Текст книги "Год урожая 4 (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)
Глава 2
Стрельников
Звонок раздался в половине восьмого утра – рано даже по деревенским меркам, где рабочий день начинается с петухами.
Люся ещё не пришла, правление пустовало, и я снял трубку сам. Треск, щелчки, междугородняя линия – Курск.
– Павел Васильевич? Мельниченко. Доброе утро.
Василий Григорьевич Мельниченко – завотделом сельского хозяйства обкома. Шестьдесят два года, тридцать из которых – в партийном аппарате. Человек-маршрутизатор: через него проходили все мои контакты с областным начальством последние три года. Мельниченко – не покровитель в классическом смысле, скорее – проводник. Он знал, к кому обратиться, какую бумагу подготовить, в какую дверь постучать. И – главное – когда стучать не надо.
Только вот голос у Василия Григорьевича был – не утренний. Напряжённый. Как будто он уже час подбирал слова и всё равно не подобрал.
– Доброе утро, Василий Григорьевич. Что случилось?
– Ничего не случилось. Но – тебя хотят видеть. В обкоме. Лично.
– Кто?
Пауза. Короткая, но – заметная. Мельниченко – человек, который паузы делает только тогда, когда информация – серьёзная.
– Стрельников.
Вот так – без предисловий, без «посоветоваться хотел» или «есть вопрос». Стрельников хочет видеть Дорохова. Лично. Не через район, не через записку, не через Сухорукова – лично.
Это – не приглашение. Это – вызов.
– Когда?
– Послезавтра. Десять утра. Кабинет первого секретаря. Павел Васильевич, – Мельниченко понизил голос, – он готовился. Запросил все материалы по «Рассвету». Статьи Птицына. Отчёты за три года. Данные по переработке. Всё.
– Понял, Василий Григорьевич. Спасибо.
– И ещё. Будь… – он подбирал слово, – точен. Стрельников – не Круглов. У этого – другой стиль.
Повесил трубку. Сел. Посмотрел на стену – портрет Брежнева, который я так и не снял (новый, с Андроповым, ещё не привезли; впрочем, скоро привезут – районная типография работает с опозданием, но работает). Брежнев смотрел спокойно, по-дедовски. При нём – было проще. Предсказуемее. А сейчас – Стрельников. Чёрный ящик с московской пропиской.
Два дня на подготовку. Нормально. В 2024-м перед встречей с инвестором я готовил питч-дек за ночь. Здесь – питч-дека не нужно, но цифры – нужны. Все. В голове. Наизусть. Потому что Стрельников – если Мельниченко прав – спросит. И не по бумажке – в глаза.
Я достал блокнот. Тот самый – чёрный, потрёпанный, в котором за пять лет скопилось больше управленческой аналитики, чем в ином диссертационном совете. Открыл. Начал готовиться.
Курск встретил мокрым снегом и ветром, который задувал под воротник пальто так, будто лично желал мне неприятностей. Февраль – самый подлый месяц: не холодно по-настоящему, не тепло – промозгло, серо, тоскливо. Город – грязноватый, с лужами на тротуарах и сугробами вдоль дорог, в которых уже угадывалась весенняя рыхлость.
УАЗик я оставил в квартале от обкома – припарковался у гастронома, где какая-то бабка торговала семечками, несмотря на погоду. Предпринимательский дух неистребим, подумал я, – даже в стране победившего социализма.
Обком партии Курской области – здание на площади, трёхэтажное, с колоннами, с красным флагом на крыше. Я бывал здесь – трижды за последние два года. Докладывал, согласовывал, отчитывался. Знал – коридоры, приёмные, кто где сидит, кому кивнуть, у кого – спросить.
Но сегодня – всё было другое.
Первое, что я заметил, – охрана. При Круглове – дежурный на входе, пожилой дядька в форме, который знал всех в лицо и пропускал по кивку. Сейчас – двое. Молодые, подтянутые, пропуск – по списку.
– Дорохов Павел Васильевич, – я протянул партбилет. – К первому секретарю. Десять ноль-ноль.
Проверили. По списку – есть. Пропустили. Но – с задержкой. Процедура. Андроповский стиль – от Кремля до районного КГБ, от Москвы до Курска, – одинаковый: порядок, контроль, документ.
Коридор – тот же, но – тише. При Круглове здесь ходили люди: инструкторы, завотделами, машинистки с папками, кто-то курил у окна, кто-то обсуждал вчерашний хоккей. Жизнь. Обычная, советская, бюрократическая жизнь. Сейчас – как будто воздух выкачали. Коридор – пустой. Двери – закрыты. Никто не курит. Никто не разговаривает. Шаги – мои – гулко. И тишина – такая, какая бывает в учреждениях, где все боятся, но не знают – чего.
Приёмная первого секретаря – на третьем этаже, знакомая дверь с табличкой, которую уже поменяли: вместо «Ф. М. Круглов» – «В. И. Стрельников». Золотые буквы на чёрном фоне – стандарт. Секретарша – новая. При Круглове – Людмила Петровна, шестьдесят лет, чай с баранками, «проходите, милый, Фёдор Матвеевич ждёт». Сейчас – женщина лет тридцати пяти, строгая, причёска – безупречная, костюм – тёмно-синий, глаза – оценивающие.
– Дорохов Павел Васильевич, десять ноль-ноль, – сказал я.
– Одну минуту.
Она сняла трубку, сказала три слова, положила. Посмотрела на часы – настенные, круглые, с красной секундной стрелкой.
– Валерий Иванович примет вас через пять минут. Присядьте.
Пять минут – это не ожидание. Это – приём. Стрельников показывает: здесь – его ритм, его расписание, его кабинет. Ты пришёл – и ты ждёшь. Даже если ты – орденоносец. Даже если тебя вызвали.
Я сел. Кресло – новое (при Круглове – были стулья). На стене – портрет Андропова (свежий, в хорошей рамке). На столе секретарши – порядок, который можно фотографировать для учебника по делопроизводству. Ни одной лишней бумажки. Ни одной крошки. Карандаши – в стакане, остриями вверх, одинаковой длины.
Этот обком – не тот, в котором я был полгода назад. Этот обком – перезагружен. Форматирование – полное.
Ровно через пять минут – секунда в секунду – секретарша кивнула:
– Проходите.
Кабинет первого секретаря обкома Курской области – большой, светлый, с высокими окнами. При Круглове здесь было – душно: ковёр на полу (красный, с золотым узором), шторы (тяжёлые, бордовые), мебель (массивная, дубовая), графин на столе, ваза с бумажными цветами, запах – пыль, табак, старость. Типичный кабинет типичного обкомовского руководителя, обжитый десятилетиями, как берлога.
Стрельников – вычистил. Ковра – нет. Шторы – заменены (лёгкие, серые). Мебель – та же, но – расставлена иначе: стол – ближе к окну, приставной стол для совещаний – убран, вместо него – два кресла и журнальный столик. Ни вазы, ни графина, ни бумажных цветов. На стене – карта Курской области, большая, подробная, с пометками (красным – фломастером, я такие только в Москве видел, у Корытина). На столе – стопка папок, телефоны (три штуки, каждый – подписан), и – ни одного лишнего предмета.
Кабинет говорил: здесь – работают. Не заседают, не «руководят», не «принимают решения в духе пленума» – работают. Как в штабе. Как в – операционном центре. В 2024-м я бы сказал: опен-спейс для одного.
И – Стрельников.
Он стоял у карты – спиной ко мне, изучал что-то в районе Рыльска. Не обернулся. Секунда, две, три – и только потом повернулся. Не быстро. Не медленно. С точно выверенной паузой, которая говорила: я знаю, что ты вошёл, но – я заканчиваю дело.
Первое впечатление – важнее любого досье. Мельниченко сказал: молодой, жёсткий, умный. Сухоруков добавил: «как чёрный ящик». Я – дополнил:
Среднего роста – метр семьдесят пять, не больше. Но держится так, что кажется выше. Сухой – ни грамма лишнего. Лицо – узкое, скулы обтянуты кожей, подбородок – острый, как дискуссия на партсобрании. Глаза – серые, и «холодные» – это не метафора, а диагноз: они не выражали ничего, кроме внимания. Не доброжелательности. Не враждебности. Внимания. Чистого, аналитического, как у специалиста, который рассматривает образец под микроскопом и ещё не решил – годен или нет.
Костюм – московский. Это видно сразу: ткань, крой, посадка. Обкомовские костюмы – мешковатые, серые, «из распределителя». Этот – подогнанный, тёмно-синий, с едва заметной полоской. Галстук – в тон. Рубашка – белая, свежая. Если бы я не знал, что передо мной – первый секретарь обкома, подумал бы – финансовый директор из «большой четвёрки». Или – руководитель спецслужбы. Что, в общем, недалеко от истины.
– Дорохов? – голос – ровный, без интонации. Не вопрос – констатация.
– Так точно, Валерий Иванович.
– Садитесь.
Не «присаживайтесь» – «садитесь». Без «пожалуйста». Короткая команда, чёткая, как в армии. Я сел – в кресло напротив стола. Стрельников – обошёл стол, сел в своё кресло. Между нами – полтора метра полированного дерева и дистанция, которая ощущалась как бетонная стена.
– Чай? – он спросил, и это было единственное проявление гостеприимства.
– Спасибо, не нужно.
Кивок. Открыл папку – верхнюю из стопки. Я успел заметить: на корешке – «Колхоз 'Рассвет", Бережковский район». Толстая. Значит – Мельниченко не соврал. Готовился.
– Дорохов Павел Васильевич, – Стрельников читал, не глядя на меня. – Председатель колхоза «Рассвет» с марта семьдесят восьмого. Орден Трудового Красного Знамени. Урожайность – двадцать восемь и шесть десятых центнера с гектара, средняя по хозяйству. Рекордная – тридцать пять и два, поле номер четырнадцать, бригадир Кузьмичёв. Переработка – молочный цех, колбасный цех, творожное производство. Газификация – завершена. Подсобные хозяйства – шестьдесят дворов. Сеть из трёх колхозов. Публикация агронома Крюкова в журнале «Земледелие». Четыре тысячи сто гектаров пашни. Надои – четыре тысячи двести литров на голову, выше районного на тридцать процентов.
Он закрыл папку. Поднял глаза. Серые, холодные, внимательные.
– Это – из отчётов. А теперь – расскажите мне то, чего в отчётах нет.
Приехали. Первый раунд – и сразу апперкот. Мне б такую тактику – на переговорах в прошлой жизни. Сначала – показать, что знаю всё. Потом – потребовать то, чего не знаю. Собеседник – в растерянности, потому что не знает, чего именно не знает допрашивающий.
Только я – не в растерянности. Потому что за пять лет научился одному: в кабинетах советских начальников – расстреливают тех, кто врёт. Тех, кто говорит правду – повышают. Или, как минимум, – оставляют в живых.
– Что именно вас интересует, Валерий Иванович?
– Всё. Начните с того, что работает. Потом – что не работает. Потом – что нужно.
Три пункта. Структура. Человек мыслит системно. Хорошо. С системными людьми – проще: они ценят факты, а не лирику.
– Что работает, – я выпрямился. – Бригадный подряд – третий год, полностью отлажен. Три бригады, каждая – автономна: план, ресурсы, ответственность. Переработка – замкнутый цикл: молоко – масло, творог; мясо – колбаса. Сырьё – своё, выход – готовый продукт. Себестоимость – ниже, чем через райпотребсоюз, на двадцать два процента. Газификация – снижает затраты на отопление, улучшает быт, сокращает миграцию – за три года ни одна молодая семья не уехала. Подсобные хозяйства – легализованы, встроены в систему: колхоз помогает кормами и ветеринарией, люди сдают излишки в переработку. Связки с соседними колхозами – обмен техникой, кадрами, опытом.
Стрельников слушал. Не кивал. Не перебивал. Не записывал – запоминал. Я видел: глаза – фиксируют каждое слово, как магнитофонная лента. Этот человек – не просто слушает. Он – сканирует.
– Что не работает, – я продолжил. – Снабжение. Запчасти – хроническая проблема. Из двенадцати тракторов два – постоянно в ремонте. Комбайнов – не хватает, арендуем у военных. Оборудование для переработки – доставали через… – я сделал паузу, – через личные контакты. Официальные каналы – медленные и ненадёжные. Кадры – хватает, но специалистов – нет. Агроном Крюков – один на четыре тысячи гектаров. Зоотехника – нет, ветеринар совмещает. Бухгалтер – один, Зинаида Фёдоровна, ей пятьдесят восемь, через три-четыре года – пенсия, замены нет.
– Личные контакты, – Стрельников повторил. Не вопрос – фиксация. – Оборудование для молочного цеха. Откуда?
Вот он – неудобный вопрос. Один из тех, которые Мельниченко предупреждал. Оборудование – через Артура. Мкртчян. Снабженец, друг, человек, чьи каналы – серая зона между легальным и не очень. При Брежневе – нормально, все так делали. При Андропове – минное поле.
Врать – нельзя. Стрельников – узнает. Говорить всю правду – тоже нельзя. Подставлять Артура – не буду.
– Через знакомого снабженца, – сказал я ровно. – Частично – списанное оборудование с молокозавода в Воронежской области, восстановленное нашим механиком. Частично – новое, через фонды Госагропрома, по линии Москвы. Документы – оформлены, накладные – есть, бухгалтерия – чистая.
– Фамилия снабженца?
– Мкртчян Артур Гургенович. Работает в системе снабжения. Оформление – по договорам, через юрлица.
Стрельников смотрел. Секунду. Две. Три. Я держал взгляд. Не моргал. Не отводил. В переговорах – кто первый отводит взгляд, тот проиграл. Стрельников – не дилетант, он это тоже знает. Но – не давит. Ему не нужна победа в гляделках. Ему нужна информация.
– Хорошо, – он сказал наконец. – Документы – проверим. Без последствий, если чисто.
«Без последствий, если чисто» – в переводе с обкомовского: я тебе верю наполовину, остальное – проверю сам. Нормальный подход. Ожидаемый. Артура я предупрежу – пусть подчистит то, что можно подчистить. Впрочем, при андроповских чистках Артуру и так уже несладко – ОБХСС копает по всем фронтам.
– Дальше, – Стрельников перелистнул страницу в папке. – Переработка. Как оформлена юридически?
– Подсобное производство колхоза. Устав позволяет – пункт о «развитии подсобных промыслов и производств для удовлетворения потребностей колхозников и выполнения государственного плана». Мы его применили расширительно. Заключения юрисконсульта – в районе, в областном управлении сельского хозяйства. Согласовано.
– Расширительно, – он повторил. Снова – не вопрос. Вкус слова – пробует. – Вы, Дорохов, часто применяете вещи «расширительно»?
И вот это – момент. Не вопрос о переработке. Вопрос – обо мне. О методе. О том, как я думаю и как действую. Стрельников – не бухгалтер и не ревизор. Ему не нужны накладные. Ему нужно понять – кто перед ним. Инструмент – или проблема. Исполнитель – или инициатор. Винтик – или мотор.
– Да, – сказал я. – Часто. Потому что в существующих рамках – колхоз не может развиваться. Рамки – узкие, инструкции – устаревшие, нормативы – из шестидесятых. Если работать строго по букве – результат будет средний. Мы – работаем на результат, а букву – подгоняем.
Рискованно. Очень рискованно – сказать первому секретарю обкома, что ты «подгоняешь букву». При Круглове – за такие слова погладили бы по головке и попросили помолчать. При Стрельникове – два варианта: либо – оценит, либо – уничтожит. Третьего – нет.
Стрельников – не отреагировал. Ни улыбки, ни хмурой бровью. Покер-фейс – профессиональный, выработанный годами в КГБ и ЦК.
– Что нужно, – он перешёл к третьему пункту. – Говорите.
– Хозрасчёт, – я сказал. Спокойно, уверенно, как будто произносил это слово каждый день. А я – произносил, только про себя, в блокноте, в мыслях, в планах – три года.
– Развёрнутый хозрасчёт. Каждая бригада – центр затрат и прибыли. Каждый цех переработки – своя экономика. Реальный учёт себестоимости – не тот, который в типовых формах, а – управленческий. Связь оплаты с результатом – не через трудодни, а через реальный хозрасчётный доход бригады. Это – не фантазия, Валерий Иванович. Это – следующий логический шаг от бригадного подряда. Подряд говорит: «сколько вырастил – столько получил». Хозрасчёт говорит: «сколько вырастил минус сколько потратил – вот твой результат». Разница – принципиальная.
Тишина. Стрельников – смотрел. Я – ждал. В кабинете – только тиканье настенных часов и далёкий гул улицы за окном.
Потом Стрельников встал. Обошёл стол. Подошёл к карте. Нашёл Бережковский район – маленький кружок в юго-западной части области. Ткнул пальцем.
– Здесь, – сказал он. Потом – обернулся. – Дорохов, мне нужен образцовый колхоз. Не на бумаге – на деле. Не потёмкинская деревня, не показуха для московских делегаций, не статья в газете. Колхоз, который работает – и цифры которого можно проверить. Который можно показать – и не покраснеть.
Он вернулся к столу. Сел. Сложил руки – пальцы в пальцы, жест человека, который принял решение.
– Вы – кандидат. Результаты – есть. Методы – спорные, но – работающие. Орден – есть. Подряд – есть. Но мне нужно – больше.
– Хозрасчёт, – повторил я.
– Хозрасчёт. Эксперимент. Официальный. Под патронажем обкома. С моей санкцией. Но – на моих условиях.
– Каких?
Стрельников наклонился чуть вперёд. Не угрожающе – деловито. Как человек, который выкладывает карты на стол и ждёт, что ты выложишь свои.
– Условие первое: отчётность – мне. Лично. Ежемесячно. Не через район, не через Мельниченко – мне. Цифры, проблемы, результаты. Без фильтров.
– Принято.
– Условие второе: инспектор. Мой человек. Будет приезжать – проверять. Не мешать – проверять. Если цифры не сойдутся – эксперимент закончен. И – не только эксперимент.
Угроза – прозрачная. «Не только эксперимент» – значит, полетит всё: карьера, орден, «Рассвет». При Стрельникове – прощения не будет.
– Принято.
– Условие третье: результаты – мои. Статьи, доклады, отчёты – всё идёт через обком. Вы – исполнитель эксперимента. Обком – инициатор и куратор. Ясно?
Ясно. Предельно ясно. Стрельникову нужна витрина – и он хочет, чтобы на витрине стояло его имя. «Рассвет» – работает, Дорохов – пашет, а в Москву едет доклад: «Под руководством обкома, при личном участии первого секретаря Стрельникова В. И., в колхозе 'Рассвет" успешно внедрён хозрасчётный эксперимент…» Знакомая схема. Сухоруков – делал то же самое на районном уровне. Стрельников – делает на областном.
Разница в одном: Сухоруков забирал результаты – и оставлял меня в покое. Стрельников – забирает результаты и ставит контролёра. «Под контролем обкома» – значит, под контролем Стрельникова. А Стрельников – не Сухоруков. Этот – контролирует по-настоящему.
Но – хозрасчёт. Настоящий. Легальный. С санкцией обкома. Это – то, о чём я мечтал три года. То, что в 2024-м – элементарная управленческая практика, а в 1983-м – революция, которую нужно согласовывать на уровне области. Каждая бригада – PL statement. Каждый цех – свой баланс. Реальная экономика вместо трудодней и «валовки». Если это заработает – «Рассвет» станет не просто лучшим колхозом области. Он станет моделью. Прототипом. Прообразом того, что через пять лет назовут кооперативами, а через десять – частным бизнесом.
Цена – контроль. Стрельников – на коротком поводке. Ежемесячные отчёты. Инспектор. Результаты – чужие.
Принимаем. Потому что другого предложения – не будет. И потому что тринадцать месяцев – тикают.
– Согласен, – сказал я. – На ваших условиях, Валерий Иванович.
Стрельников смотрел – ещё секунду. Потом – кивнул. Коротко, сухо, без улыбки. Как кивают, когда сделка – состоялась.
– Документы подготовит Мельниченко. Инспектор – Дымов Алексей Петрович, экономический отдел. Приедет через месяц. Первый отчёт – через шесть недель.
– Понял.
– И ещё, Дорохов, – он встал, давая понять, что аудиенция окончена. – Вы – не единственный кандидат, которого я рассматривал. Но – лучший. Не подведите.
Я встал тоже. Пожал руку – сухую, жёсткую, с хваткой, которая сообщала: я – сильнее, и мы оба это знаем.
– Не подведу, Валерий Иванович.
– Свободны.
Вышел. Секретарша – не подняла глаз. Коридор – тот же: пустой, тихий, напряжённый. Лестница. Охрана. Улица.
Мокрый снег – в лицо. Ветер. Февраль.
В коридоре первого этажа, у лестницы, меня перехватил Мельниченко. Ждал – у стены, с папкой подмышкой, в своём вечном сером пиджаке, который был ему велик ещё при Брежневе и с тех пор – не стал меньше.
– Ну? – тихо. Глаза – тревожные, как у человека, который отправил кого-то на минное поле и ждёт, вернётся ли.
– Хозрасчёт, Василий Григорьевич. Официальный эксперимент. Под патронажем обкома.
Мельниченко выдохнул. Долго, протяжно – всем телом.
– Значит – одобрил.
– Одобрил. С условиями.
– Условия – это… – он замялся.
– Нормальные. Отчётность – ему лично. Инспектор – его человек. Результаты – через обком.
– Дымов?
– Дымов.
Мельниченко кивнул – задумчиво.
– Дымов – нормальный парнишка. Молодой, дотошный, но – честный. Не из тех, кто копает, чтобы зарыть. Считает хорошо. С ним – можно работать.
– Я и собираюсь.
Мы вышли на улицу вместе. Мельниченко закурил – «Космос», в мундштуке (привычка, от которой не может избавиться двадцать лет). Стоял – сутулый, в пальто, которое помнило ещё Хрущёва, и дымил в февральский ветер.
– Павел Васильевич, – он сказал, не глядя на меня. – Стрельников – не Круглов. И не Сухоруков. Будь осторожен.
– Знаю.
– Нет. Ты – не знаешь. Ты знаешь – в теории. А я – видел его в работе. Три месяца – три месяца, Павел Васильевич! – и он обком переделал. Людей – заменил. Порядки – заменил. Воздух – заменил. Знаешь, сколько человек ушло «по собственному» за три месяца? Одиннадцать. Из аппарата обкома. Одиннадцать. При Круглове за десять лет – двое, и те – на пенсию.
Я молчал. Слушал. Мельниченко – человек осторожный, и если он говорит прямо – значит, считает это важным.
– Он – не злой, – Мельниченко затянулся. – Не садист. Не самодур. Хуже – эффективный. Ему нужен результат, и он его получит. Вопрос – какой ценой и чьими руками. Ты – его инструмент. Хороший инструмент, ценный. Но – инструмент. Помни это.
– Василий Григорьевич, – я посмотрел на него. – Я всегда – чей-то инструмент. Сухорукова, Мельниченко, обкома, партии. Весь фокус – в том, чтобы инструмент работал в обе стороны.
Он посмотрел на меня – долго, оценивающе. Потом – усмехнулся. Первый раз за разговор.
– Вот поэтому – ты и орденоносец, Павел Васильевич. Ладно. Документы – подготовлю к концу недели. Шаблон приказа – типовой, «в порядке эксперимента», «на основании решения бюро обкома». Согласую с юридическим.
– Спасибо, Василий Григорьевич.
– Не благодари. Я – тоже инструмент, – он затушил сигарету. – Просто – старый.
И ушёл – обратно в обком, сутулый, в пальто, с папкой подмышкой. Шестьдесят два года, тридцать лет в аппарате, при четвёртом первом секретаре. Выживальщик – высшего разряда.
Обратная дорога – три часа в УАЗике по зимней трассе. Темнело рано – фары в стену мокрого снега, дворники скрипят, печка гудит, дорога – накатанная, но скользкая. Я ехал – и думал.
Хозрасчёт. Слово, от которого в 2024-м – зевают: ну хозрасчёт, ну бизнес, обычное дело. А в 1983-м – это бомба. Управленческая революция, завёрнутая в советскую обёртку. «Каждая бригада – центр затрат и прибыли» – в переводе на нормальный язык: каждая бригада – маленькая компания. С доходами, расходами, бюджетом, ответственностью. Кузьмич – не просто бригадир. Кузьмич – управляющий бизнес-юнитом с ответственностью за PL. Степаныч – другой бизнес-юнит. Митрич – третий.
Зинаида Фёдоровна – CFO. Крюков – CTO. Антонина – директор по продукту. Я – CEO. Формально – председатель колхоза. Фактически – генеральный директор агрохолдинга с оборотом… ну, по советским меркам – серьёзным.
Только вот Стрельников – это совет директоров. Единоличный. С правом вето и контрольным пакетом. «Результаты – мне лично. Инспектор – мой человек. Условия – мои.»
Три года назад – я бы, может, задумался. Отступил. Поторговался. Но – три года назад у меня не было ордена, не было Корытина, не было сети, не было переработки. Сейчас – есть. И хозрасчёт – последний элемент, который превращает колхоз из «передового хозяйства» в систему. Настоящую систему, которая работает не потому, что я – пинаю, а потому, что экономика – считается.
Стрельников думает, что контролирует меня. Пусть думает. Контроль – это иллюзия, пока контролёр получает те цифры, которые ему нужны. А Дымов – молодой, честный, дотошный. Мельниченко сказал: «не из тех, кто копает, чтобы зарыть». Значит – покажем ему настоящие цифры. Настоящие – потому что нам скрывать нечего. «Рассвет» – чистый. Был чистым при Брежневе, будет чистым при Андропове. И при Черненко. И при Горбачёве. Потому что – я с первого дня знал: придёт время проверок. И к этому времени – всё должно быть безупречно.
Тринадцать месяцев. Минус один – февраль. Осталось – двенадцать.
За двенадцать месяцев – запустить хозрасчёт, довести до результата, открыть магазин, расширить сеть, укрепить связи с Корытиным, пережить андроповские чистки, не потерять Артура и – не сломаться самому.
Программа – амбициозная. Но когда она была – скромной?
УАЗик выехал на знакомый поворот – указатель «Рассветово, 3 км». Огни – далёкие, тёплые. Дым – из труб. Дома – мои, в смысле – мои люди, мой колхоз, моя ответственность.
Хозрасчёт – мечта. Но за мечту – платят. Стрельников назвал цену – контроль. Принимаю. Потому что знаю: через тринадцать месяцев Стрельников потеряет покровителя. Андропов умрёт. Черненко – заморозит всё. Стрельников – ослабнет. А хозрасчёт – останется. Потому что к тому моменту – он уже будет работать. И отменить работающую систему – сложнее, чем запретить идею.
Это я знаю точно. Из будущего. Из 2024-го, где каждый стартап – хозрасчёт, каждый бизнес – хозрасчёт, каждая семья – хозрасчёт. Только здесь – 1983-й. И слово «хозрасчёт» – революция.
Которую я – запускаю.
С санкции обкома, с инспектором в комплекте и с первым секретарём на проводе.
Ладно. Бывало и труднее.
Дома – Валентина, ужин, тепло. Кате – расскажу про Курск (без подробностей). Валентине – расскажу всё (почти всё). Завтра – правление, бригадиры, Кузьмич, Крюков, Зинаида Фёдоровна. Объяснять. Убеждать. Запускать.
Новая эпоха – новые правила. Орден – на лацкане. Стрельников – на проводе. Хозрасчёт – в голове.
Дальше.
