Сэта, а сквозь него, в точку на стене.

На третьем повторе случилось то, чему Сэт не придал значения, и как раз в этом позже пришлось себе признаваться отдельно. Связка заканчивалась переводом на локоть, простым, но с хитрой перекладкой пальцев, которую он всегда делал через паузу, на счёт, потому что пальцы у него ложились туда с началом жизни в Академии, а не с третьего года жизни вообще. Тут паузы не случилось. Кисть перекатилась сама, мягко и коротко, одним взрослым движением, каким закрывают за собой дверь в доме, где прожили жизнь, и перевод лёг так чисто, что партнёр впервые посмотрел не сквозь него.

– Школа Дагри? – спросил он. – Перекладка их. Южная.

– Не знаю такой школы, – честно сказал Сэт.

– Значит, показалось. – Партнёр пожал плечами и вернул взгляд в точку на стене. – У Дагри так старики складывают. Молодых уже не учат, долго ставить.

«Заработался, – подумал Сэт, стряхивая руки. – После турнира тело ещё горячее, вот и всё».

Мысль была удобная, гладкая, она легла сразу и не спорила, и он взял её, как берут поручень, не разглядывая. Где-то глубоко под ней, ниже того места, куда он в разминку заглядывать не собирался, было очень тихо, той особенной тишиной, какая бывает в комнате, где кто-то не спит.

* * *

После разминки Сэки развёл их по площадкам, и началась работа, у которой было скромное имя и нескромная суть: укладка русел Ундов, основа основ, то, с чего начинают учить клановых детей раньше, чем читать. Взять малый ток, провести его по контуру предплечья, уложить в русло ровно, без наплыва у сгиба, снять и повторить, двадцать повторов на каждую руку, а потом контур сложнее.

Сэт слышал про это упражнение, видел его в записях и даже, как ему казалось, понимал его устройство, а вот делать его ему не приходилось почти никогда, потому что его собственная лестница строилась иначе: боль открывала ему течения целиком, зрение показывало, куда бить и где стоять, и ступени брались рывком, через край, там, где клановые шли размеренным шагом. На турнире это выглядело чудом. Здесь, на голой площадке северного крыла, чудес не спрашивали, тут спрашивали двадцатый ровный повтор, и на нём выяснилось простое и оттого особенно обидное: ток у него ложился с наплывом. Раз за разом, на одном и том же сгибе, вставала крохотная волна, которую он видел лучше всех в этом зале, – а снять её умели только тысячи повторов, которых у него не было, и всё его хвалёное зрение годилось лишь на то, чтобы разглядывать собственную неопытность во всех подробностях.

Вокруг те же контуры укладывали так, как дышат. Сосед слева вёл ток и одновременно о чём-то думал своё, судя по лицу – скучное, а девушка через площадку укладывала оба предплечья разом, встречными струями, и струи у неё сходились у локтей с точностью, от которой хотелось отвернуться. Никто не смотрел на Сэта, и в этом не было деликатности, просто он никому не был интересен: здесь его турнир не значил ничего, как не значит для глубокой воды рекорд, поставленный на мелководье.

Он потерял счёт повторам, когда за спиной остановились шаги. Не Сэки – шаги были другие, длиннее и ровнее, с той механической равномерностью, по которой узнают людей, у которых даже походка отлажена. Сэт закончил повтор – с наплывом, разумеется, – и обернулся.

Стоявший перед ним был высок и держался прямо, без напряжения, как держатся вещи, которые прямыми сделали на станке. Правильное лицо, холодно-красивое той выделанной правильностью, какую ставят годами, светлые волосы, забранные коротко и небрежно ровно настолько, насколько небрежность была разрешена. Сэт скользнул по нему тем зрением – и на пол-удара задержался: течение шло мощно и мерно, тяжёлыми ровными тактами, будто внутри человека работал метроном, и на этом безупречном фоне где-то в правом запястье что-то едва слышно вело в сторону, тонкий сбой, о котором сам хозяин, судя по всему, не знал. Глаза, когда Сэт до них дошёл, оказались серые и внимательные, без злобы и без тепла, глаза человека, который сейчас производит замер. Он и произвёл его, договорил про себя какую-то цифру и сказал:

– Наплыв на сгибе. Восьмая доля. Ты видишь его лучше меня и не можешь снять. Любопытно.

– Мы знакомы? – спросил Сэт.

– Теперь да. Рэйдзи Сэндо, – сказал он так, как называют не имя, а величину. – А ты Сэт Миккон, чемпион двухсотого турнира. Я смотрел твои бои. Все.

– И как тебе?

– Честно? – Рэйдзи чуть наклонил голову, и метроном внутри него не сбился ни на такт. – Красиво. Красиво и пусто. Ты дрался лучше всех на том ярусе, тут спорить не о чем. Но ярус был не тот. Турнир меряет, кто выше прыгнул, а этот курс меряет, на чём ты стоишь, и вот тут я скажу тебе то, что тебе следует услышать в первый же день, потому что дальше это будет только дороже. Тебя сюда протащили. Рекомендация, слава, красивая история про приютыша – всё это донесло тебя до той двери. Сам ты сюда не дошёл. Я не говорю, что не дойдёшь никогда, я аккуратен со словами. Я говорю, что пока – не дошёл.

Сказано это было без яда, ровным голосом человека, зачитывающего результат измерения, и именно поэтому возразить оказалось нечем. Будь в словах презрение, Сэт знал бы, что с ним делать, презрением его кормили с детства, и он давно научился превращать его в топливо. Тут топлива не было. Была восьмая доля наплыва на сгибе, двадцать неровных повторов и семь человек вокруг, делавших идеально то, чему его никто никогда не учил.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросил он. – Не похоже, чтобы тебе было до меня дело.

– Дела нет, – согласился Рэйдзи. – Есть порядок. Я не люблю, когда человек падает от того, о чём его не предупредили: это грязное падение, из него ничего не следует. Предупреждённый падает чисто.

– А если не упаду?

– Тогда мне придётся пересмотреть часть исходных данных, – сказал Рэйдзи без тени улыбки, и непонятно было, шутит он или проводит границы допустимого. – Я это делаю редко и не люблю, но умею. – Он уже поворачивался, но у самого поворота головы добавил, не меняя тона: – Наплыв снимается за полгода ежедневной укладки. У тебя, по всему, полугода нет. Занятная задача.

На этом он ушёл к своей площадке и там, не разминаясь, уложил встречные струи по обоим предплечьям с той же скукой в лице, с какой другие моют руки.

Перед самым концом отработки Сэки прошёл вдоль площадок, впервые за день, и возле каждой ронял по короткой фразе, не замедляя шага.

– Левый контур ведёшь на выдохе, значит, в бою поведёшь на страхе, – сказал он рослому. – Переучивай.

– Чисто, – сказал девушке со встречными струями. – Чисто и на пределе. Твой предел мне виден отсюда, а тебе нет, вот этим и займёмся.

– Кладёшь чужой меркой, своей пока нет, – сказал соседу слева. – Дома это, может, и сходило.

Возле площадки Рэйдзи он не остановился вовсе, только скользнул взглядом по уложенным струям, как проверяют то, что не может быть неисправным, и мимо площадки Сэта прошёл так же, не задержавшись и не взглянув, – и Сэт, у которого за год выработалась точная мера чужого внимания, отметил, что молчание бывает разного веса и это молчание весило много.

До конца отработки он сделал ещё сорок повторов. Наплыв стоял на месте, как стоял, – крохотная волна на сгибе, видимая до последней капли и неснимаемая, – и где-то на тридцатом повторе Сэт поймал себя на мысли, от которой стало холоднее, чем от здешнего камня. Весь год он знал, чем был его турнир: доказательством. Тому, кто вошёл сюда последним кю. Тем, кто ставил на его падение. Себе. А тут, на серой площадке, между двадцатым и шестидесятым повтором, доказательство впервые беззвучно треснуло, потому что чемпионство меряло его против таких же, как он, вчерашних послушников, а этот зал мерил его против лестницы в целом, и лестница выходила длиннее, чем показывал турнир. Он гнал эту мысль, и мысль уходила недалеко, садилась рядом и ждала, терпеливая, как всё здешнее.

* * *

Каморки раздавали в сумерках, в узком жилом коридоре за залом, и слово «каморка» оказалось не фигурой речи: койка, табурет, лампа на скобе, крюк для формы, четыре шага в длину, два в ширину. Сэки шёл вдоль дверей и называл номера голосом человека, читающего опись.

– Незримых систем в жилом коридоре нет, – сказал он, дойдя до конца списка. – Совсем. Сны тут снятся все и целиком, привыкайте. Системы есть в зале, и я обязан сообщить вам их порог: они отлавливают лишь смерть. Не всякую. Остальное – ваше.

– А если ночью станет худо? – спросил кто-то в конце коридора, молодо и уже почти жалея, что спросил.

– Станет, – согласился Сэки без выражения. – Худо на этом курсе станет каждому, это единственное, что я вам обещаю твёрдо. На этот случай у двери каждой каморки есть порог. Выйдешь за него в сторону низа – никто не удержит и не осудит, лестниц вниз в Академии больше, чем вверх, и все исправны. – Он обвёл коридор светлыми спокойными глазами. – Дверь крыла не запирается. Запираться здесь не от кого: всё, что может вам навредить, вы приведёте с собой и разместите внутри.

Сосед по коридору, тот самый рослый, с течением как речной лёд, дождался, пока Сэки уйдёт, и сказал вполголоса, ни к кому, в пространство:

– Врёт, что не от кого. На поток смотрят. Всегда смотрели.

– Дома? – спросил второй, поменьше.

– Дома само собой, у домов тут вложения. – Рослый повёл плечом, и лёд его течения на миг пошёл мелкой рябью. – Я не про дома. Дед мой ходил этим крылом, сорок лет назад. Говорил: на тех, кто идёт быстро, смотрят сверху. Я спрашивал – кураторы, что ли? Он смеялся. Выше, говорил, бери. И больше ничего не говорил, а деда моего разговорить было проще, чем заставить замолчать.

– Суеверие, – сказал маленький без уверенности.

– Само собой, суеверие. – Рослый уже взялся за свою дверь. – Только дед мой в суеверия не верил, он верил в статистику. Говорил: за то, что даётся быстро, всегда приходят спросить. Не знал только, кто приходит.

– И что ты со всем этим делаешь?

– Иду быстро, – рослый пожал плечами. – Деваться-то некуда.

Он ушёл к себе, и дверь за ним закрылась тихо, как закрывают, когда не хотят, чтобы слышали, что ты остался один.

Сэт вошёл в свою каморку последним. Поставил мешок на койку, повесил форму на крюк, серый рулон задвинул под койку, усмехнувшись без веселья: место под койкой в его жизни, выходит, не пустовало никогда – раньше книга, теперь чешуя. Зажёг лампу, и лампа высветила на стене над табуретом то же, что и везде тут, – серый камень и вросшее в поры тёмное пятно размером с ладонь, старое, немое. Он достал обоих рыцарей и поставил их на табурет, лицом к койке, деревянного и мыльного, с опущенными мечами, и в четырёх шагах северного крыла разом стало на два человека теплее – на столько, на сколько вообще может согреть человек мыльный и человек деревянный.

Он сел на койку и послушал крыло. Внизу, в F7, вечер звучал: чья-то возня с железом, смех через стену, Алиса, объявляющая отбой персонально Луку, потому что Лук отбоя не признавал. Тут не звучало ничего. Камень поглощал звук так же, как вытягивал тепло, и в этой оплаченной кем-то тишине собственные мысли слышались непривычно громко, все до одной, включая ту, которую он гнал с тридцатого повтора и которая теперь, дождавшись темноты, села напротив, между рыцарями, и заговорила простыми словами. Что если турнир ничего не доказал. Что если он год поднимался по лестнице, приставленной не к той стене, и чемпионство его – высота мелководья, и Рэйдзи с его метрономом прав в каждой из своих аккуратных формулировок, и вся разница между «протащили» и «дошёл» обнаружится тут очень быстро и при всех.

В дверь стукнули один раз, коротко, как ставят точку. Сэки стоял в проёме, не входя, и глухая перчатка на правой руке в свете лампы казалась просто перчаткой.

– Не спишь. Хорошо, короче выйдет. – Он посмотрел на рыцарей на табурете, ничего о них не спросил и, кажется, что-то себе о них отметил. – Скажу тебе то, чего не говорил остальным, остальным это не нужно. Тебя сюда протащили, ты это уже слышал сегодня, и это правда. Но протащили тебя не за красивые глаза: за год ты прошёл то, на что кладут пять, и это тоже правда, я смотрел записи. Через три дня я проверяю основание всему набору. Простые вещи, самые простые, из тех, что ваши соседи делали раньше, чем выучились говорить. Кто провалит – уйдёт вниз тем же вечером, без разговоров, и для семерых из восьми это будет просто плохой день.

– А для меня?

– А для тебя это будет ответ, какая из двух правд тяжелее. – Светлые глаза взвесили его ещё раз, тем же чистым весом, что утром. – У тебя три дня, чтобы положить что-нибудь на ту сторону весов.

– Что кладут на ту сторону за три дня, мастер Сэки?

– Обычно ничего. – Он взялся за дверь рукой в перчатке, и на самом дне его ровного голоса впервые за день шевельнулось что-то, похожее на любопытство. – Но я за двенадцать наборов дважды видел, как туда клали. Оба раза мне было интересно смотреть. Спи.

Дверь закрылась, шаги ушли по коридору, редкие и точные, и стало опять тихо, только лампа потрескивала на скобе, и два рыцаря стояли на табурете с опущенными мечами, глядя на него из своего мыльного и деревянного спокойствия, как глядели из темноты во все худшие его ночи, – а за стеной, за оружейными, за учебным кольцом, ниже по каскаду, лежал город, в котором его до сих пор считали чемпионом.

Три дня.