Текст книги "Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Константин Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Глава 25

«Тебе дали отсрочку, и ты решил, что тебя простили долг. Отсрочка – это когда счёт разрешают носить с собой, и всё время, пока носишь, он увеличивается».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Думать вдвоём начали наутро, а к завтраку думали уже вшестером: Лисса по дороге в столовую сказала три слова Токею, Токей сказал два слова Судзу, а Лук не сказал никому ничего, просто пошёл следом и сел ближе всех.

Разбирались за общим столом, при полном свете, сдвинув миски к дальнему краю. Сэт положил правую руку ладонью вверх, и рука эта, лежавшая между кружкой и раскрытой тетрадью Оки, выглядела до обидного обыкновенной.

– Рассказывай своими словами, – велел Токей. – Я потом прокомментирую.

Сэт рассказал: шов, тёмная нить ровно посередине, фьёр идёт в обход, капля шов не берёт. Про то, как край нити поплыл, он рассказал тоже, заученно коротко, потому что за ночь выучил эти три фразы наизусть и знал, что своими словами собьётся.

– Какой длины? – спросила Судзу.

– От локтя до середины предплечья примерно.

– Примерно я не заношу.

– Тогда померю и скажу точно.

– Померь сегодня.

Токей слушал, держа его запястье, и всё это время смотрел не на руку, а в стену за плечом Сэта остекленевшим взглядом, будто считал в уме что-то длинное.

– Юки. Ты видишь человека изнутри?

– Я вижу края. – Юки подняла голову от миски. – Внутри смотреть не умею.

– А со стороны что видишь?

Юки посмотрела на Сэта тем долгим взглядом, каким досматривала воду у кромки.

– Края у него на месте, – сказала она наконец. – Только он, когда думает про эту руку, дышит, как дышат у кромки. Коротко и резко.

– Это в тревогу или в наблюдение? – Судзу держала палец над чистой строкой.

– В наблюдение. Про тревогу я предупреждаю отдельно, вы знаете.

Токей отпустил запястье, помолчал ещё немного и заговорил, повернувшись наконец к Сэту.

– Скажу без обёртки, вы меня знаете. Зарастать она не собирается. Сверху всё в порядке: швы стоят, русло берёт полную меру, к работе претензий нет, хоть завтра на песок. А под швом она живёт своим ходом. Дышит. Ритм у неё не твой, я сверял дважды.

– Насколько это плохо? – спросил Сэт.

– Это не плохо. Это по-другому. – Токей выдержал его взгляд спокойно. – Такое я видел один раз, в лазарете. Доживает там при кухне старик из мастеровых, ему в ученические годы разорвало унд, и края не сошлись ни тогда, ни за шестьдесят лет после.

– Он живой?

– Живее многих. Ходит, ест, ворчит на поварих. – Токей потянулся за кружкой. – Я его спросил, каково с этим жить. Он ответил, как про погоду: у всякого тела найдётся шов, который до гладкого не зарастёт, и знать надо одно – в какую сторону он открыт.

– А в какую сторону мой?

– Внутрь. Пока внутрь. Наружу ничего не идёт, наружное я бы почувствовал. – Токей поставил кружку. – Осматривать буду через вечер, а не раз в седмицу, как обещал. И приговором это не считай, считай новым распорядком. Распорядки я меняю по ходу дела, у меня их на тебя одного полдюжины.

– Значит, просто живём с новыми вводными, – сказала Лисса, и по голосу её стало понятно, что вопрос она считает закрытым. – Покажи мне место.

Он показал. Лисса положила ладонь поперёк предплечья, поверх нити, и подержала так, ничего не говоря.

– Чувствуешь? – с интересом спросил Оки.

– Ничего я не чувствую, я не лекарь. – Лисса убрала руку. – Я запоминаю, где у него теперь тонко. Чтобы туда не бить и туда никого не допускать.

– Название нужно, – объявил Оки, занеся руку над тетрадью. – В графу.

– Пиши «седьмой шов», – сказала Судзу. – И без красивого. Красивое название через год начнут принимать за диагноз.

– Всё? – спросил Лук, у которого каша стыла с самого начала.

– Всё, – сказал Токей.

– Тогда я ем.

Стол вернулся к завтраку. Сэт посидел ещё немного над собственной рукой, лежавшей между кружкой и тетрадью, и рука эта, за ночь напугавшая его до сухости во рту, теперь была просто рукой – рукой, про которую договорились шестеро.

* * *

Лето наступило в куполе по календарю: Зеркало перевели на длинный летний ход, расписания переписали набело, половину учебных колец закрыли до осени, и с эстакады день за днём пошли гостевые борта.

Разъезд держался порядка старше всех, кто его помнил: клановые тянулись к трапам с дорожными сумками, коридоры пустели и делались гулкими, и купол опять, как каждое лето, тихо пересчитывал, кому есть куда ехать. За столом F7 никто не спросил, кто куда, потому что спрашивать было не о чем: оставались все.

Лето стол разметил в первый же вечер, и разметка заняла меньше времени, чем ужин.

– Слаживание, – объявила Судзу, выкладывая планшет. – Сэки велел, правила позволяют, я расписала. Три утра в седмицу, звеном. Полоса или любая задача. Возражения есть?

– Есть. – Лук поднял ложку. – Требую внести в расписание безделье. Официально, чтобы на меня никто не смотрел вот так, как ты сейчас смотришь.

– «Дни восстановления по назначению лекаря», – не моргнув, произнесла Судзу и занесла. – Два в седмицу. Токей, назначай.

– Назначаю, – сказал Токей.

– Ты страшный человек, – с уважением сказал Лук.

– Я просто знаю, каким словом что записать. Дальше. Токея лазарет забирает на летние смены, подстраиваемся под него. Утра у кромки остаются Юки, это не обсуждается. Оки объявил лето сплошной описью и с рассвета что-то мерит в вестибюле вдвоём с Эйро.

– Эйро согласился? – не поверил Лук.

– Эйро сказал, что нагрузка у него меняется, – сообщил Оки с достоинством. – Это у него означает «да».

– А я? – спросила Лисса.

– А ты бегаешь. Ты и так бегаешь каждое утро, я всего лишь вношу это в лист, чтобы оно было законным.

Так у лета появился распорядок, и держался он, как всё сделанное Судзу, не строгостью, а удобством: в нём было удобно жить.

Весть из долины пришла на пятый день лета обычной почтой, без всякого гонца, и конверт был казённый, серый, без канта: своих цветов долина на Лиссу больше не тратила.

Она прочла у окна, стоя, дважды, потом сложила лист по сгибам и сказала столу тем голосом, каким докладывают чужие новости:

– Суд кончился. При закрытых дверях, как и обещали. Дзёгена вывели из круга старших: «за поручительство, обернувшееся ущербом чести». Назначение ему тоже подобрали – смотритель дальних перевалов. Один, с одним слугой, бессрочно.

– Это ссылка? – спросил Лук.

– У нас это зовут почётным назначением. Почёта там ровно столько, чтобы крыша не текла. Одним словом – перевалы.

– Он старый, – тихо сказал Токей. – Перевалы – это высота и холод. Лекарь при нём будет?

– Слуга обучен. – Лисса разгладила конверт ладонью, и жест вышел слишком ровным. – Долина своих стариков не убивает, Токей. Долина их убирает. Это хуже.

– Писать ему можно? – спросила Судзу.

– Дважды в год, через канцелярию круга, с прочтением. – Лисса достала из-за пазухи второй лист, сложенный вчетверо по строгим долинным сгибам: руки помнили выучку. – Уже написала. Три слова. Больше через их прочтение не пронести, а эти пройдут, придраться не к чему.

Какие это были слова, она не сказала, и никто за столом не спросил.

Вечером Сэт нашёл её на лестнице, на их ступенях. Она сидела, глядя в стену, и губы у неё беззвучно ходили по кругу. Сэт сел рядом и молчал, пока губы не остановились.

– Он мне тогда сказал: держись выбранных крепче крови, – проговорила она в стену. – Я держусь. А его крови держаться теперь не за что, круг вычеркнул, перевалы примут. Свободная я, Сэт. Свободнее в этом куполе нет никого.

Усмешка у неё вышла кривая и не удержалась на лице дольше вдоха.

– Только свободу мою добывала не я. Её добыл старик, которого за это увозят в горы.

Сэт знал это, целый год с этим прожил, и утешать не стал, утешение значило бы здесь меньше молчания. Он сделал то, чему выучился за зиму, то есть просто остался сидеть рядом, плечом к плечу, и через сколько-то вдохов плечо у неё перестало быть каменным.

– Он всегда считал наперёд, – сказала она уже другим голосом, рабочим. – Значит, и перевалы посчитал заранее, и всё равно поручился. Теперь мне остаётся одно.

Она поднялась со ступени одним движением, по-долинному, не помогая себе руками.

– Быть той, за кого он поручился.

С того дня она бегала дальше и злее, каждое утро, вдоль внутреннего обвода купола, по часу и дольше. Сэт выходил смотреть, потому что смотреть ему велел старик на белом песке: «Гляди за ней, огненосец, когда бежит». Теперь Сэт понимал это наставление каждой клеточкой. На длинной прямой у складов Лисса раз за разом чуть запаздывала гасить разгон, на долю, на полдоли, и в этом запаздывании было что-то от гонца, которому некуда доставить весть. Говорить он ей ничего не стал. Его дело было молчаливое: каждое утро без пропусков стоять в конце прямой, там, где разгон полагается гасить. Гасила она его ровно там, где стоял он.

* * *

Мастерские дома Сэндо стояли в верхнем городе, за административным шпилем, в длинном корпусе без единого герба на фасаде и с грузовым шлюзом в торце. Дом, державший касту Разума, вешал гербы там, где жил, а не там, где работал.

Сэт пришёл в начале лета, как условились, с рулоном под мышкой. Вахтёр посмотрел на форму без нашивок и открыл было рот, но из глубины коридора вышел Рэйдзи, и остановил его одним жестом.

– Со мной, – сказал Рэйдзи вахтёру и, не задерживаясь, Сэту: – Идём. Мерят до полудня, после полудня у них литьё.

В цехе пахло разогретой пласталью и озоном, свет стоял ровный и без теней, а поверх ровного шёпота вытяжки изредка тонко звенело. Сэт считал это место тем, другим зрением, и читалось оно странно, течения работников были вышколены все под одну гребёнку. Выглядели они в течении фьёра как механизмы единого сложного устройства, а не как живые люди.

Работал с чешуёй немолодой мастер, у которого руки были в мелких старых ожогах. Он раскатал чешую по столу, прошёл вдоль неё ладонью, не касаясь, и первое, что сказал, было не про работу:

– Год носили?

– Надевал дважды. Оба раза недолго.

– Оно и видно. – Мастер поворошил сегменты у плеча. – Легла на вас криво, потому что вы её не носили. Такие вещи садятся под тело при движении, когда тренируешься. А когда лежат – теряют форму, не подо что им форму принимать, вот и коробятся.

Ладонь его пошла дальше, остановилась над грудиной и там задержалась. Молчал мастер долго, дольше, чем полагается молчать над простой работой.

– А вот это кто делал?

– Что?

– Двойной слой. – Мастер отогнул край и показал. – Здесь у неё сегменты сошлись внахлёст, в два ряда. Мы так не набираем: тяжело и без нужды.

– Она может сама?

– Она перестраивается по хозяину, на то и композит с памятью. – Мастер выпрямился. – По хозяину, юноша. Не по своей воле. Стало быть, у вас тут есть что-то, что она сочла нужным прикрыть двойной защитой.

Сэт не ответил. Отвечать было нечего, а врать при Рэйдзи не имело никакого смысла. Рэйдзи стоял в двух шагах и слушал внимательнее, чем нужно при чужой примерке.

– Подтяну по всему полю, – сказал мастер, теряя к разговору интерес. – Двойное трогать не стану: где вещь легла сама, там она легла правильно. Заберёте через три дня. И носите её, а не храните. Это вам не украшение.

До самого шлюза Рэйдзи шёл молча и заговорил уже у выхода.

– Спрашивать не буду.

– Спасибо.

– Не за что, я не из вежливости. – Он остановился. – Ответ мне не пригодится, а вопрос испортит другое дело. Обмен.

– Чем?

– Не техникой дома: техника не моя, хоть я ею и пользуюсь. Своим. Я покажу тебе, как я рассчитываю стратегию. Как раскладывают чужой метод на доли, как ведут лист на человека, как заранее видят, где он начнёт терять. К этому я пришёл сам, и дом на это прав не имеет.

– А взамен?

– Взамен ты покажешь, как набирают строки без листа. Те три, которые у тебя вышли неправильными, тоже неси. Неправильные полезнее.

– Когда?

– Не сейчас. Осенью нас разведут по ярусам, видеться будем реже, и это к лучшему: обмен второпях выходит неровным. – Рэйдзи протянул руку, что делал в жизни, судя по всему, нечасто. – Первый ход за тобой. Ты позвал на нижние площадки, теперь позвал я, и мы в расчёте.

Пожатие вышло сухое и короткое, ровно на один такт, и рука была правая, та самая, о которой Токей сказал «год запястья», и подавал её Рэйдзи осторожно.

* * *

Дальше пошло лето, и в этом лете завелись мелочи, ни одна из которых поодиночке не тянула даже на запись.

Огонь напомнил о себе на второй седмице, вечером, на рядовой учебной заливке из тех, что Сэт вёл не глядя, сотнями за спиной. Зал стоял пустой, и заливка шла своим ходом, как ходила сотни раз до того вечера. Просто в какой-то доле огонь пошёл вверх, к высокому своду, всей массой разом, и запирать его пришлось в четыре приёма там, где всегда хватало одного.

Он запер. Постоял, слушая себя, и прислушался к залу, а над сводом лежала техническая палуба, на палубе стояла ночь, и ходить там было некому. Но всё равно сердце стучало так, будто сейчас могло произойти что-то непоправимое.

Судзу он доложил тем же вечером, потому что за столом было заведено делиться странным, пока оно свежо.

– Четыре приёма против одного, – повторила она, занося. – Направление?

– Вверх.

– К людям?

– Наверху не было людей. Наверху вообще ничего не было.

– Запишем точнее: наверху не было ничего, что ты видел. – Судзу подняла глаза. – Это разные вещи, и я занесу вторую.

– Осенью, на турнире, случалось то же, – сказал Сэт. – Я тогда не говорил. Решил, что это от полного купола, ведь там было к кому тянуться.

– А теперь тянуться не к кому, и оно всё равно тянется. – Судзу открыла новую графу и назвала её вслух, для порядка: – «Огонь. Самовольные всплески. Направление вверх». – Планшет она закрыла медленнее обычного. – Спасибо, что рассказал про осень. Поздние данные лучше их отсутствия. Но они поздние.

– Знаю.

– Знаешь. Тогда слушай второе. У нас за столом два столбца растут без объяснения: твой огонь и расход Токея. Парные кривые почти всегда чем-то связаны. Чем – я пока не вижу.

В список он в тот вечер вписал слово «отдача» и на нём помедлил. «Отдача. Устал за год. Списываю на усталость». Перепись приняла запись, а сам он до конца ей так и не поверил.

Юки про свои утренние дежурства могла сказать лишь одно слово, «ровно», и столу этого хватало, а в середине лета слово изменилось.

– Тихо, – сказала она за ужином и, не дожидаясь вопроса, пояснила уткнувшись в стол: – У кромки этим летом тихо. Слишком. Так бывает в доме, где перестали ходить.

– А может, просто лето? – предположил Лук с надеждой.

– Может, и лето, – согласилась Юки таким тоном, что надежда Лука скончалась на месте.

Про переписчика доложил Лук, вернувшись с эстакады раньше обычного и заговорив без всякого предисловия.

– По нижнему городу ходил человек. Немолодой, аккуратный, одет под приказчика. Спрашивал про осень: про ночь у воды, кто что видел, кто что слышал.

– Про кого спрашивал? – Судзу уже открывала планшет.

– В том и дело, что ни про кого. Ни одного имени не назвал. Спрашивал про происшествие: была ли ночь, была ли вода, был ли шум. Как переписчик, которому велели заполнить графы.

– Ему что-нибудь сказали?

– Послали. У нас про своих не рассказывают. – Лук сел. – Он не расстроился. Просто записал, что послали.

– Вот это и есть выучка. – Судзу заносила быстро. – Такие сами не ходят, таких посылают. И такие приходят второй раз, им пустые графы сдавать нельзя.

Второй знак пришёл через чайную у третьего шлюза. Хозяйка молча подвинула к Сэту вместе с чаем пластинку, подписанную идеальным почерком. «Слово „огонь“ отработано и зафиксировано. Ищут следующее, ищут уже долго, значит, торопиться некуда ни им, ни нам. Ешь, спи, води звено. Остальное оставь на меня». Сэт прочёл, очистил пластинку чайным паром, как в этой чайной привыкли делать постояльцы. А вечером внёс в свой список одну строку: «Тучи сгущаются. Дождя нет».

Самое же тихое из этого лета сбоем не ощущалось и потому попало в список позже всего.

Раз в седмицу, по уговору, Сэт спрашивал, у того в груди, вслух что-нибудь одно, на свой выбор. Чаще про боль: как держали пороги люди, у которых не было ни лекаря, ни арены, ни лазарета. Ответ приходил умением, а не словом. Наутро рука знала подводку, которой вчера не знала, и Судзу заносила её в столбец со своей обычной точностью, пометкой «получено по уговору». Опаснее оказалось то, чего он не спрашивал: чужая мелкая бережливость встроилась в его собственные движения так глубоко, что перепись перестала её ловить. Он по-стариковски осушал кружку последним глотком, он проверял на двери место для щеколды, которой в каморке отродясь не было, и обе эти мелочи были обжитыми и ничьими. Именно «ничьи» и следовало вписать в столбец, и именно этого он не вносил, потому что мелочей не вносят. Перемирие обернулось соседством, тепло больше не подкрадывалось и не пряталось, оно жило рядом и было слышно, будто сосед, с которым наконец договорились о тишине. Утром на разминке, когда Сэт брал шест, тепло узнавало хват, руку оно не вело, оно именно узнавало. Эти ощущения невозможно отловить просто так. Они ничего не предлагают и не несут никаких идей. Против того, что ломится в дверь, Сэт стоять выучился за этот год, а против своего собственного приёмов нет ни у кого.

* * *

В середине лета, в тот самый день, когда два года назад капсула вошла в посадочный рукав Восточных ворот, Сэт впервые перечитал перепись с начала.

Перечитываний обычно он не делал, поэтому чтение вышло долгим: год лежал в строках плотно и честно, без пропусков, и на странице поздней весны Сэт остановился. «Задаток внесён. Кем из нас – покажет срок» – строка стояла где положено и за минувшую луну не постарела ни на слово. Двумя страницами ниже стояла летняя строка, поставленная в ту ночь, когда он впервые посмотрел на седьмой шов изнутри: «Снаружи не должен никому. Внутри открыт счёт, которого я не открывал».

Он перечитал обе, послушал грудь. Там было тихо и по-соседски ровно, затем дописал третью строку, которую лето выносило само:

«Отсрочка – не прощение. Отсрочка – это когда разрешают пожить рядом».

Тепло в груди на эту строку не отозвалось ничем, и возразить ему, судя по всему, было нечего.

Ночь, которой это лето кончилось для Сэта, пришла обыкновенной, и ни один листок о ней не предупредил.

Он лежал без сна, просто без сна, по-летнему, и смотрел в дальний угол под потолком, в тот самый, куда с весны сама собой уходила усталость, и смотрел долго, дольше, чем смотрят в пустые углы. Угол был как угол: стык двух стен, тень, ничего особенного.

Потом это «ничего» начало меняться.

Не сразу и не резко: линия, где стена сходилась со стеной, задышала на волос, поплыла, перестала настаивать на себе. Зыбь. Всякая зыбь, какую он видел за этот год, жила у кромки купола, по верхам и швам, там, куда давно никто не смотрит, а эта стояла в трёх шагах от койки, в том самом углу, на который он смотрел в упор и подолгу всю весну и всё лето.

Сэт очень медленно перевёл взгляд на потолок, досчитал до пятидесяти, дыша по-токеевски, в девять счетов, и вернул взгляд обратно.

Угол стоял обычный: стык, тень, ничего такого.

У кромки мир истончается там, куда давно никто не смотрит. Это Сэт знал от Юки, слышал у воды и проверил сам с десяток раз. Угол под потолком переворачивал знание с ног на голову: истончаться он начал там, куда смотрели долго, в упор, каждый вечер этой весны и всего этого лета.

До утра Сэт больше не уснул и в угол больше не смотрел.

Утром он занёс это в столбец сам, первым делом. Судзу выслушала, вписала и задала три вопроса по существу: расстояние, сколько длилось, повторялось ли. На четвёртом вопросе она впервые за всё их знакомство запнулась.

– Кромка далеко, и кромка общая, – сказала она наконец. – А это твоя комната. Твой угол.

– Знаю.

– Внесла. – Планшет она закрыла медленнее обычного. – Наблюдение ведём. И смотри в этот угол пореже, ладно? Это не вывод. Это я прошу.

Глава 26

'Первый взнос всегда лёгкий, и вносят его сами, с охотой.

Тяжело становится там, где ты уже привык платить'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Предписание пришло на исходе лета и оказалось первым за весь год казённым распоряжением, которое Сэт читал с удовольствием.

Принёс его дежурный под вечер: тяжёлая тёмная карта в ладонь величиной, холодная с дороги, с гербовым знаком Академии, тлеющим в углу ровной зелёной искрой. Строки поднялись над поверхностью, стоило взять карту в руки, и стояли тем полным казённым языком, каким излагают вещи, рассчитанные на долгое хранение. Курсанту Миккону, сан-дану, надлежало с первого дня осени приступить к рыцарской подготовке в составе заявленного звена. Дальше шёл перечень: допуски, ярусы, номера залов, имена кураторов. Последняя строка стояла отдельно, с отступом, и такой строки Сэт в казённых распоряжениях ещё не встречал: «Состав звена утверждён без изменений».

Стол прочёл предписание по кругу дважды. Карту передавали с осторожностью, с какой берут младенца, и Лук, получивший её последним, изучил со всех сторон, включая обратную, где ничего не было и быть не могло.

– Прочти последнюю ещё раз, – потребовал он. – Вслух.

– «Состав звена утверждён без изменений», – прочла Судзу.

– То есть нас всех. Целиком.

– Шестерых. Поимённо.

– Меня тоже? – Лук ткнул себя в грудь. – Меня в списках последние два года держали, только чтобы кому-то таскать ящики.

– Тебя первым, ты по алфавиту, – сказала Судзу.

Оки уже писал.

– Перенесу к себе целиком, слово в слово, – сообщил он. – А строку про состав вынесу закладкой. Подпишу «хранить».

– Ты всё подписываешь «хранить».

– Не всё. – Оки обиделся. – Я в прошлую луну три страницы вымарал.

– Какие?

– Расписание дежурств за позапрошлый месяц. Оно устарело.

– Оно и в прошлом году устарело, а ты его два раза переписывал.

– Переписывал, – с достоинством согласился Оки. – Потому и вымарал со знанием дела.

Токей забрал у Лука карту, прочёл сам, положил на стол и накрыл ладонью, отчего строки погасли.

– Кураторов там четверо, – сказал он. – Из четверых один лекарь.

– Это хорошо или плохо? – спросила Судзу.

– Это значит, что нас начнут ломать всерьёз и чинить тоже всерьёз. – Токей убрал руку. – Ставлю, что первая осенняя седмица кончится у меня в лазарете полным составом.

– Не ставь, – сказала Юки.

– Почему?

– Потому что ты точно победишь.

Смеялись до колокола, и смех длился и длился, плавно перетекая в дружескую беседу. Токей выставил на стол банку с чем-то тёмным, ярко пахучим, но вкусным, хоть и не признался, откуда она у него. Юки к концу вечера произнесла три слова, чем удивила даже Лука. Сэт разносил кружки и ловил себя на том, что запоминает этот вечер весь, до мелочей. Будто запасался хорошим наперёд, зная, что хорошее выдаётся не каждый год в таких количествах.

Сэки нашёл его назавтра сам, у входа в сушильню, по дороге с рассветной тренировки.

– Читал?

– Читал. Последнюю строку – четыре раза.

– Правильную ты выбрал команду. – Сэки смотрел мимо него, во двор, где младший поток разбирал утренние связки. – За неё в кураторской просидели двое суток. Порядок велел разбавить звено клановыми, для обмена опытом.

– И чем кончилось?

– Тем, что кто-то выложил на стол сводку по проводке. Сухая запись распорядителя: звено без единого дома, исход чистый, груз без трещин. – Наставник качнул головой. – Спорить с записью они не умеют, записи – кровь порядка. Запомни это, курсант, он тебе ещё пригодится: слова забываются, записи остаются что бы ни случилось.

– А кто её выложил?

– Распорядитель проводки. Не из любви к тебе, просто у него годовой отчёт, и звено с чистым исходом там на значимом месте. Не каждый год такое увидишь. – Сэки повёл плечом. – Половина того, что тебе в жизни поможет, будет сделана людьми, которым до тебя нет дела.

– Значит вы за меня тоже замолвили словечко?

– Моё слово там значит не так уж много. – Сэки уже отходил и договорил, не оборачиваясь: – Новых кураторов не бойся, но и не очаровывайся. Рыцарская подготовка проходит совсем иначе, я предупредил. Первую осень смотри и записывай. Это ты умеешь.

Вечером того же дня Сэт закрыл годовую перепись.

Он не собирался её закрывать: просто разблокировал пластину, чтобы внести расписание осени, увидел, сколько на ней осталось места, и понял, что этому вечеру положено быть последним. Год уместился в одну пластину, от первой записи «Поток. Прибыл. Держусь» до вчерашней. Он посидел над остатком, перебрал всё, что хотел вписать в итоги. Ступень, звено, седьмой шов, угол под потолком, уговор, и не стал вносить ничего из этого: всё оно уже было здесь, каждое на своём месте, а повторять записанное значило бы марать оформление.

Вместо итога легла одна строка: «Год принят. Осень. Стартуем новый курс».

Пластина приняла её и погасла, и Сэт задвинул кромку, чем перепись и закрывалась. Дописать в закрытую нельзя, можно только читать. Новую он положил рядом, пустую, и переставил в её паз из старой единственную закладку, узкую полоску серого пластиката без печати, с девятью словами и буквой «О». Некоторые вещи полагалось носить из года в год.

* * *

На каскад они сходили в предпоследний день лета, всем звеном.

Старшая арена стояла пустая и гулкая, по-летнему, и белый песок её прибрали к осени, нетоптаный, свежий, ровный до самых бортов. У входа на каскад висела тёмная доска записей, и на ней, среди строк, выбитых казённым шрифтом, стояло чистое время Сэндо – напротив имени и даты, напротив слова «подтверждено».

Сэт долго смотрел на эту строку. Зимой это время шокировало весь купол, ошеломляя новым рекордом, а теперь висело просто записью, взятой по праву.

– Ну хоть шагами пройди, – предложил Лук с надеждой. – Для истории.

– Не сегодня.

– Почему?

– Потому что я пока не знаю, хочу ли здесь что-то оставить. – Сэт тронул доску ладонью у пустого места и убрал руку. – Приду, когда буду знать.

– Внесено, – сказала Судзу.

– Ты серьёзно или ты шутишь? – не понял Лук.

Планшет был открыт.

– А сколько там? – Оки задрал голову к верхней строке. – Ну, до времени Сэндо. Сколько надо сделать?

– Много, – сказал Токей.

– А точнее?

– Точнее скажу зимой, когда посмотрю на его запястье после осени.

– Токей, ты умеешь испортить любой момент.

– Умею. Меня этому обучали. Долго и тщательно.

Лисса задержалась у доски дольше всех. Она читала строки сверху вниз, медленно, и Сэт понял, что читает она их так, как читают родословную. Записи висели здесь по сто лет, а среди верхних стояли имена её дома, долинные, времён высокой Эвалы.

– Хорошее место, – сказала она наконец и отвернулась. – Честное. Сюда нельзя вписаться кровью, только новым рекордом времени. Единственная доска в куполе, где моё отречение ничего не значит.

– Ты клановое имя видишь? – спросил Оки, который на всякий случай уже переписывал верхние строки.

– Вижу. Три раза они брали рекорды. – Она пожала плечом. – Пусть висят. Я себе тоже сделаю отдельно.

Она глянула на пустое место рядом со строкой Сэндо и добавила буднично, как вносят в расписание:

– Зимой вернёмся. Обещаю обоим, доске и тебе.

* * *

Рэйдзи уезжал в числе последних: дом забирал своих на осенний сбор.

Перед отъездом он передал через Эйро три строки без обращения: «Осенью нас разведут по ярусам, видеться будем реже. Обмен в силе. Первый ход жду от тебя». Сэт ответил двумя: «Принято. Приду как буду готов». Больше между ними за лето не прозвучало ничего, и обоих это, судя по всему, устраивало, у хорошей задачи, оставленной открытой, есть собственное расписание.

Джеймс объявился в последнюю седмицу, по-своему. Хозяйка чайной у третьего шлюза встретила Сэта на рынке и молча кивнула на знакомую дверь.

Дальний стол, две чашки по кромке, отвар разлит до его прихода. Джеймс сидел ожидая передать новость, которая не влезла в сообщение.

– Начну с дела, чайник у нас короткий. Завтра дом увозит меня на осенний смотр верфей, вернусь к середине осени. – Он поправил и без того идеально стоявшую чашку. – Четвёртая причина сформулировалась. Рассказываю тебе первым, как обещал.

– Слушаю.

– Вышло короче, чем я рассчитывал, и меня это в ней настораживает, коротких формул у меня прежде не было. – Джеймс поднял глаза, и торговой прокладки в них не было. – Мир, в котором ты растёшь, интереснее того, в котором растят меня. Всё, конец формулы.

– Это причина?

– Это единственная причина, которая не про пользу. Три первые были про пользу, я их тебе называл. – Он покрутил чашку, затем очнулся и оставил её в покое. – Дом учил меня выбирать то, что даёт выгоду. Оказалось, я хочу выбирать интересные мне дела, без оглядки на пользу, и выяснилось это, заметь, на тебе. Отдельная запись в твою графу.

– У тебя на меня есть графа?

– На тебя у меня уже заведено три списка. – Джеймс поднялся, оставив чай недопитым, по обыкновению. – Звено твоё утвердили без изменений, я читал распоряжение. Правильное распоряжение. Осенью сверим, у кого что выросло за осмотр.

У двери он задержался на полвдоха, что по его мерке было долго.

– И последнее, если тебе не доложили. Переписчик из нижнего города сдал пустые графы. Заказчик недоволен.

– Это плохо?

– Не просто плохо. Это повод для паники. – Джеймс усмехнулся уголком рта. – Недовольный заказчик щедрее довольного. Жди зимой второго переписчика, посерьёзнее.

Вышел он в рыночный гул, по обыкновению скрывая свою принадлежность клану.

* * *

Знак был за три вечера до осени, но Сэт его не заметив пропустил.

Вечер стоял обычный, разъездной. Последние гостевые борта уходили с эстакады, купол готовился к учебному году, и Сэт поднялся на верхнюю смотровую без дела, просто послушать, как большой дом собирается жить дальше. Отсюда Академия лежала вся: ярусы, дворы, тёмная лента Эвалы за прозрачной стеной, дежурная синева, проступавшая в кольцах по мере того, как гас день. Зеркало всходило над западным сегментом, ровное и надёжное, и по куполу от него шёл длинный спокойный свет. Внизу дышала Академия, тише обычного, ещё не разогнавшись после каникул. Наверху, за переплётами, стояла обыкновенная марсианская ночь со звёздами, которых он за год выучился не замечать, потому что звёзды были всегда, а времени смотреть не было никогда.

Зрение в тот вечер работало чисто, отдохнувшее за лето, оно брало зыбь у дальних швов без всякого усилия, фоном, вторым слухом. Сэт стоял, смотрел вверх сквозь переплёт и думал о расписании первой осенней седмицы.

На середине этой скучной мысли ночь над куполом посмотрела на него.

Смотрели не звёзды, на звёзды он глядел сам, и они остались тем, чем были, далёким дежурным светом. Не Зеркало. Зеркало шло своим ходом, расписанное на век вперёд. Посмотрела сама ночь, вся её толща от границы света Зеркала до беззвучной глубины далёкого космоса, и посмотрела не глазами, а объёмом, как смотрит на пловца открытая вода.