Текст книги "Год урожая 4 (СИ)"
Автор книги: Константин Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)
– Почему?
– Андрей проверил – два трактора из пяти гоняют вхолостую. Перегон с поля на поле – длинным маршрутом, через деревню. Степаныч – ходит коротким, через балку.
Я посмотрел на цифры. Двенадцать процентов – это шестьсот литров солярки в месяц. Шестьсот литров – это деньги. Небольшие по абсолютной величине – но в масштабе хозрасчёта бригады – заметные. И это – первый месяц. Первый месяц – и уже видно то, что не видели три года.
– Кузьмич знает?
– Я ему сказала. Он… – Зинаида Фёдоровна замялась, – выразился крепко. Но – маршрут изменил. С понедельника.
Я улыбнулся. Кузьмич – выразился крепко. Это значит: задело. А если задело – значит, включился. Кузьмич – не из тех, кто терпит проигрыш. Даже по солярке.
– Зинаида Фёдоровна, вы – молодец.
– Я – бухгалтер, Павел Васильевич, – она поправила очки. – Это – моя работа. Просто… раньше – работа была другая. Одинаковая. Год за годом – одни и те же формы, одни и те же цифры. А теперь… – она посмотрела на ведомости, – теперь – как будто вижу. Впервые – вижу. Куда уходит – вижу. Сколько стоит – вижу. Тридцать лет считала – и не видела. Теперь – вижу.
Вот он – момент. Ради которого – три часа вечерних объяснений, ведомости от руки, вопросительные знаки каллиграфическим почерком. Зинаида Фёдоровна – увидела. Не «поняла» – увидела. Разницу между «заполнять формы» и «управлять экономикой». Между бухгалтером – и финансовым директором.
В 2024-м – за такой переход платят MBA и три года работы в консалтинге. Здесь – чай с двумя ложками сахара и зелёная лампа.
– Зинаида Фёдоровна, – я допил чай. – Это – только начало. Через три месяца – будет полная картина. Через полгода – сравнительный анализ по бригадам. Через год – мы будем знать о своей экономике больше, чем любой колхоз в области.
– Через год, – она повторила. – Если доживу.
– Доживёте. Сахар – помогает, вы сами говорили.
Она улыбнулась. Впервые за вечер – улыбнулась. Тихо, кончиками губ, как улыбаются люди, которые привыкли к серьёзности и для которых улыбка – роскошь.
Я встал. Вымыл чашку. Вышел.
Март восемьдесят третьего. Хозрасчёт – запущен. Кузьмич – ведёт тетрадку. Степаныч – опережает. Митрич – молчит и считает. Зинаида Фёдоровна – видит. Антонина – записывает. Андрей – помогает. Лёха – ворчит. Нина – верит. Крюков – «погнали».
Посмотрим – что вырастет.
Глава 4
Мишка-студент
В Курск я ехал с двумя целями: отчёт Стрельникову – первый месяц хозрасчёта – и Мишка. Отчёт – формальность, цифры за март неполные, но показать нужно: Стрельников сказал «шесть недель» – значит, шесть недель. Ни днём позже.
Стрельников принял коротко – пятнадцать минут. Папка, ведомости (Зинаида Фёдоровна расстаралась – каллиграфическим почерком, ни единой помарки), пояснительная записка – моя, на полторы страницы. Стрельников читал – быстро, молча, не задавая вопросов. Дочитал. Закрыл. Поднял глаза.
– Рано. Месяц – не показатель. Но – направление вижу. Продолжайте.
Всё. Пятнадцать минут. Рукопожатие – сухое, короткое. Коридор. Лестница. Улица.
В обкоме, если считать всё время от входа до выхода, я провёл двадцать две минуты. Самый эффективный отчёт в моей жизни – включая обе жизни. В 2024-м на встречу с инвестором закладывали час, из которого сорок минут – small talk, кофе и «как доехали». Стрельников – без кофе и без small talk. Результат.
А теперь – Мишка.
Курский политехнический институт – улица Пятьдесят лет Октября, корпус – кирпичный, четырёхэтажный, с крыльцом, которое помнит ещё Хрущёва. Перед входом – клумба (мёрзлая, мартовская, без признаков жизни), доска объявлений (расписание, объявление о субботнике, плакат «Учись, студент, Родина ждёт твоих знаний!»), и студенты – группками, с портфелями, в куртках, в шапках, молодые, шумные, живые.
Я смотрел на них из УАЗика – и вспоминал. Не свой институт из прошлой жизни (экономфак, Москва, девяностые – другая планета), а – вот это: молодость, которая не знает, что впереди. Которая думает, что впереди – карьера, семья, квартира, «светлое будущее», как на плакате. Которая не знает про восемьдесят пятый, девяносто первый, девяносто третий. Про ваучеры, рэкет и очереди за сахаром. Не знает – и слава богу. Знание будущего – не подарок. Это я – знаю точно.
Общежитие – через два квартала от учебного корпуса. Пятиэтажка, кирпичная, с балконами, на которых сушилось бельё (в марте – оптимизм граничит с безумием). Дежурная на входе – тётка лет пятидесяти, в очках, с журналом.
– К кому?
– Дорохов, комната триста четырнадцать. Я – отец.
Она посмотрела на меня – оценивающе. Пальто. Костюм. Орден – я снял, но – общий вид говорил: не пролетарий, не алкоголик, не «дядя с рынка». Кивнула.
– Третий этаж, направо.
Лестница – бетонная, стены – крашенные в зелёный (казённый оттенок, который в СССР красили всё: от больниц до казарм). Запах – специфический, общежитский: варёная картошка, табак, носки, дешёвый одеколон, молодость. Запах, который не спутаешь ни с чем: коммуналка для студентов – со всеми вытекающими.
Третий этаж. Коридор – длинный, двери – одинаковые. Из-за одной – хохот. Из-за другой – гитара (три аккорда, нестройно). Из-за третьей – тишина. Триста четырнадцатая – в конце коридора.
Постучал.
– Открыто!
Голос – Мишкин. Узнаю – из тысячи. Низкий, ломающийся (ещё мутирует – восемнадцать лет, гормоны), но – уверенный. Не деревенский уже. Институтский.
Я вошёл.
Комната – четыре на пять метров. Четыре кровати – два яруса, по двое на каждой стенке. Четыре стола – вдоль окна, составленные вплотную. На стене – таблица Менделеева (большая, бумажная, прикреплённая кнопками – на одном углу – кнопка отлетела, и элементы от водорода до неона свисали вниз). Рядом – плакат рок-группы «Машина времени» (вырезан из журнала «Ровесник», криво приклеен). На подоконнике – паяльная станция. Точнее – то, что Мишка считал паяльной станцией: паяльник (ЭПСН, сорок ватт), подставка (самодельная, из жести), канифоль (в спичечном коробке), припой (на катушке), и – плата, на которой что-то паялось.
Мишка – за столом, в свитере (том самом, вязаном, валентинином), волосы – короче, чем дома (институт дисциплинирует, или – девочки появились, или – просто подстригся, не уточняю). Плечи – шире. Метр семьдесят девять – вырос, или просто расправился? На подбородке – тень: то ли первые усы, то ли лень бриться. Канифольные пятна на пальцах – вечные.
– Бать! – вскочил. – Ты чего – без предупреждения?
– Был в области. Заехал.
– Клёво! Заходи, садись, только – вот, стул один нормальный, остальные – качаются.
Я сел. На «нормальный» стул, который тоже качался – но терпимо. Огляделся. Трое соседей – отсутствовали (лекции, видимо). На одной кровати – учебник по высшей математике, раскрытый, лицом вниз (студенческий метод хранения закладки – неизменный во всех эпохах). На другой – свитер, скомканный, и кроссовки (советские, «Адидас» – поддельный, но – гордость). На стене у третьей кровати – расписание экзаменов, написанное от руки, и – фотография девушки (блондинка, улыбается).
– Это – Димки, – перехватил мой взгляд Мишка. – Девушка. Ленка из педагогического. Он – того, влюбился.
– А ты?
– Я? – Мишка покраснел. – Не-е, бать. Мне – некогда. Лаба, сессия, проект…
Покраснел. Значит – есть. Но – не расскажет. Восемнадцать лет – возраст, когда отцу не рассказывают. Нормально. Переживём.
– Ну, показывай, – я кивнул на стол. – Чем живёшь.
Мишка – загорелся. В буквальном смысле: глаза – засветились, как лампочки на его же платах. Схватил паяльник, ткнул в плату:
– Бать, тут – зашибись! Лаборатория – на втором этаже, оборудование – нормальное, не то что у нас в кружке. Осциллограф – С1–65, бать, настоящий! Я первый раз увидел – чуть не заплакал. И генератор – Г3–109. И паяльники – нормальные, с регулировкой!
Он тараторил – быстро, захлёбываясь, перескакивая с одного на другое, как белка по веткам. Осциллограф, генератор, лабораторные работы, «препод по ТОЭ – зверь, но умный», «лаба по физике – три часа, зато – интересно», «у Серёги с соседнего потока – приёмник самодельный, КВ, ловит Би-Би-Си, только тихо, бать, а то – сам понимаешь».
Я слушал. Улыбался. И – тревожился.
Потому что Мишка – счастлив. Вот прямо сейчас, в этой комнате четыре на пять, с качающимся стулом, с таблицей Менделеева на стенке и поддельным «Адидасом» у кровати – Мишка счастлив. Он нашёл своё место. Свой мир. Свой масштаб. Деревня – осталась позади: не забытая, не отвергнутая, но – маленькая. Мишка вырос из Рассветова, как вырастают из детской одежды – не потому что плохая, а потому что – тесно.
И я – гордился. И – боялся. Потому что знал: этот мир – институт, лаборатория, осциллограф С1–65 – через десять лет перевернётся. Факультет радиоэлектроники в 1993-м – это преподаватели, которые не получают зарплату, студенты, которые торгуют на рынке, и оборудование, которое продают на металлолом. Мишка – к этому не готов. Никто – не готов.
Но я – готовлю.
– Миш, – я дождался паузы (между «осциллографом» и «генератором»). – Скажи – у вас английский есть?
– Не-а. Немецкий. В программе – немецкий.
– А английский – можно? Факультативом? Кружок?
Мишка посмотрел – с недоумением. Он знал: бать просто так не спрашивает. За каждым вопросом – причина. Иногда – очевидная, иногда – нет. Этот раз – «нет».
– Бать, зачем? Немецкий – нормально. Техническая литература – на немецком есть, препод говорит – Сименс, Бош, вся электроника…
– Миш, – я наклонился. – Послушай. Поверь мне. Пожалуйста. Учи английский. Серьёзно. Найди – репетитора, кружок, курсы, самоучитель – что угодно. Но – учи. И ещё – программирование.
– Программирование? – он нахмурился. – У нас – радиоэлектроника, бать. Схемы, платы, аналоговая техника. Программирование – это на вычислительном факультете, там – ЭВМ, перфокарты…
– Не перфокарты. Персональные компьютеры.
Тишина. Мишка смотрел на меня – как на человека, который сказал что-то на незнакомом языке. «Персональные компьютеры» в 1983-м – термин, который знают человек двести в стране. Может быть – пятьсот. IBM PC вышел два года назад – в Америке. Здесь, в Курске, в общежитии политехнического, «персональный компьютер» – фантастика. Жюль Верн. Марс.
– Бать, – Мишка сказал осторожно. – Ты это… серьёзно?
– Серьёзнее некуда.
– А – зачем? Я же – радиоинженер буду. Платы, приёмники, передатчики. При чём тут компьютеры?
И вот – момент. Момент, который я ненавижу. Потому что – не могу объяснить. Не имею права. Не скажешь: «Миш, через десять лет персональные компьютеры изменят мир. Через пятнадцать – интернет соединит планету. Через двадцать – в кармане у каждого будет телефон мощнее, чем все ЭВМ Советского Союза вместе взятые. Радиоэлектроника не умрёт – она станет частью чего-то большего. И те, кто умеет и паять, и программировать – будут на вес золота. А те, кто только паяет – будут чинить телевизоры за копейки.»
Не скажешь. Потому что – если скажешь – сумасшедший. Или – шпион. Или – хуже.
– Миш, – я положил руку ему на плечо. – Я не могу объяснить – почему. Но – поверь. Ты мне – когда-нибудь не верил?
Мишка задумался. Серьёзно, по-взрослому. Вспоминал.
– Ну… когда ты сказал, что в институт надо, а не в армию – я не верил. Думал – зассал за меня, – он осёкся. – Ну, то есть – испугался. А потом – Колька ушёл. И Витька. И – ты оказался прав.
Колька Марков. В Афганистане. Жив – последнее письмо было в январе. «Всё нормально, тётя Валя, кормят хорошо, служу», – и между строк – ничего, потому что военная цензура. Витька Самохин – тоже уйдёт. Через полгода – «груз 200». Но этого Мишка ещё не знает. И – пусть не знает как можно дольше.
– Вот, – сказал я. – Верь. Английский и программирование. Не вместо – в дополнение. Радиоэлектроника – основа. Но – добавь. Найди возможность.
– Ладно, бать, – Мишка кивнул. Не с энтузиазмом – с доверием. Тем самым, которое – дороже любого энтузиазма. – Попробую. У нас в библиотеке – есть самоучитель английского. «Бонк», кажется. И – на вычислительном факультете, говорят, машинный зал по вечерам – свободный. Может, пустят.
– Пустят. Если попросишь нормально – пустят.
Он улыбнулся. Мишкина улыбка – широкая, лёхкинская (от деда, видимо – Дорохов-старший, которого я никогда не видел, но чьи гены – вот они, в этой улыбке). Улыбка – не младенческая, не детская. Взрослая. Восемнадцатилетняя. Улыбка человека, который вырос – и которого я вырастил. Ну, отчасти. Пять лет из восемнадцати. Но – главные пять лет, потому что именно в эти пять – решалось: армия или институт, Афганистан или общежитие, цинковый гроб или паяльник.
Паяльник – победил. И за это – я готов выслушать про осциллограф С1–65 ещё двадцать раз.
– Бать, а ты чего в Курск-то приехал? – Мишка разливал чай (кипятильник – в стакане, чай – индийский, пачка со слоном, сахар – кусковой, наколотый). – По делам?
– В обкоме был. Отчёт.
– В обкоме? – глаза – круглые. – Бать, ты же – председатель. Тебя чё, в обком вызывают?
– Не вызывают. Приглашают, – я отпил чай. Горячий, крепкий, студенческий – три заварки из одного пакетика. – У нас – эксперимент. Хозрасчёт. Обком курирует.
– Хозрасчёт? – Мишка сморщился. – Это же – экономика? Скучно.
– Скучно – это когда денег нет. А когда считаешь – когда есть.
– Ну, бать, – Мишка рассмеялся. – Ты всегда – со своими приколами. Ладно, расскажи – как там? Дома? Мамка как? Катька?
– Мама – нормально. Школа. Директорствует. Катя – стихи пишет. Отличница.
– А Генка? – Мишка спросил. – Он мне писал – говорит, в армию хочет. Это – правда?
Генка Сальников. Друг Мишки. Деревенский, рассветовский. Тот самый, с которым – радиоузел, кружок, усилитель. Двадцать лет – взрослый, по советским меркам. Армия – логичный шаг для тех, кто не поступил.
– Генка – решил сам, – сказал я осторожно. – Взрослый. Его выбор.
– Бать, но ты же… – Мишка запнулся. – Ты ж меня – не пустил. А Генку – пускаешь?
– Генка – не мой сын.
Повисло. Мишка – смотрел, и я видел: он понимает. Не головой – чем-то глубже. Что я – спасал. Что армия – не просто «два года отдать Родине». Что Колька, Витька, Генка – каждый из них рискует попасть туда, откуда возвращаются не все. И что я – знал это. Заранее.
– Бать, – Мишка тихо. – Ты – чего-то боишься?
– Всегда, – сказал я. – За тебя – всегда.
Мишка отвёл глаза. Восемнадцать лет – возраст, когда отцовский страх раздражает. Когда хочется сказать: «Бать, отстань, я – взрослый, сам разберусь.» Но – не сказал. Промолчал. Принял. Потому что – Колька Марков. Потому что – за пять лет Мишка научился одному: когда бать боится – он боится не за себя. За других. И это – не слабость. Это – ответственность.
– Ладно, – он хлопнул по столу. – Хватит грустить. Пошли – покажу лабораторию. Там – бать, ты не поверишь – ЭВМ стоит! Здоровая такая, шкаф! «Электроника Д3–28»! Мигает! И ленту печатает!
Я улыбнулся.
– Пошли.
Лаборатория – на втором этаже учебного корпуса. Комната – большая, светлая. Столы – с приборами, которые для Мишки – чудо, а для меня – музейные экспонаты. Осциллограф С1–65 – зелёный экран, ручки – бакелитовые, следы от паяльника на корпусе (студенты – не церемонятся). Генератор Г3–109 – блок с кнопками, тяжёлый, советский. Стенды для лабораторных работ – с разводкой проводов, клеммами, предохранителями.
И – в углу – «Электроника Д3–28». Персональная ЭВМ, советская, образца восемьдесят первого года. Экран – маленький, зелёный. Клавиатура – огромная. Системный блок – размером с тумбочку. В 2024-м – музей. В 1983-м – передний край технического прогресса.
– Видишь? – Мишка сиял. – На ней – «Бейсик» есть! Я – уже пробовал. 10 PRINT «HELLO», 20 GOTO 10 – и она печатает! Бесконечно! Клёво, бать!
10 PRINT «HELLO», 20 GOTO 10. Бесконечный цикл. Первая программа каждого начинающего программиста – от IBM до ZX Spectrum, от Курска до Кремниевой долины. Мишка – написал её сам. Без подсказки. Без «учи программирование» – до моего разговора. Просто – увидел машину и – попробовал. Инстинкт. Техническое любопытство – генетическое, неистребимое.
– Миш, – я сказал. – Вот это – и есть программирование. То, о чём я говорил. Вот с этого – начни.
– С «Бейсика»? Да ладно, это ж – игрушка…
– Игрушка сегодня. Инструмент – завтра. Поверь.
Мишка посмотрел на экран. Зелёные буквы – HELLO HELLO HELLO – бежали вниз, бесконечно, как время, которого у нас – конечное количество. Тринадцать месяцев – андроповских. Потом – год Черненко. Потом – пять лет Горбачёва. Потом – всё.
Мишке – двадцать восемь, когда рухнет СССР. Двадцать восемь – возраст, когда нужно кормить семью, строить карьеру, выживать. Те, кто к двадцати восьми будет знать английский и программирование – выживут. Те, кто будет знать только «ТОЭ» и «радиосхемы» – будут чинить телевизоры за бутылку.
Я – знаю. И я – не могу сказать. Могу только – «поверь».
И Мишка – верит. Не понимая – верит. Как Валентина. Как Нина. Как все, кто – рядом, кто – доверился, кто – не знает почему, но – идёт за мной.
Иногда – это невыносимо. Знать – и молчать. Видеть – и не показывать. Вести – не объясняя куда.
Но – веду. Потому что альтернатива – не вести. И тогда – Мишка в девяносто третьем стоит на рынке и торгует китайским ширпотребом. Или – хуже. Нет. Не будет. Я – не позволю.
Обратная дорога. Три часа – УАЗик, трасса, мартовский вечер.
Мишка – остался в общежитии. Проводил до выхода, обнял – крепко, по-взрослому, хлопнул по спине (когда успел стать таким – здоровым, широким, мужиком?). Сказал: «Бать, приезжай ещё. И – мамку привози. Скучает.»
Скучает. Валентина – скучает. Не говорит – но скучает. Комната Мишки дома – убрана, проветрена, на столе – ничего (журналы «Радио» он забрал), только – фотография класса, десятый «А», выпуск восемьдесят второго. Валентина – иногда заходит, стоит – минуту, две – и выходит. Не плачет. Просто – стоит.
Первый ребёнок уехал. Нормально. По-человечески – нормально. Дети вырастают, уезжают, живут своей жизнью. В деревне – это закон: ребёнок вырос – уехал в город, учиться, работать, строить. Деревня – отпускает. Не всегда – легко, но – отпускает.
Только я – не «просто отец». Я – человек, который знает будущее. Который видит дорогу – и знает, где на ней – ямы, обрывы, тупики. Мишка – на этой дороге. Впереди – восемь лет относительной стабильности. Потом – хаос. И я – могу только подготовить. Не защитить – подготовить. Научить – плавать до того, как начнётся наводнение.
Английский. Программирование. Два навыка, которые в девяностых превратятся в пропуск. В капитал. В разницу между «выжил» и «не выжил». В 2024-м это звучит банально – «учи английский, учи программирование» – каждый второй блогер говорит. Здесь, в 1983-м – это пророчество, которому никто не поверит. Кроме – Мишки. Который верит – мне.
Темнело. Фары – в стену весеннего снега, рыхлого, мокрого. Дорога – знакомая, каждый поворот – наизусть. Справа – лес, тёмный, мартовский. Слева – поля, ещё под снегом, но – скоро. Через месяц – посевная. Четыре тысячи двести гектаров. Хозрасчёт – в полях, не на бумаге.
Но сейчас – не о полях. Сейчас – о Мишке.
Восемнадцать лет. Мишка – восемнадцать. Катя – тринадцать. Через пять лет – Катя тоже уедет. Тоже – институт, город, своя жизнь. Дом – опустеет. Валентина – рядом, но – дом без детей – другой дом. Тише. Просторнее. Пустее.
В прошлой жизни – у меня не было детей. Квартира, работа, тиндер, доставка суши – стандартный набор московского менеджера тридцати восьми лет. Дети – «когда-нибудь потом». «Потом» – не наступило. Потому что – попал сюда.
И здесь – получил. Не своих – чужих. Которые стали – своими. Мишка, который звонил «бать» и канифолил пальцы. Катя, которая читала стихи и спрашивала «папа, а почему?» Дети, которые росли при мне – и которых я растил. Не идеально – кто растит идеально? Но – как умел. С ордами, с хозрасчётом, с «учи английский» – как умел.
И вот – Мишка уехал. Первый. Первый – самый трудный. Потому что – первый раз. Первый раз – пустая комната, первый раз – «сын в общежитии», первый раз – «а что он ест?», «а он высыпается?», «а девушка у него – нормальная?»
Отцовство. В 2024-м – подписан на три телеграм-канала по детской психологии. Здесь – кепка Кузьмича и «бать, зашибись». Но суть – та же: тревога, гордость, бессилие. Тревога – потому что мир опасен. Гордость – потому что вырос. Бессилие – потому что – уехал, и теперь – сам.
Сам. Мишка – сам. Со своим осциллографом, со своим «Бейсиком», со своей Ленкой из педагогического (или – не Ленкой, но – кто-то есть, я видел по румянцу). Сам – и это правильно.
Пятилетний план Дорохова – сработал. Пункт первый: Мишка – не в армии. Выполнен. Пункт второй: Мишка – в институте. Выполнен. Пункт третий: Мишка – жив, здоров, счастлив. Выполнен.
Три из трёх. Стопроцентная конверсия. В KPI отцовства – максимальный балл.
Только – KPI не измеряют тоску. Не измеряют – «скучает». Не измеряют – пустую комнату с фотографией десятого «А». Не измеряют – тишину в доме, когда некому сказать «бать, зашибись».
Рассветово. Указатель. Поворот. Огни. Дым.
Дома – Валентина, Катя, борщ. Расскажу – про Мишку. Про общежитие. Про осциллограф. Про «клёво» и «зашибись». Валентина – улыбнётся. И пойдёт – в Мишкину комнату. Постоять.
А я – сяду за блокнот. Хозрасчёт, посевная, Стрельников, Дымов, магазин. Дела. Много дел. Дела – спасают от тоски. Всегда спасали. В обеих жизнях.
Мишка – в институте. Живой. Здоровый. С паяльником и «Бейсиком».
Уже – победа.
