Текст книги "Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Константин Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Силу он привык мерить по-приютски, сильный тот, кому никто не нужен. Мерка была самодельная, из первого его кодекса, и служила без единого сбоя: он вёл её зарубками роста на дверном косяке. Сегодняшняя галерея эту мерку не опровергла. Она сделала с ней то, что делает время с косяком. Последняя зарубка осталась на месте, верная до крохи, просто макушка прошла выше, и мерить дальше стало нечем.

То, что работало на проводке, не было суммой шестерых послушников. Сумму он считать умел и сосчитал бы заранее. Это держалось иначе, как трос Лука между скобами: натяжением. Каждая скоба порознь держала немного, а натянутое между ними держало груз, которого все шестеро не подняли бы, встань они рядом и просто приложив силы.

Свой список он открыл поздно, когда корпус уже спал, и первую строку вывел даже не думая, как главный итог своего дня: «Проводка пройдена чисто. Силой ось не меряется. Ось стоит там, где сложились пятеро».

Вторую строку он писать не собирался. Она написалась сама, раньше, чем он успел решить, и встала под первой: «Одному стоять тяжелее. Ручаюсь сегодняшним днём».

Светильник он накрыл ладонью и, засыпая, поймал тем местом внутри, которое зима научила его слушать, как тепло в груди прошло по очереди четыре старых движения и затихло.

Кисть, разворот, вторая кисть, сброс.

Глава 24

«Поток можно догнать, он состоит из людей, а люди устают. Течение догнать нельзя – в него входят и однажды замечают, что берега за спиной уже нет».

Окабэ Киичи

Поток закрывали в том же зале северного крыла, где осенью открывали, и за целый год здесь переменилась одна вещь. Разметка на полу вытерлась до бетона двумя дорожками, от двери к площадкам и от площадок к жёлобам. Утренний свет шёл сквозь высокие окна ровно и без блеска, потому что северная сторона солнца не знала, и в этом свете зал выглядел старше, чем был.

Осенью в нём стояли двадцать два человека. Сейчас в строю стояло пятнадцать, и куда девались семеро, никто не разъяснял, поток ежедневно видел каждого человека, который не справлялся, кто безнадёжно отставал.

Сэки вышел к строю с одним листом в руках.

– Читаю итог, – сказал он. – Добавлять к нему я ничего не стану. Я добавлял для этих итогов весь год.

Он читал по алфавиту домов, сухо, по три слова на человека: имя, ступень, решение. «Прошёл» звучало чаще, чем «переведён», «переведён» – чаще, чем «отчислен», и строй принимал каждое слово молча, потому что все эти слова отболели заранее, задолго до бумаги.

– Сэндо. Сан-дан. Прошёл первым по сумме.

Рэйдзи ответил коротким наклоном головы и бровью не повёл: свои суммы он знал раньше кураторов и оглашение считал, судя по лицу, формальностью.

Сэта лист держал напоследок, потому что алфавит домов бесклановых не предусматривал и таких читали в конце, отдельной строкой, – порядок этот завели задолго до него и не имели в виду его лично.

– Миккон. Сан-дан. Прошёл.

Сэки отложил лист и заговорил уже не по бумаге:

– Год назад я сказал этому залу, что талант привозят с собой, а основание кладут на месте. Один из вас пришёл сюда без основания и клал его при вас, у вас на глазах, из того, что было под руками. Кто смотрел внимательно, тот унесёт из этого года больше, чем из всех моих занятий. – Он помолчал. – И последнее, для тех, кто пойдёт дальше. Ускоренный путь ничего не ускоряет. Он только отнимает у вас право идти медленно.

Кто-то в строю переступил с ноги на ногу.

– Закрывающий лист уходит наверх сегодня, – сказал Сэки. – Кого позовут дальше и когда, решают не здесь и не при мне. Поток ускоренной подготовки закрыт. Разойтись.

Строй не разошёлся сразу. Он задержался на вдох, на второй, и в этой задержке стояло всё, чего бумаге не полагалось: пятнадцать человек, целый год ходивших одними коридорами, поняли разом, что вместе они больше не соберутся никогда.

Потом зал начал пустеть, по одному и по двое, с той неловкой медлительностью, с какой уходят оттуда, где было тяжело и где всё наконец кончилось. Рослый парень, весь год простоявший в строю через одного от него, задержался возле Сэта и заговорил, глядя куда-то ему в плечо:

– Я осенью говорил про тебя всякое. Не буду повторять что.

– Я слышал что, – сказал Сэт.

– Ну. – Рослый подумал. – Тогда считай, что беру слова назад.

– Принял.

Рослый кивнул и пошёл к выходу, довольный собой, а Сэт остался стоять и думал о том, что за весь год это первый из потока, кто заговорил с ним не по делу.

Сэки складывал лист вчетверо у окна, и Сэт подошёл к нему, потому что другого случая могло и не выпасть.

– Что теперь? – спросил он.

– Теперь лето. – Сэки убрал лист во внутренний карман. – Занятий у тебя нет, наставника у тебя нет: с сегодняшнего утра я тебе больше не наставник. Списки уйдут в Совет, Совет посмотрит их, когда им вздумается. Может, к концу лета. Может, зимой.

– А если не позовут?

– Тогда останешься мастером сан-даном, каких в куполе десятка полтора, и проживёшь долгую тихую жизнь. – Насмешки в его голосе не было ни на грамм. – Вопрос честный, ответ такой же. Только спрашиваешь ты не о том, курсант. Спрашивать надо, чем занять лето.

– Чем?

– Тем, чего не будет ни в одном списке. – Сэки оглядел пустеющий зал, площадки, вытертую до бетона разметку. – Ускоренный поток учил тебя догонять. Догонять больше некого, ты дошёл. Летом выяснится другое: умеешь ли ты работать, когда срока тебе никто не назначил. Половина тех, кого я выпускал этой дверью, не умела и возвращалась осенью хуже, чем уходила весной.

– Я умею.

– Знаю. – Сэки впервые за утро посмотрел прямо на него. – Потому и говорю это тебе первому.

У двери его дождался Чджа Мин. Ледяной не имел привычки провожать курсантов и потому провожал молча, ровно до порога, а на пороге сказал:

– Два наблюдения за год. Осенью: начала движений курсанта Миккона не видит никто, включая меня. Весной: начало стоит в стойке и читается в каждой связке.

– Второе вы внесли в протокол, – сказал Сэт.

– Второе внёс. Первое оставил себе.

– Зачем?

– Затем, что оно не объяснилось. – Чджа смотрел на него ровно, без выражения. – Объяснённое я отдаю в лист. Необъяснённое ношу с собой, пока не объяснится. Иногда это занимает годы. Времени у меня достаточно.

Он ушёл первым, и шаги его в коридоре стихли раньше прочих. Сэт вышел последним, и светильники в опустевшем зале горели ему вслед по-рабочему, ровно и ярко, а гасить их было некому: гасили здесь после занятий, занятий же в этом зале больше не значилось.

* * *

Срок разговора он назначил сам, потому что назначать было велено ему.

Три слова он передал через Эйро накануне вечером: «Завтра. Рассвет. Нижние площадки». Эйро повторил их обратно и сообщил, что передача принята, а Сэт потом до самой ночи прикидывал, придёт ли Сэндо в такую рань на чужой конец города, хотя сомнения его были напрасны. Рэйдзи стоял у края площадки за десять тактов до срока, в рабочем без единого цвета дома, и разминал правое запястье – медленно, по кругу, тем движением, которое сделалось у него привычкой после рекорда.

Он присел, зачерпнул горсть серого местного песка и пропустил её сквозь пальцы.

– Вязче, – сказал он вместо приветствия. – Разгон на нём длиннее на четверть шага. Где ты начинал?

– Здесь и начинал.

– Учту. – Рэйдзи отряхнул ладонь и поднялся. – Начнём. – Он вынул планшет, посмотрел на него и убрал обратно. – Без планшета. Я помню.

Над кромкой стояла та ровная предрассветная серость, в которой у вещей ещё нет цвета. За прозрачной стеной купола тянуло понизу сыростью и тёплым илом, а по ту сторону, невидимая, шла своим ходом обмелевшая Эвала. Дряхлая система против увечий над площадкой очнулась на движение, поморгала слепым глазком и задремала обратно.

– За тобой числился разговор, – сказал Сэт.

– Так и есть. – С очевидным Рэйдзи не спорил никогда. – Вопрос я задал ещё на сходе с песка, но повторю целиком, чтобы мы понимали его одинаково. Осенью я вёл по тебе расчёт. Я веду его по каждому, кто идёт рядом, и это не про тебя лично.

– Знаю.

– Осенью ты выходил у меня из потока последним из двадцати двух, и то при условии, что доживёшь до весны без второго срыва. Зимой ты потерял двадцать девять дней: лазарет, восстановление, вечера у лекаря. Двадцать девять дней на ускоренном потоке означают не отставание, а отчисление. – Он выдержал ровно столько, сколько нужно фразе, чтобы встать. – Ты вышел вторым по сумме. Расхождение в двадцать позиций я объяснить не могу. Объясни ты.

Сэт ответил не сразу, потому что за неделю успел придумать три ответа, и все три вышли красивые, а красивое у него, как выяснилось за эту зиму, обыкновенно оказывалось чужим. Он сказал скучно и коряво, зато своё:

– Первое. Я строил основание дважды и во второй раз знал, что строю.

– Учтено, и учтено со знаком минус: строить дважды – потеря. Дальше.

– Второе. Я вижу устройство. Не движение, а устройство, где метод держится по-настоящему и где он держится на честном слове. Мне не нужно двести повторов, чтобы разобрать чужую связку. Хватает одного, если смотреть правильно.

– Тоже учтено. Твоё зрение стоит у меня отдельной переменной с той зимы, когда ты разложил мой каскад по паузам. – Рэйдзи повёл плечом. – Обе причины я знал до того, как пришёл сюда. Вместе они дают позиций семь, с натяжкой восемь. Дальше.

– Третье. За меня многое решали.

Рэйдзи посмотрел на него внимательно, впервые за это утро.

– Разверни.

– Токей назначал вечера и не спрашивал согласия. Судзу вела замеры дважды в день, а пропуски портили ей ряд, и портить ряд она не давала. Лисса ставила мне стойку на рассветах и правила её каждое утро, пока стойка не встала как надо. Юки говорила, когда мне не надо смотреть. Лук окликал по имени сто раз на дню. Я всю зиму почти ни разу не решал, чем занять вечер. Я приходил и делал.

– Это не метод.

– Это самый быстрый метод, какой я знаю. Пока один думает, чем ему заняться вечером, другой уже второй час занят, не теряя времени на принятие решений.

Рэйдзи молчал дольше обычного, и в этом молчании было слышно, как под цоколем, за прозрачной стеной, идёт своим ходом вода.

– У меня тоже решают за меня, – сказал он наконец. – Дом решает. Мне расписали, каким я буду к тридцати, и расписали до доворота кисти. Роспись эту я выполняю с шести лет и выполняю хорошо: сегодня я прошёл поток первым. Твои шестеро решали за тебя одну зиму. Мой дом решил за меня много больше.

Он повернулся к реке, которой отсюда было не видно, и продолжил тем же ровным голосом:

– Дальше я скажу то, ради чего пришёл. Роспись дома кончается на четвёртом дане.

– Кончается как?

– Буквально. Дальше в ней пустая бумага. Не тайна и не запрет – последний рыцарь моего дома умер за сто лет до моего рождения, записи после него никто не проверял, да и проверить их некому. Четвёртый дан я возьму года через полтора. Всё, что окажется после, мне придётся делать без записей. – Он произнёс это ровно, и только пальцы правой руки один раз сжались и разжались. – Ты идёшь без листа с самого начала. Я хочу знать, как это делается.

Сэт слушал и смотрел на его течение тем, другим зрением: плотное, прибранное, самое ухоженное течение из всех, какие он видел в Академии, – и у дальнего края, там, где ухоженность кончалась, оно стояло, будто упёршись в стенку жёлоба.

– Ты уже начал, – сказал Сэт.

– Объясни.

– На проводке ты переписал третий участок. Твоё звено пошло не тем порядком, каким шли остальные дома, я видел на разборе. Кто это решил?

– Я.

– Дом знает?

– Дом узнает из отчёта.

– Вот это и есть твой первый лист без росписи, – сказал Сэт. – Одна строка.

– Одна строка не выборка.

– Так набирай. Я год набирал по строке в день и половину потом вычеркнул.

Рэйдзи повернул голову быстрее, чем поворачивал её обыкновенно.

– Ты ведёшь записи?

– Веду. Каждый вечер.

– Кому-нибудь показывал?

– Нет.

– И не показывай. – Он сказал это без нажима, как говорят очевидное. – У нас в доме такие записи изымают и подшивают к делу. Не со зла, а для порядка. – Он помолчал и добавил уже другим голосом, деловым: – Теперь моё. Малый доспех у тебя с турнира так и лежит нетронутым?

– Лежит. В рулоне.

– Плохо, что лежит. Чешую собирали мастерские моего дома, и собирали её под живого человека. Сегменты садятся по хозяину за первый год, после первого года их подтягивают, иначе они сядут криво и начнут ломаться на сгибах. Знать этого ты не мог, тем, кому такие вещи достаются, объясняют дома.

– Мне объяснять было некому.

– Теперь есть кому. – Рэйдзи произнёс это ровно, будто речь шла о расписании занятий. – Придёшь в мастерские в начале лета и спросишь меня. Я проведу и постою рядом, пока будут мерить. Без меня тебе там подтянут вежливо и плохо.

Небо над куполом посветлело до молочного, и на серый песок легли первые тени – длинные, косые, ещё без резкости.

– Ещё одно, и я пойду, – сказал Рэйдзи. – Вопрос не мой, но задать его должен кто-то, кто не побежит потом писать прошение. В той бумаге писали про огонь.

– Писали.

– Он есть?

– Есть.

– Наружу выйдет?

– Я его не пускаю.

– Это ответ про тебя, а не про огонь. – Рэйдзи подумал. – Ладно. Записывать не буду.

Он пошёл к выходу с площадки, остановился на середине и обернулся.

– Последнее. В листе сверки, между старшими связками, у тебя стоял полутакт, которого нет ни в одной школе. Я искал. Что это?

– Это первый год, – сказал Сэт. – Я тогда не умел иначе, а надо было как-то выходить из-под чужой руки. Лисса потом сделала из него связку.

– Покажи.

Сэт показал. Рэйдзи повторил с первого раза почти верно, со второго верно, а на третий раз, когда движение легло куда следует, сказал в сторону невидимой реки:

– Кривое. – Он повторил ещё раз. – Работает.

Ушёл он не прощаясь, и на его рабочих штанах ниже колена остались два серых пятна от здешнего песка, отряхивать их он не стал.

* * *

Вечером за столом F7 доедали ужин и спорили о названии.

– Раздел «Поток» я закрываю, – объявил Оки, держа тетрадь раскрытой на весу. – Девяносто одна страница. Открываю следующий, а как назвать, не знаю. Название должно стоять сверху, иначе я потом ничего не найду.

– Напиши «Дальше», – предложил Лук.

– «Дальше» у меня уже было, в первой тетради, про турнир. Два раздела под одним названием – это не архив, это каша.

– «После потока», – сказала Судзу.

– Длинно.

– Зато точно.

– Напиши «Лето», – сказала Юки, не поднимая глаз от миски.

Оки подумал, поводил пальцем по чистой странице и вывел сверху «Лето».

– Раз раздел закрыт, полагается прочитать первую запись, – объявил Оки. – Я так делаю всегда. Иначе непонятно, откуда шли.

– Ты так делаешь второй раз в жизни, – сказала Судзу.

– Значит, всегда. – Оки отлистал тетрадь к началу и прочёл вслух: – «Первый день ускоренного. Миккон стоял с краю, потому что из середины его вытолкали. Сказал, что ему всё равно. Наблюдение: неправда».

Стол посмеялся, а Сэт не смеялся, потому что помнил тот день слишком подробно, вплоть до песка, натоптанного на пороге зала.

– Дальше читать? – с надеждой спросил Оки.

– Не сегодня, – сказал Токей. – Дальше там зима.

– Столбец я тоже закрываю. – Судзу развернула планшет экраном к себе. – Двести двадцать шесть замеров с зимы. Второй почерк последний раз проходил в них в конце третьей луны, четыре доли из десяти, дальше ровно. Подержу открытым ещё месяц и отдам тебе.

– Отдашь? – переспросил Сэт.

– Тебе. Это твои числа, я их только записывала. – Она помолчала. – И смотри в них сам, раз в седмицу. Иначе через полгода не заметишь, что ряд поехал.

Токей через стол взял его правое запястье, привычно, не спрашивая, и прошёлся пальцами по руслам сверху вниз.

– Вечера кончились, – сказал он.

Лук перестал жевать и поднял голову.

– Совсем?

– Совсем. Шесть швов стоят как своё, слушать там больше нечего. – Токей запястья не отпускал. – Седьмой буду слушать раз в седмицу. Поющий шов слышно и без меня. Молчащий надо слушать нарочно, потому я его и слушаю.

– Он молчит? – спросил Сэт.

– С проводки молчит. – Токей отпустил руку и потянулся за кружкой. – Может, зарос. Может, устал звенеть. Разберёмся к осени.

– А какое у нас следующее число? – спросил Оки, уже занеся руку над чистой страницей нового раздела.

– Никакого, – сказала Судзу.

– Как это никакого?

– Так. Лист закрыт, следующий не открыт. Ни сверки, ни рубежа, ни проводки. У меня в столбце на завтра пусто, и на послезавтра пусто.

За столом сделалось тихо, и тишина вышла особенная, какая выходит в доме, где долго болел человек и наконец перестал.

– Пусто, – с удовольствием повторил Лук. – Я даже не знаю, что с этим делать.

– Спать, – сказал Токей. – С этим делают именно это.

– А окликать тебя дальше можно? – спросил Лук у Сэта. – Я привык. У меня уже само выходит, без повода.

– Окликай.

– Тогда я буду не по делу. Просто так.

– Так даже лучше, – сказала Юки.

Лисса весь вечер молчала больше обычного, а когда стол начал расходиться, вышла за Сэтом на лестницу и остановила его на второй ступени.

– Ты сегодня семь раз потрогал правое предплечье, – сказала она. – Я считала.

– Привычка.

– Привычка – это когда не замечаешь. – Она смотрела снизу вверх, требовательно, тем взглядом, какой у неё появлялся, когда отступать она не собиралась. – Ты замечаешь. Значит, проверяешь.

– Токей сказал, что молчит.

– Токей слушает снаружи. – Лисса взяла его руку и положила свою ладонь поперёк предплечья, поверх того самого места, и подержала. – Ты умеешь смотреть изнутри. Сходи посмотри сам, сирота. И не тяни до утра: до утра ты себе всё придумаешь, а к рассвету решишь, что показалось.

– А если не показалось?

– Тогда завтра будем думать вдвоём. – Она отпустила руку. – Не сегодня. Сегодня ты прошёл поток, и я хочу, чтобы у тебя случился хотя бы один вечер, в котором больше ничего не произошло.

* * *

Каморка северного крыла встретила его тем же, чем встречала весь год: узкой койкой, тугим рулоном чешуи под ней и светильником на скобе, у которого заряд к ночи оседал до дежурной синевы.

Перепись он вёл при полном свете, потому что вечер выдался из хороших. Строки шли легко, чего давно с ним не случалось. «Поток закрыт. Вышел вторым по сумме – числа Сэндо, свои спрошу у Судзу». «Долг разговора отдан». «Вечера у лекаря закончены, седьмой шов смотреть раз в седмицу». «Оки назвал новый раздел „Лето“». Он перечитал написанное дважды и не нашёл, к чему придраться: снаружи всё стояло на местах, и никому он ничего не был должен.

Тогда он отодвинул список, сел ровнее и посмотрел внутрь.

Смотреть в себя тем, другим зрением, он выучился зимой, на собственных руинах, и с тех пор делал это редко: чужие устройства читались легче, потому что в чужих не страшно было ошибиться. Шесть швов лежали ровно и на взгляд не отзывались, как не отзывается на взгляд собственная кость. Фьёр шёл по ним руслом, без напоминаний, и Сэт задержался на этом лишний вдох, потому что год назад ничего похожего здесь не было.

Седьмое русло шло по правому предплечью, от локтя к запястью, и шов на нём был длиннее прочих, потому что рвалось там дважды.

Вдоль шва, ровно посередине, лежала тонкая тёмная нить.

Она не болела и вообще ничего не делала. Фьёр, доходя до неё, обтекал её с двух сторон и сходился за ней обратно, будто нити тут и не было вовсе, и от этой вежливости стало неуютнее, чем стало бы от боли. Сэт подвёл к ней каплю, ту самую тонкую, какой чинил себя на общем счету при пяти кураторах и представителе Совета. Капля постояла у края и ушла в обход. Он попробовал ещё раз, медленнее, и капля снова прошла мимо.

Чинить оказалось нечего. Разрыва не было, ткань не расходилась, шов держал, просто по его середине шла полоса, которая не принимала фьёр и не собиралась принимать, и была она такой же частью его руки, как всё остальное в этой руке.

Сэт смотрел на неё долго, дольше, чем следовало.

На каком-то вдохе край нити поплыл, и поплыл знакомо. Так плыла кромка купола в глухой час, когда на неё давно никто не смотрел, так расходились края у вещей в пустых залах на каникулах. Очертание переставало быть чётким, делалось приблизительным и мерцало. Только кромка лежала снаружи, за прозрачной стеной, в километре отсюда, а это мерцало у него в предплечье.

Он моргнул, и всё встало на место: тёмная нить, шов, шесть ровных швов рядом.

Первым движением Сэт потянулся поднять Токея, а следом Судзу с её замерами и Лиссу с её «будем думать вдвоём», и рука остановилась на полдороги. К середине ночи все шестеро сидели бы в его каморке и смотрели на предплечье, в котором ничего не болит. Лисса сказала – завтра. Ждать до завтра он умел, когда обещал.

Он посидел ещё немного, слушая себя, и в глубине, там, где с той ночи держалось перемирие, сдвинулось внимание. Никто не протянул руки и не сказал ни слова, никто не предложил подержать за него. Просто кто-то в глубине посмотрел в то же самое место, что и он, подержал взгляд ровно столько же и отвёл первым. Отказываться было не от чего, ему ничего и не предлагали, и от этого сделалось хуже, чем от любого предложения.

Последнюю строку вечера он дописал в перепись уже стоя, и вышла она короче всех прочих:

«Снаружи не должен никому. Внутри открыт счёт, которого я не открывал».

Светильник Сэт накрыл ладонью и лёг. Предплечье не болело и спать не мешало, тёмная нить просто была в нём – ровная и тонкая. В глубине, где с той ночи держалось перемирие, в эту ночь тоже не спали.