Текст книги "Рыцари Эволюции. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Константин Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

Он считал. Первый жёлоб лёг чисто за одиннадцать дней – детям отводят луну, он прошёл втрое быстрее, и в углу это считалось событием. Жёлобов в детской базе было сорок. Дальше шла отроческая, потом младшая клановая, которую соседи по строю кончали к десяти годам. Поток тем временем уходил вперёд с той скоростью, ради которой и был создан: из-за спины, с больших площадок, каждый день доносились команды новых связок, которых Сэт ещё не начинал, стук спаррингов, в которые его не ставили, ровный голос Сэки, отмечавший чужой рост. Разрыв не сокращался. Разрыв рос, каждый день, арифметически честно, и никакое втрое быстрее этого не меняло, потому что втрое быстрее черепахи – всё ещё черепаха, а поток был создан из тех, кто бегает.

Тихое отчаяние поселилось не в мыслях даже – ниже, в руках: руки клали жёлоб, а знали, что не догонят.

* * *

В последний вечер той луны у двери каморки его ждал свёрток – как всегда по третьим дням, от стола, с хлебом и сушёным мясом, и поверх свёртка, тоже как всегда, лежала записка от Токея, три слова кривым почерком лекаря: «Ешь. Выдыхай. Трудись». Сэт забрал свёрток, тронул тёплый ещё хлеб и в тысячный раз не понял, каким образом Токей передаёт тепло через два яруса и железную дверь. Он не спрашивал этого ни разу – есть вещи, которые от объяснения блекнут.

А наутро Сэки остановил зал посреди разминки, и по тому, как он это сделал – без голоса, одним выходом на середину, – стало ясно ещё до слов: кончилось размеренное время.

– Слушать один раз. – Он обвёл взглядом большие площадки и не миновал угла. – Через десять дней – первый рейтинговый круг потока. Порядок вам не знаком, объясняю. Круг – это бои. Дерутся все, кто числится в наборе, без исключений: программа, переучивание, младшая группа – без исключений, я сказал. Пары составляет жребий, жребий не смотрит ни на ранг, ни на то, чем вы занимались последнюю луну и успели ли приготовиться. Спрашивать «готов ли я» будете не меня. Спросит круг, он же и ответит. – Сэки уже поворачивался, когда из строя, с больших площадок, кто-то всё-таки не удержался:

– А детский угол-то зачем? Их же сожрут.

– Затем, – сказал Сэки, не оборачиваясь, – что рейтинг – это не награда. Рейтинг – это опись. Опись составляют по всему имуществу, включая то, что лежит в дальнем углу. – Он дошёл до дверей и там, уже взявшись за створку, закончил, ровно и буднично, как сообщают расписание: – Десять дней. Кому мало – тем и года было бы мало. Кому хватит – тому хватит и этого. Разминка не окончена.

Сэт стоял над своим жёлобом, двенадцатым из сорока, и малый ток в жёлобе лежал ровно, послушно, скучно – весь его арсенал на сегодняшний день, вся его армия. Через десять дней жребий вытянет чьё-то имя напротив его имени, и человек с этим именем будет из тех, кто кончил младшую клановую к десяти годам.

Разминка пошла дальше, а через угол, по дороге к своей площадке, прошёл Рэйдзи – прошёл бы мимо, как проходил всю луну, если бы у самой кромки детских площадок не замедлился на свой ровный такт.

– Любопытная у круга особенность, – сказал он, не тратя времени на приветствие, поскольку приветствие не несло данных. – Жребий слеп, но перед кругом разрешено заявить вызов. Один на набор, жребий его учитывает. Я свой заявил сегодня утром.

– Поздравляю. Кого?

– Тебя. – Рэйдзи посмотрел на него спокойно, серыми внимательными глазами, в которых по-прежнему не было ни злобы, ни тепла. – У меня открытый вопрос: твой ни-дан – ошибка моего понимания или случайность, которая исправится. Луна в углу данных не добавила, ты дерёшься на рассветах с Наоке, а Наоке – не мера, она тебя щадит. Круг – мера. Через десять дней я закрою вопрос. – Он уже сделал шаг дальше и добавил, не оборачиваясь, тем же ровным тоном, каким сообщают время: – Готовься как хочешь. На результат это не повлияет, но мне будет приятнее закрывать вопрос с подготовленным противником.

Рядом тихо, одними губами, охнул Оки. Кая не подняла головы от контура, только сказала, ни к кому, в жёлоб:

– Вот теперь скучать не получится.

Глава 4

'За свободу, взятую самим, платишь сам.

За свободу, подаренную другим, платит даривший.

Потому дарящих так мало'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

На четвёртое утро из десяти Лисса не пришла к воде.

Туман стоял над прудом, как стоял всегда, ленивый и седой, вода дышала им понемногу, и кромка была пуста – впервые за всю луну. Сэт сделал разминку один, вполсилы, больше слушая, чем разминаясь: шаги на верхней тропе, оклик, лёгкий её ход, который он узнавал из сотни, – ничего. Пруд жил своей предрассветной жизнью: плеснула рыба у дальнего берега, туман сдвинулся, открыл чёрную воду и закрыл опять, где-то на кольце глухо ударили первый утренний час. Он прождал до конца четвёртого, честно, не давая тревоге имени, перебрал по пальцам простые объяснения – звено, наряд, недоспала, – и ни одно не принял, потому что Лисса не пропускала рассветов и не предупредить не могла: для этого у них была Юки с её бусиной, самый короткий путь через всю Академию. Бусина молчала. Молчание было хуже дурной вести – дурная весть хотя бы какая-то определённость.

Он отработал день в углу, как отрабатывают наряд: руки ходили по жёлобу, тринадцатому из сорока, а сам он стоял у пустой кромки. Оки дважды спросил про горб на середине и дважды не получил ответа по делу, надулся было, потом присмотрелся и притих. К полудню Кая, не поднимая головы от своего контура, сказала ровным голосом, каким докладывают о погоде:

– Ты гонишь.

– Что?

– Ты просил говорить вслух, когда я гоню. Уговор работает в обе стороны, я его не подписывала односторонним. – Она довела ток до конца жёлоба и только тогда посмотрела на него. – С утра выполняешь тринадцатый, а сам где-то в другом месте, и ток это чувствует: у тебя канал дрожит на входе, чего уже луну не было. База не любит, когда её укладывают вполсилы. Либо иди туда, где ты есть, либо возвращайся сюда весь.

– Не могу я туда пойти. Пока.

– Тогда отложи это в сторону. – Кая кивнула на пол возле его площадки, буднично, как о вещи. – Не держи в себе, отложи рядом. Так меня учили держать скорость: что не можешь решить сейчас – не носи в руках, положи в шаге от себя и работай. Оно никуда не денется, оно подождёт. Проверено: ждёт всегда.

Странным образом это помогло – не насовсем, но до сумерек, и жёлоб к вечеру лёг почти чисто.

Весть пришла в сумерках, с Токеем, и по одному тому, что Токей поднялся сам, а не прислал свёрток, всё стало ясно раньше слов. Он стоял в коридоре у оружейных, без яблока, и бусины в его пальцах не было – значит, бусина работала.

– Живая, целая, не пугайся, – сказал он с порога, потому что читать лица умел не хуже, чем латать. – Но всё плохо. Утром пришла почта из долины. Родовая, с гербом, всё как положено. Лисса с рассвета у нас, в F7, наши её не выпускают из-за стола, и правильно делают. Она просила передать: пусть придёт, если может. Дословно: «если может». – Токей помолчал. – Ты можешь?

До отбоя оставалось меньше двух часов, и правила крыла на этот счёт были ясны, как всё у Сэки, – и Сэт впервые за луну прошёл железную дверь наружу не на рассвете, а в сумерках, и пошёл вниз, через учебное кольцо, через ярусы. Спуск был как выход из воды: с каждым ярусом воздух густел запахами – жареным маслом из столовых, мокрой пылью политых дворов, дымком, – возвращались звуки, от которых за луну Сэт отвык, чей-то смех, перебранка, струнный перебор из открытого окна, и токи силы из скупых глубоких русел северного камня разбегались в привычную нижнюю пестроту, дичали, путались, жили. По старой привычке тело шло само, запомнив дорогу к корпусу F7, ноги спешили и на автомате поворачивали куда нужно. Тревога несколько отступила при виде окон, в которых горел жёлтый вечерний свет там, где его не было, казалось, целую вечность.

* * *

Алиса, узнав его едва он пересёк вход их корпуса, зажгла в прихожей свет и сказала своим ровным домашним голосом: «С возвращением, послушник Миккон». В этом приветствии искина было больше тепла, чем он иной раз получал при возвращении в приют после долгого отсутствия.

Их общая комната встретила его так, будто он выходилвсего на минуту. Пахло ужином и палёной канифолью – Лук опять что-то чинил прямо на столешнице, Судзу сидела с планшетом, Юки – в углу, с бусиной в ладонях, а посреди этой тёплой и шумной компании, за столом, прямая, как на осмотре, сидела Лисса, и перед ней лежало письмо.

Сэт увидел письмо раньше, чем её лицо. Плотный лист родовой выделки, серо-стальное поле, водяные знаки долинной канцелярии, печать дома Наоке – оттиснутая глубоко, с нажимом. Лицо Лиссы он увидел следом, и лицо было в порядке – ровное, собранное, как в гостях. Именно поэтому стало по-настоящему тревожно: такое лицо она держала при чужих, а чужих здесь не было.

– Сядь, – сказала она вместо приветствия. – Читать умеешь, читай сам. Я это уже выучила наизусть.

Письмо было составлено так, как составляют приговоры, которым положено выглядеть распоряжениями, и Сэт, читая, впервые держал в руках бумагу старого дома – плотную, чуть шершавую, пахнущую сургучом и дальней дорогой, тяжёлую не по весу. Совет старших дома Наоке, рассмотрев обстоятельства минувшего турнирного сезона, постановлял. Родовой наставник Дзёген Наоке за самовольное распоряжение судьбой наследующей крови отзывался из Академии в долину, отстранялся от наставничества и впредь до особого решения оставался под родовым надзором. Лисса Наоке, в связи с обнаружившейся ненадёжностью воспитания, отзывалась из числа наследующих – «до устроения», как гласила формула, – и приглашалась прибыть в долину к зимнему собранию рода для означенного устроения. Подписи. Печать. Внизу, отдельной строкой, канцелярским почерком: проезд и сопровождение будут обеспечены домом.

– «Приглашается прибыть», – сказал Сэт.

– Красиво, да? – Лисса усмехнулась одной стороной рта. – У нас в долине очень хорошая канцелярия. «Приглашается» означает «доставят». «Устроение» означает, что мою судьбу решат заново, уже без глупостей вроде турниров. А «до особого решения» про Дзёгена означает… – усмешка кончилась, – что старик, который растил меня с трёх лет, сидит сейчас под замком в собственном доме и ждёт, чем я оплачу его доброту. Вот это всё, – она повела рукой над письмом, не касаясь его, как не касаются грязного, – цена одного красивого жеста на арене. Его жеста. Моей свободы.

– Сколько шла бумага? – спросил Сэт, потому что голова, как всегда в беде, первым делом хваталась за поддающееся счёту.

– Печать двухнедельной давности, – отозвалась Судзу раньше Лиссы. – Дорога из долины – дней десять родовой почтой. Значит, совет старших собирался почти сразу после турнирного сезона и решал не спеша, по всей форме. Это не вспышка гнева. Это процедура.

– Процедура, – повторила Лисса, и слово легло на стол рядом с письмом, такое же серо-стальное. – У нас всё процедура. Мою жизнь пятнадцать лет писали процедурой, и посмотри, как аккуратно возвращают перо.

– Формулировка «до устроения» любопытная, – подала голос Судзу, не поднимая глаз от планшета. – Я посмотрела уложения долинных домов, открытую часть. Отзыв из наследования – не исключение из рода. Исключить наследующую кровь заочно они не могут, урон чести: получится, что дом расписался в неспособности воспитать. Им нужно, чтобы ты приехала и всё подписала сама – отказ, покорность, что скажут. Добровольно, при свидетелях, с достоинством. Тогда это будет называться «устроением», а не скандалом. – Она подняла глаза. – Отсюда вывод: пока ты не приехала, у них связаны руки. Наполовину, но связаны.

– А Дзёген – заложник, чтобы я приехала быстрее, – ровно сказала Лисса. – Спасибо, Судзу. Я умею читать родовую почту, я на ней выросла. – Она посмотрела на Сэта, и сквозь маску лица на мгновение глянуло что-то живое, усталое. – Ну? Скажи что-нибудь, чемпион. Ты же за этим пришёл.

Сэт молчал, и молчал слишком долго, потому что внутри у него, перекрывая всё, звучал чужой голос – ровный, любезный, с белого турнирного песка. Джеймс тогда расставлял свои ловушки-очки и одну расставил на годы вперёд: ты не освободил её, Миккон, ты отсрочил ей приговор и подсластил его. Он тогда прошёл мимо этих слов, как проходят мимо яда, – отметил и не взял. Яд взяли за него. Год выдержки, родовая печать, глубокий оттиск – и вот приговор, отсроченный и подслащённый, лежал на столе F7, и платили по нему двое.

– Джеймс был прав, – сказал он наконец, потому что говорить неправду за этим столом было нельзя, а полуправду – бессмысленно. – Тогда, в финале. Я слышал его и не поверил. Свобода, которую тебе отдали при всех, красиво… за неё теперь платят Дзёген и ты. По счёту, который выставили мне.

– Так. – Лисса выпрямилась ещё прямее, хотя прямее было некуда. – Ребята, выйдите. Пожалуйста. Нам надо поругаться.

Все встали с мест с той слаженностью, с какой снимаются люди, давно живущие одной командой: Лук подхватил свою поделку, Судзу – планшет, Токей у двери оглянулся было, но Юки молча взяла его за рукав и вывела. Алиса погасила верхний свет до половины и демонстративно отключила слух в гостиной – об этом сообщила вслух, что было отдельной домовой деликатностью.

– Теперь слушай меня. – Лисса встала. Говорила она негромко и очень ровно, и только костяшки на спинке стула побелели. – Ты сейчас сделал то, что я тебе запрещаю делать раз и навсегда. Ты забрал себе мой выбор. Опять. Сначала клан всю жизнь решал за меня, теперь ты решил, что это ты виноват в моей судьбе, – а где в этой картине я, Сэт? Кто из вас всех спросит, чего хотела я? – Она обошла стол и встала близко, глядя снизу вверх, что никогда не мешало ей смотреть сверху вниз. – Это я вышла на тот турнир. Я дралась с тобой в полную силу, и если ты думаешь, что я не понимала цену проигрыша и цену выигрыша – обеих цен, – то ты держишь меня за дуру, а это обидней всей долинной канцелярии разом. Я знала, что клан не простит. Дзёген знал. Мы оба выбрали. Он – отпустить, я – уйти. А ты в этом выборе был поводом, чемпион. Дорогим, но поводом. Не причиной. Причина – я. И счёт этот – мой, и я по нему заплачу, а ты не смей перехватывать его через стол, как будто у меня своих рук нет.

Сэт выдержал её взгляд, что было труднее любого спарринга, и сказал то единственное, что мог сказать честно:

– Не умею иначе. Меня не учили… этому всему. В Доме привязанность была слабым местом: к кому привязался – тем тебя и бьют. Я до сих пор, когда за тебя страшно, первым делом делаю как там: ищу, чья вина, и тащу на себя, потому что своя вина – это хотя бы понятно, с ней можно работать. – Он покатал в голове слова, но подходящих всё равно не нашёл, пришлось брать какие есть. – Ты права. Прости. Твой выбор, твой счёт. Просто скажи, что мне делать, когда за тебя страшно, потому что «ничего» я делать не умею, а учиться уже поздно.

Злость сошла с неё разом, как сходит волна, оставив усталость.

– Стоять рядом, – сказала она. – Больше ничего. Стоять рядом и не решать за меня. Этому, говорят, учатся в любом возрасте. – Она села, теперь уже не на показной манер, а по-человечески, устало, и потёрла лицо ладонями. – Я не еду, Сэт. Вот мой выбор, если тебе интересно. Не еду ни к зимнему собранию, ни после. Пусть пишут свои письма хоть каждый день.

– А Дзёген?

– А вот это самое трудное, и не смей упрощать. – Она отняла ладони от лица. – Если я поеду – я его не спасу. Я куплю ему смягчение ценой того единственного, что он мне подарил, и он будет доживать, зная, что подарок вернули. Для него это хуже надзора, я его знаю. – Она помолчала, и следующее далось ей труднее всего сказанного за вечер. – Ты знаешь про мою мать. – Это не было вопросом.

– Дзёген рассказал. Перед турниром, когда звал меня передать тебе его сделку. – Сэт не стал ничего скрывать: дозированная правда за этим столом уже была объявлена вне закона. – Что она была наследницей до тебя. Что однажды захотела сама, а клан не дал ей ни одного шанса. И что тебя он растил, поклявшись себе: с тобой так не будет.

– Значит, старик сказал тебе больше, чем говорят своим. – Она не удивилась, и по тому, как ровно она это приняла, было видно, что знала. – Тем лучше, не придётся начинать с порога. Только он рассказал тебе её снаружи, из наставничьих покоев. Изнутри это выглядело вот как. – Лисса смотрела мимо него, в стол, на оттиск письма. – Хотела она меньше моего: тише, ей хватило бы малого. Её вернули в долину и устроили, всё честь по чести – род, венец, место в собрании, ни одного громкого слова. «Угасла к тридцати» – это его слова, снаружи оно звучит так. А внутри она не умерла, ты не думай, у нас так грубо не делают. Она перестала быть, оставшись жить: ходила, отвечала, вела дом, и глаза у неё были как у выключенной лампы. Я росла рядом с этим. И Дзёген рос рядом с этим – он её растил тоже, до меня, и я только после турнира поняла до конца, зачем он вообще затеял ту сделку и почему сказал «выдержу». Он один раз уже не выдержал. Со второй он решил иначе. – Она наконец перевела взгляд на Сэта, и в глазах у неё стояло сухое, старое, не сегодняшнее. – Так что вот тебе вся арифметика, чемпион. Если я поеду «устраиваться» – Дзёген получит смягчение и до конца дней будет смотреть, как меня выключают, как выключили её. Второй раз он этого не переживёт, а я не переживу быть этим вторым разом. Если не поеду – ему будет плохо, ему уже плохо, но у него останется то, ради чего он всё это затеял: я, живущая сама. Он старый и упрямый, он выдержит. Он сам сказал: выдержу. Я выбираю верить его слову, потому что это единственный способ его уважать. – Она снова кинула взгляд на письмо. – А эту бумагу я сохраню. Пусть напоминает, сколько стоит выбор.

Сэт слушал и не перебивал, и в гостиной было так тихо, что слышался за приглушённой дверью деликатный шёпот друзей. Он думал о том, что за год узнал Лиссу быстрой, гордой, смешливой, злой, нежной – и ни разу не заглянул в то, из чего всё это выросло, потому что она не открывалась настолько, а он, выученный детдомом, не совался в чужие запертые комнаты. Комнату с матерью ему однажды показал Дзёген – с порога, не заводя внутрь. Сегодня Лисса впервые ввела его туда сама, и это было доверием такого веса, что принимать его следовало молча, не трогая руками.

За дверью, в коридоре, деликатно грохнуло – Лук не удержал своё паяное, и стало слышно, что друзья никуда не ушли, а честно топчутся в двух шагах. Лисса засмеялась – коротко, но по-настоящему.

– Заходите уже, – сказала она в дверь. – Поругались.

* * *

Они зашли, и дальше был вечер, какого у Сэта не было целую луну, а у Лиссы, возможно, не было никогда.

Стол F7 смыкался вокруг своих, как умел только он. Алиса без лишних объявлений провела Лиссу по домовым спискам как «постоянную гостью стола» – статус, которого в уставе корпуса не существовало и который поэтому не могла отменить никакая канцелярия. На вопрос Судзу, что она ответит проверке, домовая система невозмутимо сообщила, что в её журналах девятнадцать лет копятся ошибки округления и одной больше никто не заметит. Лук торжественно вручил Лиссе паяную поделку из обрезков фигурку – кривобокую птицу со стремительно скошенными крыльями.

– Это ты, – пояснил он. – Только я с клювом не рассчитал. Хотел гордый профиль, вышел дверной крючок. Но крылья, обрати внимание, – крылья вышли. Я считаю, главное в птице – не клюв.

– Главное в птице – не врезаться, – сказала Лисса и поставила птицу посреди стола, между солонкой и вечной Судзиной стопкой планшетов, и по тому, как она её ставила – двумя руками, ровняя, – было видно, что птица приехала жить сюда надолго.

Судзу, не отрываясь от выкладок, сообщила, что по открытой статистике долинных домов за последние сто лет ни одна «приглашённая прибыть» наследница, не прибывшая в срок, не была возвращена силой с территории Академии – прецедентов ноль, охранный статус послушников работает, – и что это, конечно, ничего не гарантирует, но спать можно спокойно.

– А если без статистики? – спросил Лук. – Просто, по-человечески: что они теперь сделают?

– По-человечески – напишут ещё. – Судзу наконец отложила планшет. – Дома не умеют быстро, у них вечность в родословной. Будут письма, будут сроки, потом кто-нибудь приедет уговаривать. Уговаривать, Лук, не увозить – увозить дорого по чести. Самое опасное в этой истории не погоня. Самое опасное – терпение. Дома умеют ждать, пока человек устанет быть один против всех. – Она посмотрела на Лиссу поверх стопки. – Поэтому наша работа простая: чтобы ты не была одна. С остальным ты, судя по сегодняшнему, справляешься.

Токей налил всем чаю и никого не лечил, что означало у него высшую степень душевного покоя. Юки подошла к Лиссе последней, тронула её запястье – так же, как когда-то трогала мешок Сэта, проверяя, есть ли внутри живое, – и посмотрела своим непроницательным лицом чуть дольше обычного, и что-то в этом взгляде было такое, отчего Лисса вдруг наклонилась и прижалась лбом к её лбу, и обе не сказали ни слова.

Сэт сидел среди этого, пил остывший чай и думал, что вот теперь они с Лиссой окончательно сравнялись, только с разных концов. Он был бездомным от рождения и год строил себе дом из людей – вот этих, вокруг стола. Она родилась с домом в пятнадцать поколений глубиной и сегодня осталась без него – с той разницей, что её дом из людей уже стоял готовый и просто подвинулся, освобождая место. Кровь против выбора, наследство против сделанного своими руками – вся эта большая война, о которой любил рассуждать Чджа, помещалась, оказывается, за одним столом корпуса F7, между солонкой и кривобокой птицей, и выбор пока выигрывал.

Уходил он за четверть часа до отбоя, и Лисса вышла проводить на лестницу.

– Наши рассветы никуда не делись, – сказала она. – Завтра приду. Мне теперь тренироваться надо злее: у безродных, говорят, всё вдвое дороже. – Она помолчала и добавила легче, тем тоном, каким прикрывают главное: – Спасибо, что пришёл до отбоя. И что дал наорать. Мне было надо.

– Обращайся. Ору недорого.

– И вот ещё что. – Она глянула снизу, остро, уже не гостевым лицом. – Про твой круг слышал весь курс, про вызов Сэндо – тем более, у нас это обсуждают охотнее долинных писем. Хочешь клановую оптику даром? Ты дерёшься людьми, Сэт. Читаешь человека и бьёшь в человека – это твой способ, он красивый, он у меня сработал. С Рэйдзи не сработает.

– Почему?

– Потому что Рэйдзи Сэндо человеком пользуется реже, чем ты болью. – Она сказала это без насмешки, как говорят выученное с детства. – Я росла среди таких. Старшие дома вроде Сэндо перегоняют наследника в метод годам к десяти: убирают всё, за что можно зацепиться, – гордыню, страх, азарт, – и оставляют расчёт. Ты будешь искать в нём трещину, а там нет трещины, там регламент. – Она ткнула его пальцем в грудь, несильно. – Не говорю «не дерись». Говорю: не трать бой на поиски человека. Дерись с методом. У метода тоже есть край – там, где кончается посчитанное. Где он у Рэйдзи, не знаю, врать не буду. Но он есть, края есть у всего, это тебе любой безродный скажет. – Она толкнула его в плечо, несильно, по-своему, и не убрала руку сразу. – Десять дней. Вернее, уже шесть. Готовься и не смей думать о долине, долину я держу сама. Стой рядом – помнишь? Вот и стой. Оттуда, из своего угла.

* * *

Обратно он шёл через спящее кольцо, и ночь была ясная, редкая для этого времени года: купол над Академией проступал звёздами, внизу, у кромки, дышал огнями нижний город – где-то там сейчас гасили лампы над своими бедами тысячи людей, у каждого своя долина и своё письмо, – а в груди у Сэта, поверх тревоги, стояло тёплое и прочное, вынесенное со стола F7: у них с Лиссой теперь было поровну. Ни у него, ни у неё за спиной не стояло рода – и у обоих был этот стол, солонка, кривобокая птица, люди по выбору. Чджа со своими крышами и лестницами оценил бы: наследство проигрывало сделанному пока по всем статьям.

Над перевалом, со стороны долин, шла по ночному небу одинокая яркая точка – ярче любой звезды, ровным белым огнём, каким горят только курьерские челноки, и шла ходко, ночным ходом, каким гоняют одну лишь срочную родовую почту. Под брюхом челнока, если прищуриться, мигал гербовый маяк – слишком далёкий, чтобы разобрать дом. Сэт посмотрел на огонёк те пол-удара, что смотрят на всякое движение в ночи, решил, что торговые тоже летают ночами, и пошёл к железной двери – досыпать три часа перед жёлобом.

Челнок над перевалом никуда не торопился, при всей своей скорости. Он шёл ровно, как идут те, кто везёт бумагу, которой всё равно, когда прибыть, потому что бумага своё возьмёт в любой день.