Текст книги "Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Константин Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 22 страниц)

Длилось это меньше доли, короче, чем нужно, чтобы испугаться. Вниманию хватило одного вдоха. Оно прошло сквозь высоту своим курсом и по своим делам, большое и размеренное, задело краем и миновало. Высота опустела. Ночь снова сделалась бескрайней, пустой глубиной космоса.

Зрение он проверял трижды, по всей форме, и все три раза получил одно и то же. Швы купола стояли без зыби, истончений не было нигде, кромка молчала.

Он постоял, поискал в себе след касания, на ощупь, ища в темноте место пробоя. Пробоя не было.

«Год смотрел не останавливаясь, без перерывов, вот и мерещится, – подвёл он итог уже у лестницы. – Юки твердит: глазам нужен выходной. Будем считать, что перерыв назначен».

Списывать он за этот год научился ловко, и десяток странностей помельче ушли тем же путём, без следа и без последствий. К середине спуска место ночного касания заняло расписание. Внизу были стол, завтрашняя игра и осень. С поворота Сэт оглянулся: площадка как площадка, переплёт как переплёт, звёзды обычные, как на пересчёт мигают своим долетающим светом. Остаток лестницы он сбежал через две ступени.

Вечер не обманул: вкусный ужин, чай, столбцы и великий спор Лука с Оки о том, как правильно называть завтрашнюю затею – «водный круг» или «заседание в водной юрисдикции». Про смотровую Сэт не сказал ни слова. Рассказывать было нечего, зрение сказало «пусто», а пустоту в столбцы не записывают. Уже засыпая, он отметил про себя, что впервые за год не донёс в перепись что-то сознательно и со спокойной душой, и что спокойная душа в этом деле самое странное.

Наверху, над куполом, над Зеркалом, над ночью, кое-что осталось там, где и было. Оно было там задолго до площадки, до купола и до звёзд в человеческом их исчислении, и терпение его не имело ничего общего с терпением вещей, у которых есть срок.

* * *

Далеко от купола, так далеко, что слово «далеко» переставало означать расстояние, велась запись.

Велась она давно, до создания купола, до Академии, до самого счёта, которым люди мерили свои поколения. Ни знака, ни носителя, ни слов запись не знала. Слова были ей малы, как мала ребёнку наука предка. Но если бы её всё-таки понадобилось переложить в человеческое, бедное, годное разве что на перевод, вышло бы примерно так.

Письмо шло двести семнадцать лет и дошло.

Отправитель разделил его, умирая, на шесть долей. Пять долей истрачены впустую, так значилось в записи до недавнего срока. Внесена поправка: впустую не расходуется ничто, пять долей были дорогой. Шестая нашла адресата.

Адресат вскрыл письмо, не читая. Письма этого рода не читают, ими становятся. Становление идёт. Наблюдаем.

Носитель прошёл вторую меру. Основание собственное, подтверждено. Зрение собственное, подтверждено у воды. Граница с вложенным держится, и способ удержания прецедента в записи не имеет: ни сила, ни изгнание, ни слияние. Достигнут договор. Отмечено особо как аномалия.

Расход идёт исправно и без напоминаний. Прежним пятерым напоминали. Этот вносит сам, по первому слову, и в этом вся разница.

Пять раз мы смотрели, как они падают. Падение изучено и за бесперспективностью закрыто.

Шестой растёт иначе. Рост не изучен.

Сроки не назначаются. В записях такого рода сроки назначает само становление: зерно не спрашивают, когда всходить, у зерна спрашивают, взошло ли. Это взошло.

Мерок не будет. К растущему мерки не применяются: рост либо останавливается сам, либо доходит. Пять прежних остановились сами.

Счёт не закрыт. Счета этого рода закрываются одним из двух слов, всегда одним из двух, и которое ляжет теперь, не дано знать даже ведущему запись. Счетов с неизвестным исходом запись не вела двести семнадцать лет. Ведёт первый. Учтено отдельной строкой.

Наблюдаем.

А внизу, под смотровой, в глубине архивного крыла, куда летом не заглядывал даже дежурный обход, сидел в темноте усталый человек, и света ему не требовалось.

Лето профессора Синкая прошло в описях, старых, ещё довоенных, старше самой Академии: тусклые ведомственные пластины, чьё назначение исчерпывается хранением, читать их умеют полтора человека в куполе, и оба сидят в этом крыле. Двадцатый год он искал в них одно: следы прежних пяти. Тех, кто набирал ступени быстрее, чем отпущено человеку. Тех, чьи дела обрываются посреди строчки, как разговор при вошедшем. Тех, чьи имена вытравлены с таким усердием, что по усердию их теперь только и можно найти. Чистка такого качества сама себе подпись.

Этим летом случился улов, четвёртый за все годы поиска. Обломок ведомственной пластины двухвековой давности, три строки, вытравленное имя и сбоку, поперёк стандартного набора, процарапанные чужой рукой три слова – «мера не удержала». Резали остриём, наспех и глубоко, будто человек знал, что записи почистят, а царапину сводить никто не станет. Четвёртый обрыв встал в ряд к трём прежним, и рисунок, который Синкай собирал двадцать лет, сделался на долю отчётливее и ровно на ту же долю темнее.

Свет ему был не нужен: то, что лежало перед ним на столе, он выучил на ощупь. Книга в тёмном переплёте со спиралью. Отданная, но всё-таки не ушедшая. Весь год он чувствовал её через пол-Академии, и весь год она была тиха.

Этим летом тишина её изменилась.

Книга не звала и не рвалась, звать ей стало незачем. То, к чему она звала весь год, начало происходить само, на другом конце Академии, без её участия и по её замыслу разом. Она ждала как ждёт инструмент, услышавший, что мастер в соседней комнате взялся за работу, не торопя, не подавая голоса, всей выделанной за два века готовностью.

Ладонь Синкая висела над спиралью, не касаясь. За двадцать архивных лет он изучил здешнюю тишину во всех её проявлениях: пыль, стеллажи, давящая глубина, бесконечные поиски недостающей пластины. Нынешней в его коллекции не значилось. Эта была терпеливой и согретой, тишиной ожидания, и она пугала его сильнее всего собрания разом, сильнее даже зова.

– Растёшь, – выговорил он в темноту, сам не зная, к кому обращается: к мальчику через пол-Академии, к книге под рукой или к тому единственному, кто успел побыть и мальчиком, и книгой. – Ну и расти. Пятерых эта лестница сбросила. Поглядим, куда она выведет того, кто идёт наверх.

Год назад, в пустом зале двухсотого турнира, он выговорил вслух: письмо длиной в два века дошло. За лето, над обломками ведомостей и вытравленными именами, формулировку нужно было поправить, и он внёс правку, без слов, пометкой на полях собственной памяти. «Дошло» – мало. Письму начали писать ответ. Руку отвечающего он узнавал через пол-Академии без оглядки, и рука эта от луны к луне делалась увереннее.

Он опустил ладонь на спираль и накрыл её всей пятернёй, и темнота в архивном крыле стала полной.

* * *

Прощальный вечер лета отвели под то, подо что отводили в этом корпусе всё значимое, то есть под общий стол.

Летние столбцы Судзу закрывала вслух, при полном составе, и вышло это без единого лишнего слова и без единого пропущенного.

– Слаживание: двенадцать задач, закрыты все. Язык звена: двадцать шесть команд, в работе все. Растворение: держится в берегах с первого летнего дня по нынешний, лучший отрезок за год. Огонь: две подачи без приказа, обе вверх, обе заперты, закономерность не выведена. Расход Токея: прибавил, владелец столбца комментирует по-прежнему, вопрос держим открытым. Углы, – тут она отмерила паузу ровно в один такт, запись одна, повторов нет, наблюдение продолжаем. Итог по лету: жить можно. Проверка осенью.

– Требую тост. – Лук поднял кружку с чаем. – За «жить можно»! Честнее оценки этот купол не выдавал.

– За «проверку осенью», – поправил Токей. – Из двух она всё же вернее.

– Ты лекарь или зануда?

– Я лекарь. Зануда прилагается в комплекте.

– Судзу, а «жить можно» – это официальная оценка? – спросил Оки, уже занося. – Мне её как записать: вывод или мнение?

– Вывод.

– По какому основанию?

– По тому, что все шестеро сидят за столом и все шестеро дышат. – Судзу закрыла планшет. – Год назад я такого вывода вывести не могла.

Пили за обе, по очереди и с чувством. Оки занёс в тетрадь обе, приписав от себя: «мнения разделились, тетрадь солидарна с лекарем». Юки дождалась, пока гул успокоится до тишины, и выдала поверх этой тишины четыре слова:

– Хорошее было лето. Спасибо.

Стол, у которого каждое её слово было на учёте, стих на целый вдох и только потом загудел дальше.

Засиделись дотемна, дольше всех летних вечеров. Сэт уходил последним, по привычке присматривая за всеми, и, гася свет в общей комнате, оглянулся от двери: стол, лавки, таблица Судзу на стене, заметки Оки на полке, шесть кружек сушатся кверху дном. Год назад он вошёл сюда чужим и первым делом сосчитал выходы. Теперь он гасил здесь свет последним, повседневным движением, и в этом движении помещалось всё, что он выиграл за год и чего не внести ни в одну опись.

* * *

Рассвет последнего летнего дня принадлежал людям, и больше никому.

Так вышло по всем правилам сразу. Записи, которые ведутся за пределами расстояний, рассветами не интересуются. Книги в тёмных переплётах к воде не ходят. То, что умеет ждать дольше всех, именно этим и занято. У рассветов другое назначение. Они принадлежат тем, кто просыпается раньше других, и этим конкретным рассветом живые распорядились наилучшим из известных способов.

В нижний зал у воды пришли все шестеро, до рассвета, с завтраком, по расписанию, которое Судзу честно озаглавила «восстановительное занятие», хотя в корзине Токея лежали лепёшки, а Лук нёс под мышкой предмет, подозрительно похожий на мяч. Шли тихими коридорами, единым шагом, той общей походкой, что завелась у звена ещё весной, и редкие дежурные провожали их взглядом без вопросов: седьмой стол шёл к воде, у седьмого стола так заведено, купол привык.

Серый песок помнил их босые следы всё лето. Вода стояла тихая, домашняя, старые системы гудели свою вековую ноту, которая уже сделалась для Сэта звуком дома.

Завтракали на песке. Лепёшки Токей пёк сам, на лазаретной кухне, выторговав такое право у поварихи за какую-то лекарскую услугу, и разошлись они на первом же круге.

– Год скрывал, – сказал Лук с набитым ртом. – Оки, запиши, лекарь целый год скрывал от стола талант.

– Не скрывал. Просто повода не было. – Токей отряхнул руки. – Печь без повода – переводить муку.

– А сегодня повод есть?

– Сегодня да.

– Какой?

– Хороший.

– Токей, я тебя очень уважаю, но это не ответ, – сказал Лук.

– Ответ. Просто короткий.

– Оки, запиши: лекарь отказался пояснить повод.

– Уже, – отозвался Оки, не поднимая головы. – Записал в графу «мотивы, не подлежащие выяснению». У меня там третья запись за год, и все три твои, Токей.

Больше из лекаря не вытянули ни слова, и стол согласился, что повод действительно исчерпывающий.

Перед игрой Лук встал, откашлялся и потребовал примету, «ту самую, рабочую, а то не считается». Встали все шестеро, кругом, по колено в воде, и связка прошла по кругу одним тактом, от первой кисти до общего сброса. Потом Лук испортил торжественность, добавив от себя пятое движение, победный взмах, и примета утонула в хохоте, что, по общему мнению, только прибавило ей силы.

Играли до первого колокола, и игра оказалась из тех, какие случаются сами. Мяч нужно было держать в воздухе всем кругом, а счёт вёлся общий, на всех, и правило это Лук клялся, что взял с эстакады, где так разминаются грузчики. Через двадцать тактов выяснилось главное её достоинство: проигравших в ней не было, был только общий счёт, который хотелось продлить. Судзу, взявшаяся судить, довольно скоро бросила это дело и встала в круг. Считать вслух и бить по мячу оказалось можно и совместить, а её отсчёт держал круг не хуже, чем держал проводку. Правил у игры имелось два, оба сочинил Лук, оба сам же и нарушил на первых тактах и был публично судим по всей строгости выдуманного порядка. С занесением, с особым мнением Оки и с оправдательным приговором, потому что судья не смогла договорить обвинение от смеха.

– Судзу, ты считаешь или ты играешь? – крикнул Лук через круг.

– Одновременно.

– Так нечестно!

– Честно. Я предупредила в начале.

– Ты предупредила, что судишь!

– Я предупредила, что считаю. Судить я перестала на девятом такте, о чём объявила вслух, а ты в это время лежал в воде.

Токей плавал вдоль берега степенно, как ни в чём не бывало. И с берега было видно, как сходит с него лето, проведённое в лазарете. Юки сидела на мелководье, у самой границы воды и песка, и вода вокруг неё стояла ровнее, чем всюду.

– Тихо у кромки? – спросил Сэт, проходя мимо с мячом.

– Сегодня просто тихо. – Юки провела ладонью по воде. – По-хорошему тихо. Бывает, оказывается, и так. Я записала.

Оки не купался, Оки описывал всё вокруг. К середине утра его заметки пополнились схемой игры, реестром нарушений, особым мнением и зарисовкой мяча, а сам он объявил происходящее первым заседанием стола в речной акватории и остался формулировкой чрезвычайно доволен.

– Сэт! – окликнула с воды Лисса. – Ты стоишь.

– Я смотрю.

– Ты весь год смотрел. Иди в воду.

Лисса выплыла на глубину, легла на спину и лежала долго, глядя вверх, туда, где сквозь переплёты купола уже занимался рассвет. Потом одним движением встала в воде и нашла глазами Сэта.

– Иди сюда. Тут хорошо стоять. Дна нет, а стоять можно.

Сэт пришёл. Дна действительно не было, и стоять действительно было можно, за счёт воды, дыхания, и держась друг за друга. Они стояли на глубине, двое без дома, выбравшие, кого держаться, и купол над ними готовился к осени, а где-то в этом куполе лежало предписание с самой лучшей строчкой года. И звено завтракало на берегу, утверждённое без изменений.

– Смотри, как вышло, – сказала Лисса, глядя вверх. – Два года назад у нас на двоих было два дома: твой приют да моя долина, и оба не наши. Теперь на двоих ни одного.

– И что ты про это скажешь?

– Стоя там, где нет дна? – Она усмехнулась. – Что твёрже я не стояла никогда.

– Это как понимать?

– Буквально. – Она перевела на него взгляд, и в глазах у неё было утро. – Дом – это не куда возвращаются, сирота. Это кто тормозит тебя в конце прямой.

– Проверяла?

– Всё лето, каждое утро. Выборка достаточная – так у вас с Судзу говорят?

– Так говорят.

– Ну вот. У меня по этому вопросу выборка достаточная. – Она помолчала. – А ты о чём сейчас думаешь?

Сэт прислушался к себе и ответил чистую правду:

– Ни о чём. Первый раз за год ни о чём. Просто стою и наслаждаюсь.

– Долго же ты учился.

Она улыбнулась и толкнула его в плечо, и он ушёл под воду, а когда он, смеясь вынырнул, оказалось, что достать её уже не может.

С берега заорал Лук: «Сэт! Лови!» – и тело отозвалось раньше мысли: разворот от бедра, свой, всем корпусом. Мяч он поймал у самой воды, под общий рёв, и рёв этот, пять голосов, один звонче другого, был лучшим из всего, что купол сказал ему за год.

В груди стояло тепло, своё пополам с чужим, по договору, и чужая доля вела себя тише некуда: у воды, среди игры и голосов, ей, похоже, тоже было хорошо. Тем осторожным «хорошо» двухсотлетней выдержки, какое бывает у гостя, которого впервые за долгий век посадили за общий стол. Седьмой шов молчал. Пустой угол остался далеко в каморке и был там просто углом. Вторая половина ждала где-то там, и Сэт знал, что ждёт, и знал, что однажды её предъявят. Знание это жило в нём теперь постоянно, как в моряке знание о глубине под килем, не мешая ходить по палубе.

Но это всё было потом потом. Всё тяжёлое на свете было потом, и впервые за год «потом» не пыталось наступить неожиданно. Тяжёлое, как выяснилось этим утром, тоже умеет ждать своей очереди, если «сейчас» занято по-настоящему.

А сейчас было утро, бездонная вода, мяч в руках, Лисса в трёх гребках, стол на берегу и один счастливый человек посреди всего этого.

Где-то наверху, за переплётами, стояло утро. Где-то дальше утра стояло то, что умеет ждать. Где-то в архивном крыле лежала под ладонью старика книга и слушала, как работает мастер.

Сэт размахнулся и послал мяч на берег, высоко, с запасом, своим броском, и берег с воплями кинулся ловить, и первый колокол осени, ударивший в эту самую минуту, потонул в их голосах, как тонет всё казённое во всём живом.

Благодарю всех читателей, которые дочитали до конца второй книги.

Переходите на следующую часть, история продолжается /reader/627519.