Текст книги "Мистический андеграунд"

Автор книги: Константин Серебров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Шеу как раз накрывал на стол, аккуратно застланный газетой, выставляя на него темно-коричневые бутылки пива и выкладывая гору пирожков и очищенных луковиц. Стас, сидя на подоконнике, отбивал ладонями на барабане замысловатое соло.

Усевшись за стол и ухватившись за аппетитный пирожок, я решил во что бы то ни стало выполнить задание Джи.

– Ну рассказывай, брат Гурий, что тебя сюда привело, – дружелюбно сказал Стас.

– Год назад я встретил человека, который указал мне дорогу, ведущую к Небу, и с тех пор я иду по ней денно и нощно, – бодро выпалил я.

– С большим пирожком в руке, – многозначительно добавил Шеу.

– К сожалению, не всегда, – нашелся я.

– И тебе не скучно уже много месяцев тащиться по этой дороге? – продолжал Шеу, откупоривая бутылку с пивом.

– Так я же не один.

Стас, оживившись, сыграл лезгинку.

– И кто же идет с вами? – не отставал Шеу.

– Да ты, например!

– Ну и загнул же ты, брат, – ухмыльнулся Шеу. – Это я иду по широкой дороге жизни, а ты рядом пристроился.

– Неважно, кто к кому пристроился, главное – что идем, – не желая сдаваться, возразил я и отхлебнул золотистого пива прямо из бутылки.

Барабан Стаса выдал пионерскую дробь.

– Не идем, а закусываем, – уточнил Шеу и, достав из кармана коричневую трубочку, любовно забил ее махоркой.

Тут дверь отворилась, и в нее просунулась пьяная голова Петракова.

– Пивком не угостите? Голова раскалывается с похмелья, – жалким голосом произнес он.

– Ну, заходи, – сказал Шеу, слегка поморщившись.

– Вот спасибо, ребятки, – и он тут же вылил бутылку пива в бездонную глотку. – Я вижу, вы тут изрядно скучаете, – и рассказал гнусный анекдот.

В комнате повисла гнетущая атмосфера.

– Тебе, Петраков, всегда удается вовремя очернить все самое прекрасное, – брезгливо произнес Стас.

– Для того и живем, – хмыкнул Петраков и, прихватив бутылку пива, покачиваясь, удалился.

Мое прекрасное настроение совсем испортилось: анекдот Петракова незаметно разъедал душу. Мы вернулись в свой номер.

– Вы обещали мне, что писание дневника изменит меня, – с легкой обидой произнес я и посмотрел в сторону Джи. – Я пишу его уже полгода, а изменений так и не наступило.

– Ты находишься в неправильном состоянии, и мой ответ не принесет тебе пользы.

– В чем же неправильность моего состояния? – спросил я запальчиво.

– Ты предъявляешь претензии, – ответил Джи. – А человек, который претендует на то, чтобы быть юнгой, может предъявлять претензии только к самому себе. Сейчас были слегка задеты лишь некоторые из твоих инстинктивных "я". Количество претензий у этих "я" бесконечно, ибо они подключены к хаотической жизни. Если ты задашь вопрос из сущности, то я отвечу, но пререкаться с троглодитами я не собираюсь. Пойди, погуляй, переключись, а потом мы продолжим.

Когда я вернулся, Джи читал зелененькую книжку доктора Штейнера и не обращал на меня внимания. Я встал рядом и три раза громко прокашлял, чтобы обнаружить свое присутствие.

– Я вновь обрел благодушное настроение. Не могли бы вы ответить на мой вопрос? – как можно скромнее произнес я.

– Пока ты не подключишь к написанию дневника эмоции – главный источник энергии – ты будешь уныло и скучно марякать абракадабру. Вся энергетика находится в руках "батьков" – существ из твоих низов, которые делают что-либо только ради удовольствия. Петрович, который является сущностью, пока еще очень мал и не в силах переключить на себя их аккумуляторы. Чтобы это могло произойти, нужно заняться Алхимией, принести жертву. Конечно, все нужное для твоей сущности будет казаться Гурию – ложной личности – унылым и скучным.

У тебя пока нет энергии. Энергия – это эмоции. А эмоции возникают только в результате борьбы: эмоциональный центр построен по Кшатрийскому принципу. Откуда же взяться борьбе, если "батьки" твои по-прежнему на воле, их ничто не обуздывает и не останавливает. Поэтому твоя внутренняя рабочая группа, поймав лихого "батька" в тот момент, когда он предается свинству, должна огласить приказ высших инстанций:

"Отныне и вовеки ты, Свин Бурдюков, приговариваешься к медленному поджариванию".

И тут-то у тебя появится огромная энергия. В этом процессе трансформации грубого в тонкое и заключается Алхимия.

– Как же мне отделить Петровича от Гурия? И как огличить "батьков" от самого себя? – спросил я.

Джи, не отрываясь от любимого Штейнера, произнес:

– Опиши свои грубые и тонкие проявления в школьном пространстве, и ты увидишь, кто в тебе за этим стоит.

В этот момент в номер постучал Шеу. На нем уже был его черный кожаный пиджак, а в зубах – беломорина с мундштуком в гармошку.

– Господин Джи! Позвольте вас пригласить на прогулку по вечернему городу и тайную приватную беседу! – произнес он и выпустил изо рта три дымных кольца.

– Ну что ж, Петрович, – улыбнулся Джи, выходя из номера,

– наконец-то у тебя появилось время для тонкой кабинетной работы. Бери тетрадь и описывай.

Я с досады пнул ногой сумку, а затем все-таки достал ненавистную тетрадь и написал:

"По приказу Джи выполняю непосильный труд. Меня посадили на гауптвахту и заставили писать о том, чего в данный момент во мне нету…"

Вдруг мой взгляд упал на листок бумаги, лежащий на краю стола. Из вспыхнувшего любопытства я прочитал:

Правила поведения на Корабле Аргонавтов.

Юнга на Корабле обязан:

– иметь несгибаемое намерение достигнуть высших миров,

– соблюдать преданность Капитану, вплоть до оказания материальной помощи,

– таскать ящики и капитанские сумки с приятной улыбкой на лице.

Юнге на Корабле Аргонавтов запрещено:

– испытывать эгоизм и тяготеть к личному комфорту,

– проявлять нетерпимость к любого рода коррекциям,

– таить обиду и нагнетать агрессию,

– питать страсть к алкоголю, табаку и женщинам.

Не одобряется:

– жить на шару,

– грубить, хитрить и оставаться равнодушным. Рекомендуется:

– брать ответственность не только за себя, но и за весь экипаж.

«Как все продумано», – отметил я и тут же погрузился в медитацию. Через полтора часа вернулся Джи.

– Как всегда, пришлось разгребать завалы обид Шеу на Нормана и музыкантов, – устало произнес он. – А как ты? Продвинулся в выполнении задания?

– Прошу прощения, но я ничего не сделал – застрял на правилах.

– Не растрачивай энергию на жалость к себе, – заметил он.

– Ты только начал наблюдать за собой – то ли еще будет.

– Что ж мне теперь делать? – напряженно спросил я.

– Изо всех сил удерживаться в Луче нулевого Аркана на

Палубе нашего Корабля и выполнять поставленные задачи. Это обязательно трансформирует твой неблагородный состав.

Но есть еще одна тема, над которой тебе нужно поработать – это твое отношение к женщинам. Инфрасексуальное отношение к даме может разрушить твою тонкую алхимическую лабораторию. Дело в том, что эфирное тело мужчины – это женщина. Поэтому каждая женщина является для мужчины приглашением в некое удивительное эфирное путешествие. Говоря языком Алхимии, чтобы делать золото, нужно его иметь. И для построения развитого эфирного тела мужчине нужен уже оформившийся на всех планах эфир, в виде благородной дамы, который может ему помочь избавиться от гипноза тусклого материального существования.

"Все понятно, – подумал я. – Нужно найти тонкую благородную даму – и это решит все мои проблемы". Я собрался задать следующий важный вопрос, но тут в номер ввалился неотесанный Бредихин.

– Петраков приказал немедленно отправиться в Дом культуры – расставлять аппаратуру на сцене, – сказал он и нагло уставился на меня.

– Так поздно? Да у него крыша съехала с перепою! – возмутился я, но Джи сделал знак, чтобы я замолчал.

Он стал неспешно одеваться, а Бредихин – от скуки изучать свою физиономию в зеркале.

– Сколько тебе уже стукнуло? – поинтересовался я.

– Двадцать один год промаялся и еще осталось столько же, – хмуро ответил он.

– Так сколько тебе еще осталось жить? – вдруг переспросил Джи, разыскивая ботинки.

– Ну и вопросы ты задаешь, – оскалился Бредихин.

– А сколько бы ты хотел прожить? – не унимался Джи. – Годочков десять? двадцать? Сколько тебе нужно?

– Да не знаю, – затрясся вдруг Бредихин, – сколько надо, столько проживу.

– Твои ответы на сей серьезнейший вопрос не отличаются точностью, – невозмутимо заметил Джи, надевая куртку.

Бредихин внезапно побледнел и выскочил на улицу.

– Он ощутил дыхание смерти, – произнес Джи. – Смерть – наилучший советчик на Пути к Абсолютному, – добавил он, и легкий озноб пронесся по моему телу.

На следующий день мы переехали в город Кропоткин.

– А ты знаешь, – заметил Джи, – этот город назван в честь знаменитого теоретика анархизма. Тебе это может быть близко. Ты по натуре настолько идиотичен, что мне иногда кажется, будто ты – незаконный сынок батьки Махно.

– Неужели я так безнадежен? – воскликнул сокрушенно я.

– Не настолько, чтобы так бестолково жалеть себя, – улыбнулся Джи. – А до революции это поселение называлось хутор Романовский – в честь династии Романовых.

Первый концерт Норман должен был дать в станице Отрадная. В громадный клуб пришло всего лишь восемь зрителей. Они бесцеремонно уселись на последнем ряду, лузгая семечки, а из их карманов торчало по бутылке водки. Не успел Норман поднести к губам флюгель-горн, как из всех щелей в полу сцены стали пробиваться струйки дыма.

– Это мелочи, котельная загорелась, – успокоила нас администрация. – Не волнуйтесь, пожарные уже тушат огонь, а на дым не обращайте внимания.

Восемь слушателей пили водку из горла, спасаясь от углекислого газа. Норман честно отыграл первое отделение, после чего музыканты так отравились, что едва стояли на ногах. Пьяные сельчане рванули домой, а сторож, плюнув на сцену, заявил:

– Всех вас перестрелять надо. Воете как волки на луну.

– Ты, батя, в своей глуши одурел от студеного ветра, – заметил подошедший Шеу. – Верх джазовой культуры – а ты не понимаешь.

– Да я тебе сейчас голову прострелю! – завопил дед и наставил на Шеу здоровенную двустволку.

А на следующий день я проснулся от приступа жалости к себе, больным и отравленным. Из носа текло, глаза болели, все тело ломило и корежило.

– Ты непригоден к плаванию на Корабле Аргонавтов, – сказал мне внутренний голос, и я собрался снова заснуть.

– Нам пора отправляться на освоение города, – сказал Джи, надевая зеленую куртку. – А также необходимо послать телеграмму молодой эфирной сущности из города Дураков, которая выразила желание сопровождать нас.

– У меня высокая температура, – жалостливо произнес я.

– Тебе нужно заботиться, – ответил Джи, – не о хорошем или плохом состоянии, а о боевом духе Кшатрия. Надо уметь алхимически подходить к собственному ничтожеству и с умом использовать тотальную убогость. Слабость побеждает силу. Для размыва бетонных личностных структур учись плавать не только под парусом Мажора, но и совершенного Минора.

Впрыгнув в брюки, я рванул на почту. Теперь Джи едва поспевал за мной, оживленно комментируя возможный приезд загадочной сущности:

– Это приглашение к эфирному танцу, которого заждался бедный истощенный "Кадарсис". Личность "Кадарсиса" уже поджаривается на огне событий – а теперь это позволит сущности вырваться из клетки. Норману, у которого украли в поезде индийский чемодан на колесиках, уже нечем чваниться. Подумать только: он единственный пал жертвой железнодорожного вора! А ты, совершив прорыв в тонкие миры, расплачиваешься теперь сопливостью и общим оцепенением. Молодцеватое жеребячество уже не бурлит в твоей груди. Там образовалась пустота, которую можно заполнить более тонкими субстанциями…

На пороге почтамта я столкнулся со смиренной рожей Петракова.

– Какие люди! – воскликнул он и, сняв фуражку, склонился в поклоне.

– Что это с тобой? – удивился я.

– Это порыв трепетной души, – произнес он и скрылся за углом.

– Будь осторожен, – произнес Джи, – наступает время интриг бывшего матроса речного флота. Он пытается восстановить свой статус в ансамбле, после отчаянного запоя.

Отправив телеграмму Джи улыбнулся печальной девушке за стеклянной перегородкой – и ее бирюзовые глаза засияли.

– Теперь мы отправимся на рынок, – добавил Джи, поглядывая на меня. – Там можно исследовать всех жителей ближайших деревень.

– И зачем они вам нужны? – удивился я.

– Гарун Аль-Рашид, великий правитель Азии, переодевшись простолюдином, так же исследовал свою империю.

Не успели мы пересечь неширокую улицу, как к нам подошла пугающая троица: громила с сизым лицом и кулаками-кувалдами, а с ним свита: большой калека, который припадал на обе ноги, и маленький невзрачный человек в мохнатой кепке.

– Александр, – представился громила и протянул мозолистую руку

– Владимир, – произнес Джи и пожал широкую ладонь.

– Гурий, – пролепетал я дрожащим от страха голосом.

– Отец Владимир, – пробасил громила, – ты же духовное

лицо! Так подай нам хоть на водочку – выпить хочется.

– Мы можем и вместе выпить, если знаешь, где купить, – сказал, к моему ужасу, Джи.

– Я все тут знаю, – широко ухмыльнулся Александр, – топайте за нами.

Я от страха хотел сбежать, но вспомнил последнее Правило Юнги: "Бери ответственность за весь экипаж, даже в тех случаях, когда сам за себя не отвечаешь", – и остался.

Александр повел нас на рынок, где сам выбрал и сторговал по низкой цене вяленой рыбы, сала и луку. Я расплатился. Затем подошел к какой-то старушке, я снова заплатил, и она вытащила из кустов возле прилавка бутыль самогона. После этого отправились в рыночную пивнушку. Мы с Джи купили пива на всех, Александр долил под столом в кружки самогону, и мы выпили.

– Хочу, – сказал Александр, глядя на Джи, – рассказать тебе свою жизнь. Есть в тебе что-то такое, чувствую, что тебе можно все рассказать, без утайки.

Родители у меня были люди известные на заводе. Отец был знаменитый токарь, для космоса втулки точил, сам директор с ним за руку и по имени-отчеству. А мать в бухгалтерии деньги считала. Я у них единственный был, и хотели они меня, дитя свое кровное, тоже, значит, к заводскому делу пристроить. Возвращаясь домой из армии, я увидел на улице своего города узкобедрую блондиночку, которая чулочек поправляла. И так меня это забрало, что я остолбенел от изумления. "Ну чего, солдатик, рот раскрыл, – усмехнулась она, – пойдем, отметим твой приезд". И загудели мы надолго у нее на квартире. Но квартирка была непростая – гуляла там вовсю местная малина. Я с ними быстро закорешился и тоже вором стал. Ходили часто мы на дело, и долго мне везло, но однажды предали меня братки, и попал я в тюрьму. Отбили мне там легкие и голову повредили, так что соображаю плохо, работать не могу и воровать тоже. Подают мне добрые люди, и мать из пенсии своей вдовьей помогает… – из красного опухшего глаза Александра скатилась большая слеза.

Джи внимательно слушал его рассказ, а потом серьезно сказал:

– У тебя, Александр, хорошие актерские способности и талант рассказчика. Тебе бы начать учиться – и ты мог бы тогда на вполне приличный уровень выйти.

Александру замечание Джи очень понравилось – он даже просветлел лицом на мгновение и сказал:

– Отец Владимир, хочу к тебе в ученики податься. Сердце у тебя широкое, чувствую, что ты даже ко мне по-доброму относишься.

От пива с водкой и прочувствованного рассказа Александра я забыл о своих страхах. Вдруг я заметил краем глаза, что маленький алкаш пробует осторожно открыть молнию моей сумки, а калека пристраивается поближе к сумке Джи.

Физиономия же Александра вдруг снова изменила цвет, став темно-коричневой и мрачной.

– Да что это я перед тобой душу свою раскрываю?! А может, ты вовсе не тот, за кого себя выдаешь!? Ты, может, надо мной издеваешься?! – вдруг сказал он.

Я оцепенел от страха, поняв, что сейчас у нас все отберут под каким-нибудь придуманным предлогом, да еще и поколотить могут, если будем сопротивляться. Но Джи остался невозмутим и весело обратился ко мне:

– Петрович, ты эгоистичен и невнимателен к желаниям своих собеседников. Почему бы тебе не предложить сигарету Александру?

"Джи слишком благодушно настроен", – подумал я, но, автоматически послушавшись, предложил Александру сигарету. Тот так же автоматически ее взял и закурил, выпустив большой клуб дыма в лицо недоброго вида парню за соседним столиком.

Парень закашлялся, а потом мгновенно – мы даже не успели заметить, как – взял Александра за грудки и грозно спросил:

– Ты что, шутки со мной шутишь?

Размером он был даже больше Александра, и тот, как ни старался, не мог вырваться. Свита бросилась на помощь своему предводителю, и о нас забыли на мгновение. Мы мигом оказались на улице, у троллейбусной остановки. Тут же подъехал троллейбус, и мы впрыгнули в него. Троллейбус поехал, и я в заднее стекло увидел, что наша троица уже выбежала за ограду рынка, оглядываясь по сторонам.

– Вот, – сказал Джи, – это была демонстрация доктрины о положении "В", которое разработано в московских эзотерических кругах. Оно определяется так:

"Зашить карманы и не лажать жеста".

– Что значит "не лажать жеста"? – спросил я.

– Это непростой тезис, – ответил Джи, – над которым нужно долго медитировать. Один из смыслов его в том, что любой жест, который внешний мир делает в твою сторону, нужно принимать, от него нельзя отказываться. Но нужно делать это не механически, а обыгрывать в театральном ключе, превращая его в посвятительную ситуацию. Ведь можно ситуацию воспринимать убого, двумерно – а можно воспринимать ее как послание определенных сил, с которыми Мастер Джокерского Луча ведет свою игру.

Сейчас невидимый мэр города, который существует на тонком плане любого места, послал к нам принца кропоткинского андеграунда со свитой. Когда его программы переключились с плюса на минус, мы тут же последовали совету Святого Иоргена.

– А что это за святой с таким странным именем? – спросил я.

– Ты еще не готов к настоящему знакомству с ним, – ответил Джи. – Могу только намекнуть, что он имеет отношение к работе со временем. У тебя мало энергии из-за многих энергетических проколов. Чтобы ты мог начать эти проколы штопать, я рекомендую тебе следующее упражнение: ты всегда должен знать, сколько мелочи у тебя в кармане, с точностью до одной копейки. Также ты должен подбирать все монетки, которые видишь на улице.

Я взглянул на часы и присвистнул от удивления:

– Уже четыре часа! Мы опоздали на расстановку аппаратуры, и теперь нам не миновать расправы Петракова.

Когда мы вошли на сцену кропоткинского Дворца культуры, Петраков с Бредихиным уже распаковали и расставили аппаратуру на сцене.

– Явились не запылились, – заявил зло Петраков. – Может, на вас подать рапорт с предложением об отставке?

– Да оставь их в покое, – проворчал Бредихин, – дольше проживешь.

– Если ты, о Петрович, научишься у Петракова так же быстро расставлять сцену и освоишь работу монтировщика сцены, – произнес Джи, – то будешь пропущен в более тонкие сферы.

– Не собираюсь учиться у этого наглеца чему бы то ни было, – заявил раздраженно я.

– Иногда ты бываешь еще более невыносимым, – сказал Джи.

– Но я-то принял тебя полностью, таким, какой ты есть, без всяких прикрас, и терпеливо переношу все твои жутковатые проявления.

С этого момента я старался запоминать все, что делалось на сцене.

На следующее утро, как только я протер глаза, Джи заявил:

– Сегодня мы построим свой день по-новому. Довольно уж тратить деньги, пора и заработать их, – с этими словами Джи достал из своей сумки аккуратно сложенный рюкзак.

– А ну-ка, Петрович, сложи в него все пустые бутылки из-под пива, собравшиеся в нашем номере.

Я наклонился и, кряхтя, стал укладывать в рюкзак пустую тару.

– Я вожу с собой этот рюкзак специально для такого случая, – пояснил Джи. – На палубе Корабля Дураков сдача бутылок является алхимической акцией. Мы обмениваем на деньги тяжелый психический осадок, который скапливается на бутылках, трансформируя, таким образом, свинец во внешнее золото. А заодно – очищаем свое внешнее и внутреннее пространство. Но это непростая акция, поэтому будь готов к неожиданностям.

Я взвалил на себя неудобный рюкзак и подумал: "Джи склонен преуменьшать трудности и усложнять ситуации". Джи отправился искать приемный пункт, по узким и кривым улочкам города Кропоткина, а я поплелся за ним с навязчивым бутылочным громыханьем.

– Какие замечательные, уютные домики! – восхищался Джи.

– Они живут тихой созерцательной жизнью.

– Вы не знаете, как пройти к приемному пункту? – озабоченно спрашивал я прохожих, сгибаясь под тяжестью рюкзака.

Все четыре приемных пункта, которые я нашел, оказались закрыты. С меня сошло семь потов, и я готов был забыть проклятый рюкзак у первого же забора.

– Смотри! – вдруг дернул меня за рукав Джи. – Не упусти свой шанс!

Из калитки приземистого домика с зелеными ставнями выходил мальчик в школьной форме, с таким же, как и у меня, громыхающим рюкзаком.

– Вы не знаете, как пройти к приемному пункту? – бросился я к нему

– Нет, не знаю, – испуганно ответил он. ~ А если тебе бутылки сдать надо, так их в любом магазине берут.

Через пять минут я с огромной радостью избавился от своей ноши, получив взамен шесть рублей.

По дороге я вспомнил, что Шеу просил меня купить кипятильник, взамен того, который я включил в пустом стакане. Мы зашли в хозяйственный магазин и увидели нашего школьника, стоящего последним в огромной очереди. Мы встали за ним. Очередь двигалась быстро: кропоткинцы раскупали велосипедные насосы, беря по несколько штук.

– Отчего это спрос на насосы так велик? – обратился Джи к оробевшему пионеру

– Да вот уже три года, как они исчезли с прилавков, – зардевшись от смущения, ответил пионер.

Тут подошла его очередь.

– Насосов больше нет, – грозно ответила толстая продавщица.

– Не может быть, – произнес горестно мальчик, – мне так хотелось прокатиться на велосипеде, – и печально вышел из магазина.

Джи внимательно посмотрел на продавщицу и с вежливой силой произнес:

– Я нуждаюсь в велосипедном насосе. Не будете ли вы так добры, что поищете где-либо случайно завалявшийся, последний насос?

– Подождите, милый человек, – ответила, улыбаясь, продавщица. – Лично для вас я найду все, что угодно.

Она долго искала под прилавком, затем за стеллажами и, наконец, победоносно достала насос.

– Заплати, – обратился ко мне Джи.

Я с большой неохотой заплатил 12 рублей 75 копеек. Когда мы отошли от прилавка, Джи вдруг произнес:

– А теперь найди мальчика и подари ему этот насос.

Во мне вспыхнуло небывалое возмущение и жалость к себе, вернее, к напрасно потраченным деньгам. Недовольный дурацкой ситуацией, я все же выскочил из магазина. На улице мальчика уже не было, и я стал гадать, в какую сторону мне бежать. Чутье подсказывало, что в левую. Но, пробежав метров пятьдесят и завернув за угол, я никого не увидел.

Возмущение закипело с еще большей силой: возвращаться с насосом к Джи нельзя, и выбросить его жалко – все-таки заплатил свои деньги. Поэтому я решил бежать дальше. Пробежав два квартала, я наудачу снова свернул налево – и тут увидел пионера, шагавшего мне навстречу с мороженым в руке. Я подошел к нему, держа в руке завернутый в замасленную газету насос, и увидел в его глазах легкий испуг.

– Возьми, это тебе, – натянуто произнес я.

Пионер от неожиданности выронил мороженое и, схватив насос, быстро скрылся за углом дома.

Джи ждал меня возле магазина.

– Ну как? – спросил он. – Запомнил чувство, которое пришло к тебе, когда ты подарил насос?

– Да, – смутился я.

– Посмотри, – продолжал Джи, – этот мальчик так робок, что, ходи он в магазин каждый день, тетка не продала бы ему ни одного насоса. Безвыходная ситуация для него. Своими силами он сделать ничего не может. И тут какой-то парень, с небритой рожей уголовника, выполняет его сокровенное желание. То же самое может случиться и с тобой. Ведь ты сам, своими силами, никогда не сможешь добраться до небожителей. Но однажды один из ангелов вспомнит твое доброе дело и поднимет тебя на небеса, следуя закону аналогии.

Ты по своей природе – аравийский джинн, исполнитель желаний. Даже лицо твое и строение тела соответствуют этому образу.

"Лучше слушаться Джи", – притих я и смиренно зашагал за ним во Дворец культуры расставлять сцену.

Норман пришел на репетицию веселый и возбужденный и с порога громко прочитал новое хокку:

Красавица,

Как быстро ты стареешь

На моих руках!

Это был наш последний концерт в Кропоткине. Мы загрузили фургон и отправили его в Таганрог – следующий город по гастрольному маршруту, – а сами добрались туда только ночью.

На следующее утро в дверь номера кто-то осторожно постучал. Я открыл: на пороге стояла высокая, необычайно элегантная девушка, с лучезарными изумрудно-зелеными глазами.

Она приветливо улыбнулась:

– Я – Ника.

Я тут же сообразил, что это и была та самая "эфиризированная молодая сущность", которой Джи ходил посылать телеграмму в Кропоткине. От нее и в самом деле исходило ощущение необычной легкости и сияния. Джи сидел за письменным столом, делая записи в своей книжке. Он улыбнулся, увидев Нику:

– Здравствуйте, дорогая принцесса. Как изволили доехать?

– Без трудностей на Корабль Аргонавтов не удавалось проникнуть еще ни одному человеку.

Джи обнял ее и усадил на диван.

– А это что за молодой человек с южными глазами? – тихонько спросила его Ника.

– Познакомься – это Петрович, мой новый оруженосец, – сказал Джи.

Я пожал ее узкую ладонь с длинными артистическими пальцами, чуть дольше, чем следовало, задержав их в своей руке.

– Я знаю – он исправно таскает за вами сетку с бутылками и откупоривает их в нужный момент, – усмехнулась Ника, недовольно освобождая ладошку.

– Вы, наверное, путаете оруженосца – с лакеем, – запальчиво произнес я.

– Говорит как сынок отставного генерала!

– Мой отец имеет честь занимать должность замминистра,

– возмутился я.

– А вы явно претендуете на роль сынка лейтенанта Шмидта!

– Да как вы смеете так говорить со мной?!

– Нет, он явно похож на Паниковского, – заключила Ника и отвернулась.

– А ты, Петрович, не дуйся – сходи-ка лучше в магазин и добудь нам всем чего-нибудь перекусить. Судьба послала тебе в подарок прекрасного бенефактора, который, надеюсь, обтешет твою мужицкую сиволапость, – обратился ко мне Джи.

Я, едва сдерживая гнев, схватил сумку и выскочил на улицу в поисках магазина. "Унизили, оскорбили и выгнали, – негодовал я, подойдя к прилавку – Я же ничего такого не делал!"

Когда я вернулся, в номере сидел Шеу Он не сводил с Ники восхищенных глаз, и я понял, что его не так просто будет выкурить отсюда.

Я выложил из сумки на стол лук, холодец и соленую кильку

– Ты что, решил мне отомстить? – заметила Ника. – Если бы ты был настоящим Паниковским, то принес бы жареного гуся.

– Что-о-о! – театрально воскликнул Шеу – Прекрасную даму кормить этим? Она заслуживает искристого шампанского! Немедленно идем в ресторан – я угощаю!

– Вот это истинный рыцарь большого круглого стола, – улыбнулась Ника.

– Вашу руку, мадам, – галантно произнес Шеу и гордо зашагал рядом с ней, слегка подпрыгивая, поскольку был на полголовы ниже.

Джи с интересом наблюдал за ними. Ника сохраняла свой задумчивый, углубленно-отстраненный вид, а Шеу оживленно рассказывал ей о том, как он лихо кутил в ресторанах когда-то, с шампанским и икрой. Его было не узнать – обычное состояние умудренного жизнью гнома сменилось умильной игривостью.

Мы уселись за столик в центре пустого беломраморного зала. Шеу с видом завсегдатая взял у подошедшей официантки меню:

– Для начала – шампанского, а на закуску – икру.

– Икры нет, – сказала официантка.

– Тогда, – сказал Шеу, – вот эти бифштексы, для четверых.

– Бифштексов нет.

– Тогда эскалопы, – сказал Шеу.

– Эскалопов тоже нет.

– А что же у вас есть? – спросил Шеу

– Есть щи.

– Ну, давайте щи, – сказал Шеу, – наша дама голодна.

Брови официантки уехали высоко на лоб, и она медленно удалилась. Шеу смущенно закурил "Беломор", а Ника мило улыбнулась:

– Не переживайте, Шеу Я очень люблю и щи, и шампанское, и меня ваш выбор вполне устраивает.

Шеу заулыбался, как ребенок.

– Эти провинциальные нравы могут испортить самое возвышенное настроение, – заметил он. – То ли дело – веселая московская жизнь. Однажды я ехал по ночной Москве, сидя в открытом багажнике легковой машины, с целым ящиком шампанского, и на каждом резком повороте откупоривал новую бутылку…

Официантка, напряженно стараясь не смеяться, поставила на белую скатерть бутылку шампанского и четыре огромные тарелки щей. Шеу расплатился.

– За неожиданную галантность, – подняла бокал Ника.

– За мотыльковость, которую Ника вносит в аляповатую атмосферу "Кадарсиса", – произнес Джи. – За принцип школьной Шакти – игривой, недоступной и романтичной.

– За прекрасного бенефактора, – сказал Шеу.

– За щи с шампанским, – съязвил я.

Распив шампанское и закусив щами, мы покинули ресторан.

– Мне нужно идти во Дворец культуры – налаживать аппаратуру, звук и свет, – огорченно сказал Шеу.

А мы снова поднялись в наш номер.

– Ну что ж, – похвалил Джи Нику, – можно сказать, что сегодня ты сделала сущности Шеу великолепный подарок.

– Что нельзя сказать о бедном Паниковском, – добавила Ника.

– Прошу вас, – недовольно воскликнул я, – никогда не называть меня Паниковским! – и нервно стал накрывать на стол, быстро раскладывая на разостланной газете холодец, лук, хлеб и сало.

– Ты что же, Петрович, – воскликнул Джи, – остался голоден после ресторана?

– Никогда нельзя лажать жеста, – усмехнулась Ника.

И я вдруг понял, что она – не просто красивая дама, и с ней надо быть поосторожнее. "Небось, многое переняла у брата Касьяна, – подумал я, – овладела корабельным сленгом, и теперь к ней не подступишься".

Я серьезно подналег на холодец. Ника отщипнула кусочек и сморщилась:

– Хорошая пища для солдата, но дамы предпочитают более эфирное питание.

– Не уберешь ли ты со стола, любезная Ника? – напомнил я, чтобы Ника тоже привыкала к обязанностям юнги.

– Нет, Братец Кролик, – снисходительно улыбнулась она, – ты уж сам прибери за собой, а я прогуляюсь с Джи по городу.

Я стал остервенело мыть посуду, пока не разбил два стакана. Злость сменилась расстройством, что опять придется потратить деньги.

Джи и Ника вернулись веселые после прогулки. Я увлеченно строчил в дневнике и обдумывал вторым планом, как бы выстроить такой сталкинг, чтобы Ника тоже работала по хозяйству.

– Петрович, – сказал Джи, – отложи-ка свои записи, ненадолго. Нам предстоит сейчас важный визит к Норману. Дело в том, что пока у него нет администратора, и я хочу предложить ему воспользоваться помощью Ники. Таким образом, она будет с нами путешествовать на Корабле, сочетая приятное с полезным.

– Как! – возмутился я. – Ника только что появилась здесь, а уже собирается занять такую важную позицию в ансамбле? А я все буду продолжать таскать ящики да сумки и убирать со стола?