Текст книги "Год урожая 4 (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)
– Хорошо, Андрей, – я сказал. – Учись. Вот что мы сделаем. Первое: Сомова. Ирина Павловна предлагала тебе заочное отделение сельхозинститута. Экономика сельского хозяйства. Начнём с подготовки к вступительным. Математика, русский, основы экономики. У тебя восемь классов – значит, нужен аттестат за десять. Вечерняя школа – в райцентре, я договорюсь.
– Вечерняя школа? – Андрей нахмурился. Не от сопротивления, от неожиданности. Вечерняя школа – для тех, кто не доучился. Для тех, кто – «не смог». Андрей – из тех, кто «не смог», и ему это не нравилось.
– Андрей. Восемь классов – это формальность. Бумажка. Без бумажки в институт не примут, даже если ты считаешь себестоимость лучше половины их студентов. Система требует бумажку. Мы ей бумажку дадим. Два года – десятилетка экстерном. Ты справишься.
– Два года…
– Два года. Параллельно – работа, курсы, тетрадки. Ничего не бросаешь. Помощник бригадира – это твоя практика. Кузьмич – твоя практика. Сомова – твоя теория. Я – связующее звено. Вечерами – занимаемся. Как с Зинаидой Фёдоровной: те же ведомости, та же логика, только глубже. Согласен?
Андрей слушал. Записывал. В тетрадку, каллиграфическим почерком, каждый пункт отдельной строкой. Аккуратно, как всё, что он делал: путевые листы, расход горючего, конспекты лекций. Аккуратность была его способом контролировать мир. Когда буквы ровные и строчки прямые – мир управляем. Мир не разваливается. Мир можно взять в руки и повернуть так, чтобы стало видно, что внутри.
– Согласен, – сказал. – Палваслич, спасибо. Только – я не уверен, что смогу. В институт. Восемь классов и армия. И всё… остальное.
Он не произнёс слово «контузия». Не произнёс «кошмары». Не произнёс «темнота». Сказал «всё остальное», и оба мы знали, что стоит за этими двумя словами.
– Андрей, ты прочитал учебник Сомовой от корки до корки. С закладками. Ты ведёшь путевые листы точнее, чем половина бухгалтеров в районе. Ты считаешь расход горючего по каждому трактору каждый день, и Зинаида Фёдоровна говорит, что твои сводки – самые чистые, которые она получает. Ты знаешь, что такое себестоимость, амортизация и центр затрат. Восемь классов – формальность. Голова – не формальность. А голова у тебя работает, Андрей. Не хуже, чем у любого студента-второкурсника. Может – лучше. Потому что ты знаешь не из учебника, а из жизни.
Андрей кивнул. Не улыбнулся (улыбался он всё ещё редко, и каждая улыбка была событием, как первый снег), но кивнул так, как кивают люди, которые приняли решение окончательно и не отступят. Кузьмичёвский кивок: один раз, коротко, как печать на документе.
– И ещё, Андрей. Одна вещь.
– Да?
– Кузьмич гордится тобой. Он не скажет. Ты знаешь.
Андрей замер. На секунду, на две. Что-то промелькнуло в глазах, быстро, как птица за окном – не слёзы, а свет. Тёплый, короткий, мгновенный, как вспышка, и тут же ушёл, спрятался обратно за привычную андреевскую сдержанность, за каменное лицо и ровный голос.
– Знаю, – сказал тихо. – Он меня обнял. На мехдворе. Первый раз.
– Я видел.
– Видели? – лёгкое удивление.
– Видел. И ушёл. Не мешать.
– Палваслич, – Андрей помолчал. – Он плакал. Потом. Дома. Ночью. Мамка сказала. Ванечка, говорит, плакал. Первый раз за всю жизнь. Из-за Витьки. И из-за меня.
Тишина. Ноябрьское утро за окном. Андрей и я в пустом правлении. И между нами – невидимая нить: от Кузьмича к Андрею, от Андрея ко мне, от меня – к Витьке, которого больше нет, но который присутствует в каждом слове этого разговора, как обертон в аккорде.
– Ладно, – я встал. – Иди работай. Вечером приходи. Начнём.
Андрей встал. Пожал руку. Крепко, по-кузьмичёвски – генетика не обманешь, хватка у отца и сына одинаковая, и ладонь такая же шершавая, тракторная. Забрал тетрадку и учебник. Вышел.
Я стоял у окна и смотрел, как он идёт по дороге к мехдвору. Прямой. Широкоплечий. Двадцать три года. С учебником под мышкой и тетрадкой в кармане.
Зародыш управленца, который я замечал полгода назад, перестал быть зародышем. Росток превратился в стебель. Хрупкий, тонкий, но вертикальный. С корнями, уходящими в темноту армии и контузии, и с верхушкой, тянущейся к свету учебников и ведомостей. Сомова была права: такие – редкость.
Через десять лет, в девяносто третьем, когда страна рухнет, Андрей Кузьмичёв будет одним из немногих, кто стоит на ногах. Не потому что сильный, хотя сильный. Не потому что умный, хотя умный. Потому что знает. Как считать. Как управлять. Как выживать. Потому что учился – не когда заставили, а когда решил. Сам. После того, как мальчишка с гитарой вернулся в цинковом гробу, и темнота перестала быть убежищем и стала тем, чем была всегда, – тюрьмой.
Если доживёт. Если не сломается. Если я не ошибусь.
Но пока – ноябрь восемьдесят третьего. Андрей вышел из правления с тетрадкой и учебником. Кузьмич на мехдворе протирает стекло кабины, кепка на затылке, в порядке. Тамара дома печёт пироги. Зоя держит письмо в кармане и ждёт следующей среды. Клавдия на ферме доит молча. Фёдор пашет и говорит «солярка».
Жизнь и смерть – рядом. Колька жив. Витька – нет. Андрей встаёт. Кузьмич обнимает. Зоя верит.
Каждый выбирает. Не между жизнью и смертью – этот выбор не наш, не людской, не нам решать. Между движением и остановкой. Между «лежать в темноте» и «встать». Между тетрадкой и пустотой.
Андрей выбрал тетрадку.
Впереди – Стрельников. Ужин в ресторане. Предложение, от которого нельзя отказаться. Новый уровень игры, где ставки выше, а правила жёстче. Но об этом – завтра.
Сегодня – Колька жив. Кузьмич обнял сына. Андрей решил учиться.
Достаточно для одного ноябрьского дня.
Глава 17
Стрельников. Ближе
Звонок раздался в пятницу вечером, когда я уже собирался уходить из правления. Не Люся передала, не секретарша обкома – Стрельников лично. Голос ровный, но с оттенком, которого раньше не было. Не приказной, не деловой. Почти человеческий.
– Дорохов. Вы свободны в среду вечером?
Вопрос был настолько необычным, что я замешкался. Стрельников не спрашивал, свободен ли я. Стрельников назначал: время, место, тему. «Десять ноль-ноль, кабинет, отчёт.» Формат, не допускающий разночтений. А тут – «свободны ли». Как будто у меня есть выбор. Как будто «нет» – допустимый ответ.
– Свободен, Валерий Иванович.
– Хорошо. Ресторан гостиницы «Курск». Восемь вечера. Отдельный кабинет. Не берите документов. Это не совещание.
«Не берите документов.» «Это не совещание.» Два предложения, которые перевернули всё, что я знал о Стрельникове за девять месяцев знакомства. Стрельников без документов – как Кузьмич без кепки: теоретически возможно, практически невообразимо.
Я положил трубку и просидел минуту молча, глядя на телефон. Потом достал блокнот и записал: «Стрельников. Ужин. Ресторан. Без документов. Зачем?»
Зачем – вопрос, ответ на который я мог предположить. Стрельников приглашает на ужин не председателя колхоза, а человека. Переводит отношения из формата «начальник и подчинённый» в формат «собеседники». В бизнесе это называется «выход за рамки профессионального контура». Ужин с боссом в неформальной обстановке, когда костюм снят и галстук ослаблен, – это всегда что-то большее, чем еда. Это предложение. Какое – узнаю в среду.
Ресторан гостиницы «Курск» располагался на первом этаже единственной приличной гостиницы областного центра. Здание сталинское, с колоннами, с лепниной на потолке, с люстрами, которые видели ещё Хрущёва. Ресторан – большой зал (банкетный, для делегаций), малый зал (для командировочных), и три отдельных кабинета. Кабинеты – для начальства. Обкомовского, областного, приезжего. Простой командировочный инженер в кабинет не попадёт – ему малый зал, борщ и котлета по-киевски за рубль двадцать. Кабинет – другой мир: белые скатерти, хрусталь, официант в жилетке, меню, которого нет в общем зале.
Я приехал к без пятнадцати восемь. УАЗик оставил за углом (рядом с чёрной «Волгой» Стрельникова мой железный конь смотрелся бы как трактор на парковке оперного театра). Переоделся ещё дома: костюм (тот самый, единственный, в котором получал орден), рубашка белая, галстук (Валентина завязала, я за пять лет так и не научился). Орден не надел – не место. Хотя подумал.
Кабинет – третий, дальний, за тяжёлой дверью с табличкой «Занято». Стол на четверых, накрытый на двоих. Свечи (в ресторане советской гостиницы – свечи? Стрельников позаботился). Графин с коньяком, бутылка «Боржоми», тарелки с закусками: сыр, колбаса, икра (чёрная, настоящая – обкомовский ресурс).
И Стрельников.
Не тот Стрельников, которого я знал. Тот был в костюме, в кабинете, за столом с тремя телефонами и картой области на стене. Этот сидел в кресле, в тёмном свитере крупной вязки, без галстука, без пиджака. Волосы – чуть длиннее обычного (или мне показалось). Лицо – то же: узкое, волевое, серые глаза. Но выражение другое. Не «начальник принимает подчинённого», а нечто, что я бы описал как «усталость, которую он позволил себе показать». Впервые.
– Дорохов. Проходите. Садитесь.
Я сел. Он налил коньяк – себе и мне. Армянский, пятизвёздочный, «Арарат» (я узнал по бутылке – Артур однажды привозил такой).
– За результат, – Стрельников поднял рюмку. Без длинного тоста, без «за партию», без «за успехи сельского хозяйства». Коротко. По-стрельниковски.
– За результат.
Выпили. Коньяк был хорош. В 2024-м я пил армянский коньяк дважды – оба раза разочаровался. Здесь, в 1983-м, «Арарат» был другим: плотнее, ароматнее, честнее. Как всё в Советском Союзе – лучше в производстве и хуже в распределении.
Стрельников налил по второй. Не торопил. Ел закуску, откидывался в кресле, смотрел на свечи. Молчал. Пауза была не тяжёлой, не давящей, а рабочей: два человека привыкают к новому формату. Девять месяцев – кабинет, отчёты, «условия мои». А тут – свечи, коньяк, свитер. Нужно время, чтобы перестроиться.
– Дорохов, – начал он после третьей рюмки и первой перемены (суп, бульон с пирожком, классика ресторанного меню советской эпохи). – Я хочу поговорить. Не как первый секретарь обкома с председателем колхоза. Просто поговорить. Вы позволите?
– Позволю, Валерий Иванович.
– Тогда давайте по имени. Валерий. Здесь, за этим столом, на один вечер. Договорились?
По имени. Первый секретарь обкома предлагает председателю колхоза перейти на «ты»? Нет, не на «ты», – на имя. Тоньше. Не панибратство, а приближение. Контролируемая интимность, которая создаёт иллюзию равенства, оставляя иерархию нетронутой. В бизнесе это называется «rapport building» – установление контакта. Стрельников строил контакт. Профессионально, осознанно, с коньяком и свечами в качестве инструментов.
Вопрос: зачем?
– Договорились, Валерий.
Он кивнул. Откинулся. Посмотрел на меня теми серыми глазами, которые за девять месяцев я научился читать ровно на полпроцента лучше, чем в первый день. Стрельников оставался непрозрачным. Даже в свитере, даже с коньяком, даже в отдельном кабинете с белыми скатертями.
– Дорохов. Павел. Я вам кое-что скажу, и вы это знаете – но делаете вид, что не знаете. Как и я. Как и все, кто умеет смотреть.
Он выдержал паузу. Налил коньяк. Не выпил – покрутил рюмку.
– Андропов болен.
Четыре слога. Два слова. Приговор. Не Андропову – он был приговорён с момента, когда почки начали отказывать, а это случилось задолго до ноября восемьдесят второго. Приговор системе, которую Андропов пытался починить. Потому что «Андропов болен» означало: реформы, которые он начал (дисциплина, хозрасчёт, борьба с коррупцией, «наведение порядка»), – остановятся. Или замедлятся. Или изменят направление. В зависимости от того, кто придёт после.
Я знал, кто придёт. Черненко. Потом Горбачёв. Я знал всё, включая даты, причины смерти и последствия. Но Стрельников этого не знал. Стрельников знал только одно: его покровитель умирает, и будущее первого секретаря Курского обкома – в тумане.
– Это не секрет, – Стрельников продолжал. – Для тех, кто бывает в Москве. Для тех, кто читает между строк. Андропов не появляется на публике с сентября. Официально – «лечение». Неофициально – диализ, аппарат «искусственная почка», реанимация. Генеральный секретарь руководит страной из больничной палаты. Это продлится… сколько? Месяц? Полгода? Год?
Он посмотрел на меня. Ждал. Не ответа – реакции. Проверял: как Дорохов реагирует на информацию, которая для большинства советских граждан – государственная тайна.
– Не знаю, Валерий, – сказал я ровно. – Могу предположить. Не больше года.
Стрельников чуть прищурился. «Не больше года» – точная оценка. Слишком точная для председателя колхоза, который не бывает в Москве регулярно и не имеет доступа к кремлёвской медицинской информации. Я видел, как в его глазах мелькнуло что-то: не подозрение – интерес. Стрельников запомнил. Стрельников запоминал всё.
– Возможно, – кивнул он. – И тогда – вопрос: что будет с теми, кого Андропов выдвинул? Со мной, например. С «экспериментом» в вашем колхозе. С реформами, которые он начал.
Повисло. Свечи горели. Коньяк в рюмке отбрасывал янтарные блики на белую скатерть. За стеной слышался гул общего зала – смех, звон посуды, музыка (ресторанный ансамбль играл что-то из Антонова, «Море, море»).
– Вот что я думаю, Дорохов, – Стрельников наклонился вперёд. Свитер, серые глаза, тонкие пальцы на ножке рюмки. – Андроповские реформы – правильные по сути и сырые по исполнению. Рейды по кинотеатрам – глупость, и я это знаю не хуже вас. Но хозрасчёт, дисциплина, борьба с приписками – это настоящее. Это нужно стране. Вопрос в том, переживут ли они Андропова.
– Переживут, если будут давать результат, – сказал я. – Результат переживает любого покровителя. Систему можно заморозить, но работающую систему нельзя отменить, не разрушив то, что она производит. А разрушать никто не захочет, потому что «Рассвет» – в «Известиях», Дымов написал положительный отчёт, Корытин… – я осёкся. Осознанно. Чтобы посмотреть, как Стрельников отреагирует на имя.
Стрельников не дрогнул. Но зрачки на мгновение сузились.
– Корытин, – повторил он. – Замминистра. Ваш московский… контакт.
Не «друг». Не «покровитель». «Контакт.» Нейтральное слово, за которым скрывалось многое. Стрельников знал о Корытине. Знал, что замминистра приезжал в «Рассвет», что купил масло, что три трактора МТЗ-80 – его подарок. Знал, потому что инструктор, которого он прислал на визит Корытина, записал всё. И потому что Стрельников – бывший КГБ, а бывших в КГБ не бывает.
– Контакт, – подтвердил я. – Полезный.
– Полезный, – Стрельников повторил. – Но далёкий. Москва далеко, Дорохов. А Курск – близко. И в Курске – я.
Вот он, поворот. Девять месяцев подготовки – ежемесячные отчёты, инспектор Дымов, хозрасчётный эксперимент «под контролем обкома», статья в «Известиях», которая прошла через стрельниковское согласование. Девять месяцев Стрельников изучал меня, проверял, измерял. И теперь – переходил к делу.
– Мне нужны люди, – Стрельников говорил тихо, но каждое слово падало на стол как фишка на игровое поле. – Люди, которые работают при любой власти. При Андропове. При том, кто будет после. При том, кто будет после того, кто будет после. Вы, Дорохов, – такой человек. Ваш колхоз работает не потому, что Андропов приказал. Он работает, потому что вы его построили. Система. Не лозунг – система. Хозрасчёт, подряд, переработка, кадры. Это переживёт любого генсека.
– Спасибо, Валерий Иванович, – я вернулся к отчеству намеренно. Чтобы напомнить: дистанция есть, и я её уважаю. Даже за коньяком. Даже при свечах.
Стрельников заметил. Чуть улыбнулся, одними губами. Он оценил: Дорохов не ведётся на интимность. Дорохов играет свою партию.
– У меня к вам предложение, – Стрельников откинулся в кресле. – Неофициальное. Без приказа, без должности, без записи в трудовой книжке. Я хочу, чтобы вы стали моим советником. По сельскому хозяйству. Фактически – вы уже им являетесь: отчёты, хозрасчёт, модель для области. Но я хочу формализовать это. Не на бумаге – между нами. Доступ ко мне – напрямую, без Мельниченко, без приёмной, без «запишитесь на четверг». Телефон, которого нет в справочнике. Возможность обсуждать решения до того, как они приняты, а не после. Это много, Дорохов. Это – ближний круг.
Ближний круг первого секретаря обкома. В советской иерархии – это не просто «доступ». Это статус, который нельзя купить, нельзя заслужить ордена́ми и нельзя получить по приказу. Только по приглашению. И приглашение – от Стрельникова.
Я пил коньяк и думал. Быстро, как привык за пять лет, когда каждое решение – шахматная партия с десятком фигур. Стрельниковское предложение было щедрым и опасным одновременно, как устье реки, где вода глубока и течение сильно.
Щедрость: прямой доступ к первому лицу области. Информация раньше всех. Возможность влиять на решения, которые касаются не только «Рассвета», но и всего сельского хозяйства региона. Ресурсы, которые Мельниченко не мог обеспечить. Защита, которую Сухоруков не мог дать. Масштаб.
Опасность: «советник» Стрельникова – это «человек» Стрельникова. В советской системе быть чьим-то «человеком» означало полную лояльность. Не частичную, не ситуативную – полную. «Когда придёт время, я скажу, что нужно. И вы сделаете.» Это не просьба. Это условие. И «время» может прийти в любой момент, и «что нужно» может быть чем угодно: от голосования на пленуме до участия в комбинации, о которой лучше не знать.
И ещё одна опасность, которую Стрельников не знает, а я знаю: через три месяца Андропов умрёт. Стрельников, андроповский выдвиженец, окажется в уязвимой позиции. Не сломается (Стрельников – выживальщик), но ослабнет. И быть «человеком» ослабленного патрона – риск. Потому что враги патрона становятся твоими врагами, а друзья – перестают быть друзьями.
Корытин в Москве. Стрельников в Курске. Оба хотят одного: меня как инструмент. Корытин – для «круга реформаторов», для модели, для доклада. Стрельников – для области, для результата, для лояльности.
Два покровителя. Два вектора. Два центра притяжения, и я между ними – как планета между двумя звёздами. Пока обе светят – тепло. Когда одна погаснет – холодно. Когда обе – темнота.
– Валерий Иванович, – я поставил рюмку. – Скажу прямо. Предложение – серьёзное. И я его ценю. Но у меня вопрос.
– Задавайте.
– Что взамен?
Стрельников посмотрел на меня. Долго. Без улыбки, без хмурости – с тем выражением, которое я видел у него в кабинете девять месяцев назад, на первой встрече. Оценка. Взвешивание. «Годен или нет.»
– Лояльность, – сказал он. Одним словом. Без объяснений, без контекста, без уточнений. Как будто это слово содержало всё, и дополнительных слов не требовалось.
– Лояльность – в чём именно? Отчёты я и так даю. Результаты – и так показываю. Хозрасчёт – и так работает под вашим контролем.
– Лояльность – не в отчётах. Отчёты – работа. Лояльность – отношения. Когда придёт время, Дорохов, и оно придёт – потому что в нашей стране «время» приходит всегда, – я скажу, что нужно. И вы – сделаете. Не спрашивая «зачем». Не обсуждая «как». Просто – сделаете. Потому что доверяете мне. Как я доверяю вам.
Тишина. «Море, море» за стеной давно закончилось, ансамбль играл что-то медленное, неразборчивое. Свечи оплывали. Коньяк в графине убывал.
Я думал. Не о том, что ответить – ответ я знал. О том, как ответить. Потому что «да» означало войти в ближний круг со всеми привилегиями и рисками. А «нет» означало обидеть первого секретаря обкома, который только что показал уязвимость (больной Андропов, неясное будущее), и обиженный Стрельников – это не обиженный Сухоруков. Обиженный Стрельников уничтожает. Тихо, эффективно, безвозвратно.
Третий вариант: принять и сохранить свободу. Быть «советником», не становясь «человеком». Балансировать. Давать лояльность ровно в тех объёмах, которые не компрометируют. Получать доступ, не отдавая автономию.
Сложно? Сложно. Но за пять лет я научился вещам и посложнее. Хозрасчёт в условиях плановой экономики, магазин в условиях потребительской кооперации, переработка в условиях типового устава – всё это было невозможно. И всё это работало. Потому что между «да» и «нет» всегда есть зазор. И в этом зазоре живёт тот, кто умеет считать.
– Валерий Иванович, – я сказал. – Согласен. На ваших условиях. С одной оговоркой.
Стрельников поднял бровь. Микроскопически. Он не привык к оговоркам.
– Моя лояльность – вам лично. Не должности, не обкому, не системе. Вам. Потому что должности меняются, обком перетасовывается, система трансформируется. А люди остаются. Вы дали мне хозрасчёт. Вы дали мне эксперимент. Вы дали мне возможность. Моя лояльность – за это. Персонально.
Стрельников молчал. Три секунды. Пять. Потом – улыбнулся. Не одними губами, как обычно. По-настоящему. Первая настоящая улыбка Стрельникова за девять месяцев.
– Персонально, – повторил он. – Это мне подходит, Дорохов. Это мне подходит.
Он налил коньяк. Последний. Поднял рюмку.
– За персональное.
– За персональное.
Выпили. Стрельников откинулся. Лицо – расслабленное (настолько, насколько лицо Стрельникова вообще может расслабиться, то есть – процентов на пять от нормального человека).
– И последнее. Номер телефона, – он достал из кармана свитера карточку. Белую, без грифа, без должности. Только цифры. Шесть цифр курского номера. – Мой. Домашний. Звоните, когда нужно. Не злоупотребляйте.
Я взял карточку. Убрал во внутренний карман пиджака. Шесть цифр, которые стоили больше, чем три трактора МТЗ-80.
Обратная дорога. УАЗик, ночная трасса, ноябрь. Темнота, фары в стену мокрого снега, дворники скрипят.
Я ехал и перебирал в голове каждое слово ужина. Каждый жест. Каждую паузу. Стрельников показал мне себя – не настоящего (настоящего Стрельникова, подозреваю, не видел никто, включая его жену), но – ближе к настоящему, чем раньше. Свитер вместо костюма. Коньяк вместо чая. Имя вместо фамилии. Страх вместо уверенности.
Потому что Стрельников боялся. Не «Рассвета», не хозрасчёта, не моих московских связей. Он боялся того, что Андропов умрёт и оставит его одного. Без покровителя, без защиты, без московской руки, которая привела его в Курск. Андроповский выдвиженец без Андропова – как спутник без планеты: по инерции ещё летит, но гравитация уже не та, и орбита сползает.
Стрельников это понимал. И делал единственное, что мог: строил свою собственную опору. Не в Москве – в области. Из людей, которые будут лояльны лично ему. Не Андропову, не ЦК, не «линии партии» – ему, Стрельникову Валерию Ивановичу, пятидесяти лет, в тёмном свитере, с армянским коньяком, с шестью цифрами домашнего телефона на белой карточке.
Я – один из этих людей. Теперь – один из этих.
Развилка. Вот она, та самая, о которой я думал с февраля, с первой встречи в обкоме. Стрельников – союзник или контролёр? Теперь ответ: и то, и другое. Союзник – потому что нуждается. Контролёр – потому что привык. Стрельников нуждался во мне и контролировал меня одновременно, и в этом двойном захвате была его сила и его слабость. Сила – потому что я привязан двойным узлом. Слабость – потому что двойной узел рвётся, если тянуть не в ту сторону.
Через три месяца Андропов умрёт. Стрельников ослабнет. Корытин затихнет. Хозрасчётный эксперимент – останется, потому что работающую систему нельзя отменить указом. Но «советник» – роль, которая жива, пока жив патрон. Или пока патрон – силён. Ослабленный Стрельников – ослабленный «советник». А ослабленный «советник» – мишень для тех, кто хочет ослабить патрона ещё больше.
Шахматы. Многоуровневые, многофигурные, с часами, которые тикают быстрее, чем хотелось бы. Стрельников – ферзь. Корытин – ладья. Сухоруков – пешка, которая дошла до конца доски и мечтает стать ферзём, но не станет. Я – конь. Прыгаю по буквам «Г», обхожу фигуры, неожиданно появляюсь в нужных клетках.
Конь не бывает в ближнем кругу. Конь – всегда в стороне, всегда в движении, всегда непредсказуем. И в этом – его ценность. Ферзь может пожертвовать пешкой. Ферзь может разменять ладью. Но коня ферзь бережёт. Потому что конь – единственная фигура, которая перепрыгивает через другие.
Рассветово. Указатель. Поворот. Огни. Дым из труб.
Домой. К Валентине, которая ждёт и которая спросит: «Как прошло?» И я отвечу: «Нормально.» И она посмотрит тем взглядом, который означает: «Я знаю, что ты не говоришь всего, но я приму то, что ты скажешь.»
Карточка с шестью цифрами – в кармане пиджака. Рядом с орденом, который лежит дома на полке. Два символа двух разных систем отношений: орден – от государства, за заслуги. Номер – от человека, за доверие.
Второй стоит дороже.
И опаснее.
Стрельников – ближе. Это хорошо и опасно одновременно. Как костёр: ближе – теплее. Ещё ближе – горячее. Ещё ближе – обожжёт.
Расстояние до костра нужно контролировать. Каждый день. Каждый звонок. Каждую встречу.
Впереди – декабрь. Нина. Разговор, которого я ждал пять лет и которого боялся. «Вы – другой человек, Павел Васильевич.»
Но это – в декабре. А сейчас – ноябрьская ночь, УАЗик, шесть цифр в кармане и запах коньяка, который не выветрится до утра.
