Текст книги "Год урожая 4 (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)
Зародыш управленца – рос. Уже – не зародыш. Росток. Хрупкий, но – упорный. Как озимая пшеница – прижатая снегом, выбитая морозом, но – растущая. Тихо. Упрямо.
Звонок от Тополева – в пятницу, вечер. Голос – нервный, быстрый, с хрипотцой (курит – не бросил, хотя Павел советовал).
– Павел Васильевич, – без предисловий. – У меня – беда. Два механизатора уволились. Фомин и Сидоренко. Уехали – в город, на завод. Зарплата – стабильная, квартиру обещают, а тут – рейды, выговоры, «программа дисциплины». Надоело им, Павел Васильевич. Надоело – и уехали.
Я сел. Тополев – нервничал, и это – заразно. Два механизатора – для «Знамени труда» – катастрофа. У Тополева – восемь тракторов, три комбайна, четырнадцать механизаторов – было. Теперь – двенадцать. А техника – не ждёт: лето, культивация, подкормки, сенокос. Каждый день без тракториста – потерянные гектары.
И – сеть. «Знамя труда» – второй узел сети. Если Тополев просядет – сеть трещит. Если сеть трещит – «Рассвет» теряет обменный ресурс: технику, людей, зерно. Сеть – организм: один орган заболел – всё тело страдает.
– Серёж, – я сказал. – Спокойно. Давай по порядку. Техника – что стоит?
– Два ДТ-75 – стоят. Без механизаторов. На них – культивация южного массива. Шестьсот гектаров. Если не проведу до конца августа – сорняки задушат озимые.
– Ладно. Вот что делаем. Я – даю тебе Серёгу Рябова. На месяц. Один тракторист – не два, но – один лучше, чем ноль. Серёга – опытный, ДТ-75 знает, работает быстро. Месяц – хватит?
– На месяц – хватит. А потом?
– Потом – ищешь людей. Через райком, через военкомат, через – кого угодно. Демобилизованные, переселенцы, шабашники – кто угодно, лишь бы – за рулём трактора. И – Серёж: подними зарплату. Механизаторам. Через хозрасчёт – привяжи оплату к результату. Чтобы – не уезжали. Чтобы – выгоднее было пахать, чем стоять у станка. Понимаешь?
– Понимаю, – Тополев выдохнул. – Павел Васильевич, спасибо. Серёга – когда?
– В понедельник. Приеду – привезу.
Положил трубку. Сел. Подумал.
Серёга Рябов. Двадцать девять лет, тракторист, друг Андрея. Один из лучших – после Кузьмича. Отдать на месяц – больно: у нас тоже – культивация, тоже – сенокос, тоже – каждый человек на счету. Но – сеть. Сеть важнее одного тракториста. Если Тополев рухнет – рухнет звено. А звено – это не только «Знамя труда». Это – обмен техникой, кадрами, опытом. Это – четыре колхоза, которые вместе – сильнее, чем по отдельности.
В бизнесе – это называется «сетевой эффект». Каждый новый узел увеличивает ценность всей сети. Каждый потерянный – уменьшает. Тополев – второй узел. Потерять его – потерять двадцать пять процентов сети.
Серёга – вызвался сам. Я позвонил – объяснил ситуацию. Серёга – без паузы:
– Палваслич, еду. Когда?
– В понедельник.
– Ладно. А Андрюхе – скажу, чтоб мои грядки поливал, пока меня нет.
Грядки. У Серёги – подсобное хозяйство, огород, теплица. Помидоры – гордость. Андрей – друг, сосед – польёт. Деревенская взаимовыручка – простая, безусловная, как дыхание.
Серёга уехал в понедельник. На грузовике – с инструментом, с запчастями (Лёха собрал – «на всякий случай»), с термосом и бутербродами (Маша – сложила). Месяц – в чужом колхозе, на чужих полях, с чужими людьми. Но – для Серёги – не чужие. Сеть – значит, свои. «Рассветовские» – значит, везде свои.
Август – тёк. Медленно, тепло, густо. Дни – длинные, вечера – тёплые, ночи – короткие. Деревня – жила: фермы, поля, переработка, магазин. Маша – торговала (выручка стабилизировалась: девяносто – сто рублей в день, плюс-минус; очередь – регулярная, «рассветовское» стало – привычкой). Антонина – считала: тетрадка толстела, цифры множились, маржа – росла. Кузьмич – пахал и считал (теперь – одновременно, без противоречия). Степаныч – экономил. Митрич – молчал и считал. Крюков и Воронцов – колдовали на опытных делянках.
Зинаида Фёдоровна – сидела до десяти вечеров – ведомости, ведомости, ведомости. Пятый месяц хозрасчёта – данные накапливались, картина – прояснялась. Себестоимость – снижалась: по первой бригаде – на четырнадцать процентов (Кузьмич – маршруты, обслуживание, простои). По второй – на семнадцать (Степаныч – оптимизация маршрутов, экономия горючего). По третьей – на девять (Митрич – удобрения, но горючее – на прежнем уровне, тракторы – старые, жрут). По ферме – на восемь процентов (Антонина – контроль расхода кормов). По переработке – на двенадцать (Антонина – оптимизация процесса, меньше потерь при сепарации).
Цифры – для Стрельникова. Для Дымова (который приедет осенью – второй визит). Для обкома. Для – истории.
Но – цифры – не всё. За цифрами – люди. Кузьмич – который впервые за тридцать лет считает. Степаныч – который придумывает маршруты. Митрич – который молчит, но – лучший экономист из бригадиров. Зинаида Фёдоровна – которая видит. Антонина – которая мечтает о втором магазине. Андрей – который читает учебник. Серёга – который поехал помогать. Маша – которая продаёт «рассветовское» с гордостью.
Двадцать три слушателя – стало тридцать пять. Магазин – работает. Хозрасчёт – считается. Сеть – держится (на одном тракторе Серёги, но – держится). «Известия» – вышли.
Рост – во всех направлениях. Но – ресурсы – не бесконечны. Серёга – на месяц. Зинаида Фёдоровна – одна (Дымов рекомендовал экономиста-плановика – где его взять?). Тополев – на грани. Артур – ослаблен (ОБХСС не отступает, каналы – сужаются). Стрельников – доволен, но – контролирует.
Тринадцать месяцев – минус семь. Осталось – шесть. Шесть месяцев андроповского окна. Потом – Черненко. Потом – пауза. Потом – Горбачёв.
Шесть месяцев – чтобы закрепить то, что построено. Чтобы хозрасчёт – стал не экспериментом, а нормой. Чтобы магазин – из одного стал двумя (мечта Антонины). Чтобы университет – из тридцати пяти стал пятьдесят. Чтобы сеть – не трещала, а крепла.
Шесть месяцев. Немного. Но – я привык. К немногому – привык. Пять лет – каждый день – немного времени, много работы, бесконечный список дел.
И – Катя. Которая пишет стихи. Про тишину полей. Про руки мамы в муке. Про папины глаза – серые, как небо перед дождём.
Ради этих стихов – стоит. Всё – стоит.
Поздний вечер. Дом. Валентина – в комнате, тетради, завтрашние уроки (директор – тоже преподаёт, русский и литература, два класса). Катя – спит. Заяц – на кровати, но – уже «не с ней», а – «просто лежит» (тринадцатилетнее уточнение, которому никто не верит).
Я – на кухне. Блокнот. Чай – остывший. Тишина – деревенская, густая, настоящая.
Блокнот – открыт. Страница – «Итоги. Август 83.»
Хозрасчёт: работает. Себестоимость – снижается. Бригадиры – считают. Зинаида Фёдоровна – видит.
Магазин: работает. Выручка – стабильная. Маша – справляется. Антонина – мечтает о расширении.
Университет: растёт. Тридцать пять. Сомова, Воронцов, Крюков – тандем.
Сеть: держится. Тополев – на грани, но – Серёга помогает. Медведев – стабильно. Четвёртый узел – в планах.
«Известия»: вышли. Щит – поднят. Корытин – «жду».
Семья: Мишка – в институте, здоров. Катя – стихи, растёт, талантливая. Валентина – рядом, но – тревожится. Напряжение – есть: я – слишком часто отсутствую.
Андропов: шесть месяцев. Тикает.
Записал. Закрыл блокнот. Допил чай – холодный. Вымыл стакан.
Пошёл – к Валентине. Потому что – Валентина права: нужно бывать дома. Нужно – присутствовать. Не только – в блокноте, не только – в планах, не только – на холме с серыми глазами. Здесь. Рядом. Дома.
Сеть – держится. На пределе – но держится.
Впереди – осень. Уборка. Дымов. Корытин. И – то, чего я жду и внутренне готовлюсь: корейский «Боинг». Сентябрь. Провокация, о которой я знаю заранее. Мир – содрогнётся. Холодная война войдёт в новую фазу. Деревне придётся жить с этим – как и всей стране.
Но – пока – август. Тёплый, густой, сонный. И – Катины стихи на веранде.
Пусть – пишет.
Глава 11
Корытин приезжает
Чёрная «Волга» появилась на деревенской дороге в десять утра, и деревня замерла.
«Волга» в Рассветове бывала нечасто. Сухоруковская, районная, бежевая, потрёпанная – это привычно. Обкомовская, серая, с номерами на «К» – тоже бывала, когда Мельниченко приезжал. Но чёрная, московская, с водителем в костюме и двумя антеннами на крыше – такого деревня не видела.
Дед Никита, девяносто три года, сидел на лавочке у правления и комментировал вполголоса:
– Антенна – две. Значит, генерал. Или министр. При Сталине на таких арестовывать ездили.
– Не арестовывать, дед Никита. В гости.
– Гости на «Москвиче» ездят. А на «Волге» чёрной – начальство.
Начальство. Алексей Павлович Корытин, заместитель министра сельского хозяйства РСФСР. Пятьдесят три года, Тимирязевская академия, кандидат наук, технократ новой формации. Человек, который в прошлом году на ВДНХ подошёл ко мне после доклада, протянул визитку и сказал: «Мне импонирует ваш подход, Дорохов. Давайте поддерживать контакт.» С тех пор – контакт. Звонки, согласования, «коридор» через Минсельхоз для согласования переработки. Звонок Фетисову: «Не трогать.» Статья в «Известиях» – через его рекомендацию Стрельникову.
Корытин – не друг. Корытин – инвестор. Пока ROI положительный, он поддерживает. Пока «Рассвет» приносит ему очки в министерстве, в ЦК, в кругу людей, которые обсуждают будущее страны за закрытыми дверьми, – он покровительствует. Если ROI станет отрицательным – отвернётся. Не со зла, не из мести, а просто: перестанет звонить, перестанет помогать, перестанет упоминать фамилию «Дорохов» в нужных кабинетах. Элегантно, бесшумно, по-московски.
Это я понимал. И принимал. Потому что в мире, где я живу, идеальных покровителей не бывает. Бывают полезные. Корытин – полезен. Пока.
Он вышел из машины легко, по-спортивному – среднего роста, подтянутый, в московском костюме хорошего пошива. Лицо – умное, с тонкими чертами, очки в тёмной оправе. Галстук ровный, ботинки чистые (московский асфальт ещё не сменился курской грязью, но это вопрос времени). За ним – помощник: молодой, с портфелем, в очках поменьше, лицо бесцветное, как бланк министерского приказа.
Водитель остался в машине. Закурил, опустив стекло. На «Волгу» уже смотрели: Люся из окна правления, тётя Маруся от забора, двое трактористов с мехдвора. Деревня наблюдала.
– Павел Васильевич! – Корытин протянул руку. Рукопожатие – короткое, но тёплое (именно так, как нужно: не панибратское и не казённое). – Рад наконец увидеть всё своими глазами. Читал статью Лещенко, получил отчёт Стрельникова, цифры Дымова. Теперь хочу потрогать.
– Добро пожаловать, Алексей Павлович. Потрогаете.
Сухоруков появился через пятнадцать минут. Примчался на своей бежевой «Волге», запыхавшийся, в парадном костюме (с утра, видимо, сидел в обычном, а узнав про визит замминистра, переоделся). Лицо – торжественно-нервное, как у человека, который одновременно гордится и боится.
– Алексей Павлович! Пётр Андреевич Сухоруков, первый секретарь Бережковского райкома! Рады приветствовать!
Корытин пожал руку Сухорукову вежливо и равнодушно. Для замминистра первый секретарь райкома – величина пренебрежимо малая, как дробь после запятой в бухгалтерском отчёте. Сухоруков это почувствовал и отступил на полшага, заняв позицию «я здесь, если понадоблюсь, но не мешаю».
Стрельников прислал своего. Не сам приехал – но не мог оставить визит замминистра без наблюдателя. Приехал инструктор обкома, худощавый парень лет тридцати, с блокнотом и серьёзным лицом. Молча встал в стороне. Записывал. Стрельниковские глаза и уши.
Я отметил расстановку сил. Сухоруков – суетится, старается попасть в поле зрения. Стрельников – контролирует на расстоянии. Корытин – выше обоих, и все это понимают. Я – посередине. Между тремя уровнями власти: район, область, Москва. Каждый из них считает, что «Рассвет» – его заслуга. И каждый прав отчасти. И никто – полностью.
Экскурсия для Корытина – не та, что для Лещенко. Журналисту нужны истории, люди, эмоции. Чиновнику нужны системы, цифры, масштабируемость. Два разных языка, два разных тура по одному и тому же колхозу.
Начал я с правления. Кабинет, стол, ведомости Зинаиды Фёдоровны (разложены заранее, по месяцам, по бригадам, каллиграфическим почерком). Корытин сел, надел очки поверх очков (вторые – для чтения, тонкие, из нагрудного кармана) и стал читать. Молча. Десять минут. Помощник стоял за спиной, не двигаясь.
Десять минут тишины. Зинаида Фёдоровна, которую я позвал для пояснений, побледнела в первую минуту, но к пятой успокоилась: Корытин не хмурился, не задавал неприятных вопросов. Просто читал. Как Дымов. Как все люди, которые умеют работать с цифрами: молча, сосредоточенно, извлекая из строчек ту информацию, которую буквы не содержат, но цифры несут.
– Себестоимость снизилась на четырнадцать процентов по первой бригаде, – Корытин произнёс, не отрывая глаз от ведомости. – За пять месяцев. Это много.
– Это стартовый эффект, – ответил я честно. – Первые месяцы дают максимальную экономию за счёт устранения очевидных потерь. Маршруты, простои, перерасход. Дальше кривая выравнивается. Ожидаю, что к концу года совокупное снижение себестоимости по хозяйству составит десять-двенадцать процентов.
Корытин поднял глаза. Посмотрел на меня поверх двойных очков.
– Вы говорите как экономист, Дорохов. Не как председатель колхоза.
– Я говорю как человек, который считает, Алексей Павлович.
Он снял очки для чтения. Убрал в карман. Встал.
– Показывайте дальше.
Дальше – переработка. Молочный цех, колбасный цех, Антонина в белом халате (привыкла, уже не переодевается специально, а носит постоянно, когда в цеху). Корытин – слушал, щупал оборудование (буквально, ладонью по корпусу сепаратора), спрашивал не «сколько производите», а «какова загрузка мощностей» и «каковы потери при переработке». Антонина отвечала точно, с цифрами из своей тетрадки. Корытин кивал. Помощник записывал.
Потом – поля. УАЗик (Корытин пересел из «Волги» без колебаний, чем немедленно заработал уважение Кузьмича, который наблюдал из-за трактора: «Московский, а не гнушается»). Крюков – объяснял севооборот. Воронцов, который приехал «случайно» (я позвонил накануне), дополнял по агрохимии. Корытин слушал обоих, задавал вопросы, от которых Крюков оживлялся, а Воронцов начинал размахивать руками.
– Совместная публикация планируется? – спросил Корытин.
– Планируется, – Крюков кивнул. – В «Земледелии». О влиянии микроэлементных подкормок на урожайность озимой пшеницы на чернозёмах. Данные – с опытных делянок, этот сезон.
– Хорошо. Пришлите мне экземпляр, когда выйдет. Лично.
Крюков замер. Замминистра просит прислать ему лично экземпляр публикации. Для Крюкова, который двадцать пять лет работал в безвестности, это было примерно как звонок из Нобелевского комитета.
– Погнали, – сказал Крюков. Тихо. Но я услышал.
Потом – магазин. В райцентре, десять квадратных метров, Маша за прилавком. Корытин вошёл, осмотрелся, прочитал вывеску, посмотрел на витрину, на ценники, на очередь из четырёх человек.
– «Пункт реализации продукции подсобных хозяйств», – он произнёс с лёгкой улыбкой. – Красивая формулировка.
– Юридически корректная, – ответил я.
– Юридически – возможно. Политически – смело. Экономически – единственно верная. Производитель должен продавать сам. Маржа должна оставаться у того, кто создаёт продукт, а не у того, кто его перепродаёт. Вы это понимаете, Дорохов. И это – редкость.
Он купил кусок масла. Двести граммов, в пергаменте, с надписью «Рассвет» от руки. Маша приняла сорок копеек, отсчитала сдачу, улыбнулась. Корытин убрал масло во внутренний карман пиджака. Замминистра сельского хозяйства, с куском колхозного масла в кармане московского костюма. Картина, достойная кисти передвижников.
Разговор – после обеда. Столовая правления, борщ Люсин (не ресторанный, но честный), чай. Сухоруков, не выдержав напряжения, ушёл «по делам» (облегчение: без него разговаривать проще). Стрельниковский инструктор сидел в углу с блокнотом. Помощник Корытина ушёл к машине – звонить по рации.
Мы остались вдвоём. Корытин отодвинул тарелку, сложил руки на столе, посмотрел на меня теми самыми глазами, за вежливостью которых пряталось нечто совсем не вежливое, а расчётливое, холодное и точное.
– Дорохов, у вас не колхоз.
– А что?
– Предприятие. В хорошем смысле. Замкнутый цикл: производство, переработка, реализация. Учёт затрат по подразделениям. Собственная торговая точка. Образовательная программа для сотрудников. Если бы вы мне это рассказали в Москве за чашкой кофе, я бы подумал, что вы описываете шведскую ферму или американский кооператив. Но вы описываете советский колхоз. В Курской области. В тысяча девятьсот восемьдесят третьем году. И это – работает.
Я молчал. Ждал. Потому что Корытин не ради комплиментов проехал семьсот километров.
– Дорохов, я хочу ввести вас в один круг, – Корытин понизил голос. Не потому что боялся: инструктор в углу всё равно слышал, и Корытин это знал. Понизил потому что тема того требовала. Интонация важнее акустики. – Есть группа людей. Чиновники, учёные, практики. Мы не заговорщики и не диссиденты. Мы – те, кто понимает: стране нужны перемены. Экономические. Управленческие. Системные. Андропов это понимает тоже. Он открыл окно. Узкое, но открыл. Через два, может, три года перемены станут неизбежными. Нужны люди с опытом. С результатами. С моделями, которые работают.
– И «Рассвет» – модель.
– «Рассвет» – лучшая модель, которую я видел за десять лет работы в министерстве. Хозрасчёт, который работает не на бумаге. Переработка, которая даёт реальную маржу. Магазин, который продаёт напрямую. Образование, которое формирует мышление. Всё, о чём мы говорим на наших встречах в теории, вы сделали на практике. В отдельно взятом колхозе.
Корытин замолчал. Выдержал паузу, профессиональную, отрепетированную годами совещаний.
– Я предлагаю вам войти в этот круг. Встреча будет в декабре, в Москве. Квартира, не кабинет. Человек двенадцать. Обсуждение: пути экономической реформы в сельском хозяйстве. Ваш доклад – опыт «Рассвета». Двадцать минут. Вопросы и дискуссия. Интересно?
Интересно. Ещё как интересно. «Круг реформаторов». Неформальная группа, которая в 2024-м описана в десяти мемуарах и трёх диссертациях: чиновники, экономисты, агрономы, которые в начале восьмидесятых собирались на квартирах и обсуждали то, что через пять лет назовут перестройкой. Некоторые из них станут министрами при Горбачёве. Некоторые – сгорят. Некоторые – уйдут в бизнес в девяностых и станут олигархами. А некоторые – останутся никем, потому что идеи хороши, а политика жестока.
Я знал это. Из будущего. Из Википедии, из мемуаров, из документальных фильмов. Знал, что «круг реформаторов» был реальной силой и реальной иллюзией одновременно. Что их идеи были правильными. Что исполнение окажется катастрофическим. Что «перестройка» начнётся как реформа, а закончится как разрушение. Что хозрасчёт превратится в кооперативы, кооперативы – в дикий рынок, а дикий рынок – в то, что мы получили в девяностых.
Но всё это будет потом. Через два, три, пять, десять лет. Сейчас, в августе восемьдесят третьего, «круг реформаторов» – это возможность. Доступ к людям, которые принимают решения. Доступ к ресурсам, которые эти люди распределяют. Доступ к информации, которая не печатается в «Правде».
И одновременно это ловушка. Потому что войти в круг означает стать «человеком Корытина». Не самостоятельным председателем, а чьим-то протеже, элементом чьей-то стратегии. Корытин – не благотворитель. Он инвестор. И инвестор ожидает возврата.
– Интересно, Алексей Павлович. Приеду.
– Хорошо. Детали сообщу в ноябре. И, Дорохов, ещё кое-что.
Он достал из внутреннего кармана (того самого, где лежало рассветовское масло) бумагу. Сложенную вдвое, с грифом Минсельхоза.
– Лимит на три трактора МТЗ-80. Новые. Через областное управление Сельхозтехники. Оформление в течение месяца. Подпись замминистра – моя. Считайте подарком. Или авансом.
Три трактора МТЗ-80. Новые. Белорусские, надёжные, мечта любого председателя. Стоимость – около сорока пяти тысяч рублей. Годовой фонд оплаты труда половины колхоза. Просто так. «Подарком или авансом.»
– Спасибо, Алексей Павлович.
– Не стоит благодарности. Мне нужны результаты, Дорохов. Не слова, не отчёты, не статьи. Результаты. К декабрю подготовьте цифры за год: себестоимость, рентабельность, динамика. В сравнении с районом и областью. И доклад – на двадцать минут, не больше. Конкретно, с цифрами, без лозунгов. Справитесь?
– Справлюсь.
– Не сомневаюсь.
Он встал. Пожал руку, в этот раз чуть крепче. Обернулся к инструктору в углу:
– Передайте Валерию Ивановичу, что я впечатлён. И что Курская область – в хороших руках.
Инструктор записал. Дословно, наверняка. Комплимент от замминистра первому секретарю обкома, переданный через третье лицо. Дипломатия. Корытин не звонит Стрельникову напрямую: зачем, если можно через инструктора, и пусть Стрельников сам решит, как это интерпретировать. Как похвалу. Как аванс. Или как напоминание: я здесь, я вижу, я оцениваю.
Три уровня. Район (Сухоруков). Область (Стрельников). Москва (Корытин). И я – между ними. Каждый считает, что «Рассвет» принадлежит ему. Сухоруков гордится районным орденоносцем. Стрельников присваивает хозрасчётный эксперимент. Корытин встраивает «Рассвет» в свою московскую стратегию.
А «Рассвет» принадлежит мне. И тем людям, которые в нём живут и работают. Кузьмичу с его тетрадкой. Антонине с её тетрадкой. Зинаиде Фёдоровне с её ведомостями. Андрею с его закладками в учебнике. Маше с её прилавком. Крюкову с его «погнали». Нине с её «тридцать пять лет в партии».
Покровители приходят и уходят. Колхоз остаётся.
Корытин уехал к вечеру. Чёрная «Волга» развернулась у правления, выехала на дорогу и растворилась в августовской пыли. Дед Никита посмотрел вслед:
– Уехал. Не арестовал. Значит, хороший начальник.
– Хороший, дед Никита. Хороший.
– А масло-то купил?
– Купил.
– Ну вот. Рассветовское масло и в Москве масло. Я же говорю.
Я стоял на крыльце и думал о том, что произошло за последние восемь часов.
Произошло следующее: «Рассвет» перестал быть областным экспериментом и стал московским проектом. Корытин – не Сухоруков и не Стрельников. Корытин – федеральный уровень. Министерство. ЦК. «Круг реформаторов». Двадцатиминутный доклад в декабре перед людьми, которые через пять лет будут формировать экономическую политику страны.
Возможности – колоссальные. Лимиты на технику, приоритет в поставках, доступ к информации, связи, защита. Три трактора МТЗ-80 – уже в кармане (вместе с маслом в кармане Корытина – символизм, который мне нравился).
Риски – соответствующие. Корытин полезен, но у него свои игры, свои враги, свои союзники, своя повестка. Я для него – инструмент. Пока полезный. Витрина. Модель. «Вот, посмотрите: это работает. Моя заслуга.»
Два покровителя. Стрельников – область, контроль, «результаты мне лично, инспектор Дымов, условия мои». Корытин – Москва, масштаб, «круг реформаторов, доклад, модель для страны». Два вектора. Два центра притяжения. Два человека, каждый из которых считает, что я обязан ему, и каждый из которых прав, но ни один из которых не владеет мной.
В бизнесе это называется «управление стейкхолдерами». В советской политике названия нет, но суть та же: балансировать между интересами, не принадлежа никому. Брать ресурсы у каждого, давать результаты каждому, сохранять автономию.
Стрельников – потеряет покровителя через полгода. Андропов умрёт в феврале. Черненко заморозит реформы. Стрельников, андроповский выдвиженец без Андропова, окажется в уязвимой позиции. Но не сломается: Стрельников – выживальщик.
Корытин – при Черненко затихнет. «Круг реформаторов» уйдёт в тень. Декабрьский доклад может стать первым и последним. Или – наоборот: закладкой на горбачёвскую эпоху, когда эти же люди выйдут из тени и начнут менять страну.
Я знал всё это. Из будущего. И использовал это знание так, как мог: принимая ресурсы, давая результаты, сохраняя свободу.
Три трактора. Доклад в Москве. Масло в кармане замминистра. И тетрадка Кузьмича, в которой записан расход солярки по гектарам.
Большая политика и маленькая бухгалтерия. Москва и деревня. Корытин и Кузьмич.
Между ними – я. Председатель колхоза. Орденоносец. Попаданец. Человек, который знает, что будет через год, через пять, через десять, и который каждый день просыпается в курской деревне, пьёт чай без сахара, садится в УАЗик и едет на работу.
Потому что работа не ждёт. Потому что посевная прошла, уборка впереди, хозрасчёт считается, магазин торгует, университет учит, сеть держится. Потому что тысяча двести человек живут в этой деревне и верят, что их председатель знает, что делает.
И я – знаю. Не всё. Но достаточно.
Впереди – сентябрь. Корейский «Боинг». Провокация, которую американцы готовят уже сейчас, пока я пью холодный чай в правлении. Мир содрогнётся. Начнётся новый виток холодной войны. Санкции, риторика, «империя зла». Деревне предстоит жить в этом климате – всей стране предстоит.
А я – буду работать. Как всегда. Потому что работа – единственное, что остаётся, когда большая политика идёт своей дорогой.
