Текст книги "Манхэттенский ноктюрн"

Автор книги: Колин Харрисон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Об этом факте в досье Кэролайн Краули ничего не говорилось.

– Вы рассказали об этом копам?

– Да.

– Ну и что они сказали?

– Они мне не поверили.

– Почему?

– Не знаю. Просто не поверили, и все тут. – Мак-Гайр выдвинул ящик стола, достал оттуда новую сигару, а мокрый окурок засунул обратно в нагрудный карман. – Знаете что? Я решил сам проверить, а не перебросили ли тело через мой навес над тротуаром. Я взял стремянку и осмотрел каждый дюйм колючей проволоки, не осталось ли там клочков одежды, волос, крови или чего другого, но не нашел там ни хрена. Я, конечно, рассказал об этом копам, а они прямо взбесились и наорали на меня за то, что я, видите ли, «нарушил обстановку на месте совершения преступления». А я заявил им, что это мой навес. Ну они и заткнулись. Тогда я сказал им, что тело никак не перебрасывали через навес. Я думаю, его спустили вниз с крыши. Я им так и сказал, а они только посмотрели на меня как на сумасшедшего, и все.

– Здесь есть один парень, пуэрториканец, он – управляющий из соседнего дома. Вы с ним не встречались?

Мак-Гайр пожал плечами. Мимо окна с грохотом проехал бульдозер.

– Возможно… не помню.

– Ну, ладно, так насчет крыши… ведь, должно быть, очень трудно забросить тело на участок, да еще так далеко?

– Нет. Я не о том. Они прошли с телом по крыше из номера, постойте-ка… – он заглянул в папку с бумагами, – из номера пятьсот тридцать пять до номера пятьсот тридцать семь. И произошло это все, когда дом еще стоял целенький. Потом они взяли ломы или что еще, может, кусок доски, ну, все, что угодно, и выбили одно из окон на верхнем этаже. Там, похоже, расстояние-то всего четыре фута от карниза. Это, конечно, трудновато все проделать, но можно. Как раз в этом месте торчит веревка. Мы нашли там кусок толстой веревки, привязанный к одной из железных опор водяного бака. Вот я и думаю, что они обвязали тело веревкой, отмерили нужный кусок и, знаете, так отклонили тело от стены и впихнули его в выбитое окно. А потом перерезали веревку.

Я попытался мысленно представить себе эту сцену.

– Но тогда другой конец веревки все еще должен быть привязан к телу.

Он снова посмотрел на свою сигару.

– Возможно, так и есть.

– Но на теле не было никакой веревки.

– Знаю, я же его видел, припоминаете? – раздраженно напомнил он. – Но у него не было руки.

Это заставляло меня задуматься.

– Если бы я забрасывал тело сверху через окно, я бы связал вместе кисти или лодыжки или, думаю, даже обвязал веревку вокруг шеи.

Если бы веревка была завязана вокруг шеи Саймона Краули, шея сломалась бы, и следователь заметил бы это. С другой стороны, шея могла бы переломиться и при разборке здания, под тяжестью камня или в результате того, что по телу проехался бульдозер.

– Я все-таки уверен, что веревка была!

– Но у вашей теории есть слабое место.

Он покачал головой и сунул в рот новую сигару.

– Ну, поехали! Тело-то было изрядно переломано. Веревка могла каким-то образом слететь.

– А вы вообще измерили длину веревки, которую нашли на водонапорном баке?

– Не-а, было уже поздно.

Разговор принимал слишком гипотетический характер, и мне осталось только поблагодарить его за потраченное на беседу время.

Тут Мак-Гайр закурил сигару, выпустив голубоватое облачко дыма, и покосился на меня:

– Собираетесь написать об этом деле?

– Проверяю, – заверил я его. – Просто проверяю.

По совести говоря, это было неправдой. И после моего возвращения в Манхэттен, куда я всю дорогу тащился за фургоном с то распахивающейся, то захлопывающейся дверью, я для дальнейшей проверки всей этой истории направился в редакционную библиотеку, представлявшую собой не комнату, уставленную шкафчиками-регистраторами с пожелтевшими вырезками, а помещение, в котором размещаются стеллажи компакт-дисков, продаваемых частными компаниями, делающими свой бизнес на обработке электронного следа, оставляемого каждым из нас. Большинство людей даже не подозревает, сколько сведений может быстро раздобыть о них газета в случае надобности. В нашей библиотеке есть, к примеру, перекрестные справочники на компакт-дисках, которыми можно пользоваться, если известен чей-то телефонный номер, но неизвестно, кому он принадлежит, или если у нас есть адрес, но мы не знаем ни фамилии человека, живущего по этому адресу, ни номера его телефона. Эта система предоставляет прямо-таки исключительные возможности. Дайте мне, скажем, какой-нибудь наспех нацарапанный номер телефона в этом городе, и через несколько минут я смогу сообщить вам адрес, кто по этому адресу живет, кто живет в том же доме или в доме напротив, у кого из обитателей дома есть машина, чьего производства и какой модели, когда хозяева купили эту квартиру и по какой цене, какие налоги на нее они платят, в каком избирательном округе они зарегистрированы, за какую партию голосуют и были ли они вовлечены в какой-нибудь из недавно проходивших в городе судебных процессов. Можно даже получить основные сведения о кредитоспособности. Является ли это вторжением в частную жизнь человека? Отвечаю: безусловно. Станет ли с этим делом еще хуже? Тот же ответ.

Я отыскал главного библиотекаря, миссис Вуд, маленькую чернокожую женщину с чрезвычайно длинными и ухоженными ногтями, снабжавшую в течение последних десяти лет газету свежими новостями. Говорили, что у нее фотографическая память и, возможно, так оно и есть, но только, по-моему, подлинный ее талант заключается в ее способности, узнав какой-то отдельный факт, воссоздать на его основе полную картину события.

– Миссис Вуд, вы не могли бы достать для меня кое-какие сведения?

– Для вас, мистер Рен, я достану луну с неба.

– И я, конечно, не смогу обойтись без того, чтобы предложить вам кофе, и немедленно.

Она кивнула:

– Конечно.

– Черный кофе.

– Как я!

– Как же я мог забыть?

– Никак не могли.

– А все потому, что вы, миссис Вуд, оставили неизгладимый след в моей памяти.

– Перестаньте флиртовать со мной, белый мальчик. Так что у вас за проблемы? – Она подвинула стул к своему компьютеру, и я дал ей адрес дома номер пятьсот тридцать семь на Восточной Одиннадцатой улице. Ей потребовалось около десяти минут, чтобы установить, что этот земельный участок не принадлежал компании «Фуан-Ким Трейдинг Импорт Корпорейшн» из Квинса.

– Как-то странно, – проговорила она.

– Почему? – спросил я.

– Обычно неиспользуемые участки принадлежат городу. Их конфискуют в счет прошлых налогов.

– Но корейцы покупают магазины, а не земельные участки.

Возможно, они просто владели этой землей, и если бы она вдруг превратилась в небольшое поместье, что было весьма сомнительно, тогда цена на нее могла существенно возрасти.

Миссис Вуд встала из-за стола, подошла к картотеке микрофиш и через минуту вернулась обратно к компьютеру.

– Он никогда не принадлежал городу. Компания «Фуан-Ким Трейдинг Импорт Корпорейшн» купила его у корейской же компании «Хуа Ким Импорт энд Риэлти Корпорейшн», а до этого участком, вместе с домом, владела другая компания в Квинсе, но таких старых записей о времени покупки участка на микрофишах нет.

– А два корейских владельца – это, значит, недавно?

– В течение двух последних лет.

– Что насчет цены?

– Первый раз семьдесят шесть тысяч, второй – тридцать одна тысяча.

– Странно, что она снизилась.

– У меня есть одно предположение. – Она вернулась к своим компьютерам, и я некоторое время наблюдал, как она вставляет и вынимает диски из машины. – Вот… все правильно. Две корейские компании имеют один и тот же адрес. Это значит, что одна из них, вероятно, является просто перерегистрированной как юридическое лицо компанией-правопреемником предыдущей. Мелкие предприниматели все время так поступают, чтобы уйти от безнадежных долгов. Снижение второй покупной цены может быть способом создания убытков в балансовом отчете первой компании. Это могло бы помочь владельцу решить вопрос с налогами. Сниженная цена приносит пользу и при передаче в дар или с точки зрения налогов на недвижимость. Совершенно очевидно, что обеими компаниями руководил один и тот же человек или люди. – Она махнула рукой. – Обычные финансовые беспорядки.

– Но зачем корейской торговой компании из Квинса понадобилось покупать заброшенное здание, сносить его, а потом просто сидеть на этом месте, ничего не предпринимая? Это же не какой-нибудь шикарный участок или что-нибудь в этом роде. – Я подумал о миссис Гарсия, медленно передвигающейся по своему замусоренному садику. – Там же нельзя заниматься никаким бизнесом.

– А поблизости есть корейские гастрономы?

– Да.

– Значит, корейцы решили, что это жизнеспособный район.

– Может быть, может быть. Хотя большими деньгами там не пахнет.

– А вы могли бы там построиться?

– Конечно.

– Вы видели участок?

– Да.

– Какого он размера?

– Ну, возможно, четыре-пять тысяч квадратных футов.

Она снова посмотрела на экран.

– Вы не следите за ценами на недвижимость в Нью-Йорке.

– Я не в курсе цен на пустующие участки.

– Тридцать одна тысяча за большой участок, даже в Нижнем Ист-Сайде, считайте, что это задаром.

Я пожал плечами.

– Ну и ладно.

– А много там народу по соседству?

– Полно.

– А супермаркеты есть?

Я кивнул:

– Видел я там один, через пару кварталов к югу. А я, кажется, догадываюсь, о чем вы думаете. Вы полагаете, что они хотят подать заявку на строительство коммерческого центра. Вряд ли: место уж больно неподходящее. Он находится не на авеню, а в середине улицы, в районе жилом, но бедном.

– А как насчет многоквартирного дома?

– Возможно, – протянул я разочарованно. – Просто не знаю, что еще тут можно откопать.

– Я знаю. Эта оценочная стоимость что-то уж слишком мала. – Миссис Вуд уставилась в считыватель микрофиш. – Смотрите-ка, похожий участок через один квартал к востоку… это отнюдь не лучшее соседство… продан за девяносто девять тысяч.

– Интересно, зачем это компании, владевшей этим участком с самого начала, продавать его по цене ниже рыночной? – спросил я.

– Ну вот, наконец-то вы начали задавать стоящие вопросы!

А миссис Вуд между тем уже делала две вещи: искала в протоколах судебных процессов по гражданским делам предыдущего владельца (им оказалась компания «Сигал Проперти Менеджмент» из Квинса) и название компании, которой он продал этот участок: «Хуа Ким Импорт энд Риэлти Корпорейшн».

– Ara, вот оно, – воскликнула она. – Мистер Йон Ким предъявил иск компании «Сигал Проперти Менеджмент» три года назад. А теперь давайте посмотрим вот это… нашла…

Очень быстро ей удалось выяснить, что за два года до этого фирма «Сигал Проперти Менеджмент» из Квинса подала заявление о защите от признания банкротом в Высший суд южного округа штата Нью-Йорк. Потом с помощью перекрестных справочников она установила, что адрес «Сигал Проперти Менеджмент» был также и адресом Нормы и Ирвинга Сигалов, которые управляли адвокатской фирмой «Сигал энд Сигал», находящейся по тому же адресу. «Сигал энд Сигал» также объявила себя банкротом в тот же день, что и «Сигал Проперти Менеджмент».

– У меня есть другая идея, – сказала миссис Вуд, начиная просмотр микрофиши с учетными документами министерства автомобильного транспорта штата Нью-Йорк. По этим документам она смогла установить, что Норме Сигал было шестьдесят восемь лет, а ее мужу восемьдесят. Они водили семилетний «Меркьюри». – Пожилая еврейская чета, имеющая адвокатскую практику в Квинсе и заброшенный многоквартирный дом в Манхэттене, подвергается судебному преследованию по инициативе пронырливого корейского бизнесмена, – задумчиво произнесла она.

Я начал кое-что понимать.

– Может быть, ошибка и крах, автомобильная катастрофа, все, что угодно.

– У пожилой пары нет никакого другого крупного имущества, – предложила она возможный вариант развития событий. – Они соглашаются отдать многоэтажное жилое здание корейцу, чтобы рассчитаться с ним. Это законная продажа, но по цене, значительно ниже рыночной. Они получают некоторую сумму наличными, кореец же, возможно, срывает солидный куш.

– За исключением того, что здание было снесено вскоре после продажи, – заметил я.

– Ну что ж, цена это и отражает. Она же так низка. Кореец стремился заполучить землю, а не повесить себе на шею старый многоквартирный дом. – Она застенчиво улыбнулась.

– Мне бы очень не хотелось узнать то, что вы могли бы выяснить относительно меня, – сказал я.

– Вас? Ну, это совсем просто.

– Я не хочу касаться этого.

– И правильно, что не хотите.

Я помнил, что мне необходимо попасть на окраину города, в Малайзийский банк, и уже собрался было уходить, но тут мне в голову пришла одна мысль.

– Не могли бы вы выяснить еще кое-что? – спросил я.

– Вам не кажется, что вы уже доставили мне достаточно хлопот?

– Как бы мне подсластить пилюлю? Может быть, сандвич?

– Я хочу сандвич с яичницей и беконом из тех, что продают внизу, и два кофе. И последний номер «Экономиста».

– Вы – железная леди, миссис Вуд. Быть может, в один прекрасный день вы назовете мне свое имя.

– Понятия не имею, зачем вам это нужно, а теперь отправляйтесь за моим заказом.

Но прежде чем отправиться за ним, я назвал ей фамилию и адрес Кэролайн на Восточной Шестьдесят шестой улице, а потом спустился в вестибюль, чтобы добыть ей пропитание. Константин, охранник, увидев меня, передал мне конверт:

– Какой-то парень оставил его для вас.

– Что там?

– Не знаю.

– А, случайно, не двенадцать миллионов долларов?

Константин заулыбался:

– Да я ведь просто как заведенный покупал и покупал лотерейные билеты.

Поднимаясь на лифте обратно, я прочел написанное от руки письмо:

Уважаемый мистер Рен,

Если вы хотите получить дополнительную информацию о Ричарде Ланкастере, человеке, который убил Айрис Пелл, пожалуйста, приходите на северо-западный угол 86-й и Бродвея в течение ближайших трех часов. Там вы увидите весьма крупного мужчину по имени Эрнесто в бейсболке «Янки». Пожалуйста, назовите себя и скажите ему, что вам нужен Ральф.

У меня есть весьма интересные сведения о Ланкастере.

Искренне ваш, Ральф.

Если быть искренним, мне совсем не хотелось отправляться в путешествие на окраину города и встречаться там с весьма крупным мужчиной по имени Эрнесто. Может быть, кто-то решил надо мной подшутить? И потом, Ланкастер мертв, а значит, все эти сведения уже устарели.

– У Кэролайн Краули нет водительских прав, действительных в штате Нью-Йорк, – объявила миссис Вуд, когда я вернулся, – ее права действительны в Калифорнии и кончаются через несколько месяцев. Она живет в этой квартире два года. Ее покупная цена два и три десятых миллиона с закладной на два миллиона. Налоги на квартиру – девятнадцать тысяч. Она владеет квартирой по доверенности, оформленной от имени некоего Саймона Краули, а это, насколько я помню, покойный персонаж из мира кино. – Миссис Вуд одарила меня слегка насмешливой улыбкой. – Она не зарегистрирована как избиратель. Она не владеет никакой недвижимостью в этом районе. Она в настоящее время не выступает в роли истца или обвинителя. Но за ней числится одно нестандартное нарушение.

– Какое?

– Она нарвалась на штраф за курение в подземке.

– И вы узнали все это оттуда? – спросил я.

Миссис Вуд кивнула с лукавой улыбкой:

– Она из тех богатых девчонок, которые ездят в подземке.

– Ну и что вы об этом думаете?

Миссис Вуд только фыркнула в ответ:

– Неужели не понятно? Ее терзают денежные проблемы.

Мне давно было пора отправляться в Малайзийский банк и досматривать остальные видеоленты, но я замешкался в вестибюле, перечитывая странную записку от «Ральфа», и уже стал подумывать о том, не стоит ли мне выкроить время для визита к нему. Особенно занимала меня фраза: «У меня есть весьма интересные сведения». Ведь никогда не знаешь, а вдруг получится колонка? Ну а если это окажется ерундой, я отправлюсь прямиком оттуда в банк. Я бы не стал упоминать ни об этом послании Ральфа, ни о дальнейших событиях этого дня, но и письмо, и эти события в конечном итоге подтвердили правоту последних слов, некогда услышанных мною от одного старого спившегося репортера, которого я знавал на заре своей карьеры. Это был человек высокого роста, питавший слабость к хорошим костюмам; его звали Кендел Харп, и к 1982 году он уже был способен исключительно на то, чтобы стаканами глушить шотландское виски. Но и в этом его состоянии, что от него осталось, я находил нечто привлекательное, а он понимал, что, прежде чем его окончательно уберут из отдела новостей, ему придется признать меня. «Ладно, малыш, я имею сказать тебе две вещи, – внезапно объявил он в один прекрасный день, когда, слегка пошатываясь, вернулся с ланча. – Первое, если ты застрял так, что невпротык, просто клади кирпичи. Усек? – Он заглянул мне в глаза, проверяя, внимательно ли я его слушаю. – Второе, нет кучи маленьких историй. Нет, все это одна здоровенная история. Запомни это». И после этого он навсегда ушел нетвердой походкой из моей жизни.

Через тридцать минут я стоял на углу Восемьдесят шестой улицы и Бродвея рядом со ступеньками подземки и высматривал парня в бейсболке «Янки». И он там обнаружился – действительно огромный мужчина, ростом, наверно, шесть футов четыре дюйма и весом не меньше двухсот семидесяти фунтов, причем большая часть этих фунтов приходилась на его плечищи и грудь. Он стоял, вытянув руки по швам, словно пребывая в каком-то трансе. Я осторожно перешел улицу, наблюдая за ним, и ступил на край тротуара.

– Я ищу Ральфа.

Он слушал меня внимательно. Я не смог определить, к какой расе он принадлежит. У него были растрепанные вьющиеся волосы темно-русого цвета, зеленые глаза и смуглая кожа.

– Я получил эту записку, – обратился я к нему, вынимая из кармана письмо. – Тут сказано прийти сюда и встретиться с парнем по имени Эрнесто в бейсболке «Янки».

Он кивнул и, повернувшись, пошел прочь, всем своим видом показывая, что я должен следовать за ним. Я догнал его и мы пошли на запад, через Риверсайд Парк, в направлении Вест-сайдской автострады, где машины, главным образом такси, мчались со скоростью семидесяти миль в час. Пройди мы немного дальше, нас бы размазало в лепешку. Эрнесто перепрыгнул через заграждение. Я посмотрел вниз, туда, где он стоял, и, прикинув расстояние, решил, что там будет не меньше десяти футов. Он сделал приглашающий жест рукой, но не мог преодолеть дурацкий страх высоты. Он снова махнул рукой. Я прыгнул и сразу же осознал, какие старые у меня коленки, но, надо сказать, достаточно быстро поднялся на ноги. Взору моему предстали сокровища, типичные для придорожной полосы: отходы жизнедеятельности мобильной и активно борющейся за существование популяции: жестянки и бутылки, зонтики, матрацы, канистры из-под масла, одежда, упаковки всех возможных видов и эпох, перекореженные бытовые приборы. Растительность проникла во все щели и затянула большую часть наваленного там хлама, но при этом стала чахлой и уродливой, словно в борьбе с проявлениями человеческой индивидуальности и суровостью городской среды сама природа претерпела генетические изменения. Эрнесто легко и быстро зашагал по неудобьям этого живописного микроландшафта. Он казался мне существом, не знавшим сомнений, способным и торжественно шествовать, и стремительно нестись сквозь мрак и мерзость запустения. Я прошел за ним через проем, выбитый в каменной стене под автострадой, заросший почти голыми побегами китайского ясеня, из последних сил тянувшимися к живительному свету солнца. На расстоянии нескольких футов от куста начиналась грязная протоптанная тропинка, ведущая к другой стене, но только целой, без проломов. Эрнесто обернулся посмотреть, иду ли я за ним, и быстро двинулся дальше. Какое безрассудство овладело мной! Я шел за Эрнесто вдоль стены, поторапливаясь, чтобы не отстать, и хотя дышалось мне тяжеловато, я все же успевал прочитывать украшавшие стену «граффити»:

 
Киска просто как конфетка,
Но ей нужны с деньгами;
Так что мастурбируй, детка,
Экономь руками.
 
 
Ты любишь джаз в отпад,
Я обожаю свинг, дружок.
Заткни его скорей в свой зад
И помолчи чуток.
 
 
Я – пещерный,
А ты – слаб.
Я хозяин,
Ты – мой раб.
 

Мимо нас в противоположном направлении прошел изможденный беспризорник лет четырнадцати, тащивший мусорные мешки и пустые пластиковые коробки из-под молока. Цвет его лица был землистым. Что-то в его повадке – сгорбленная спина и сомнамбулическая шаркающая походка – наводило на мысль о монотонном изнурительном труде. Стена тянулась еще ярдов сорок. Потом Эрнесто метнулся в узкую щель. Я последовал за ним – в кромешную тьму. Когда мои глаза привыкли к темноте, я обнаружил, что мы находимся в огромном сводчатом помещении футов сто высотой, уходящем куда-то вдаль, возможно, на целую милю. Это был старый железнодорожный тоннель, и на высоте тридцати футов от грязного настила, где некогда проходили рельсовые пути, через каждые ярдов сто или около того висели ржавые трансформаторные платформы. Железные решетчатые конструкции были обиты досками и фанерой и чем-то напоминающим связки тряпья, веревок и пластиковых бутылок из-под воды. И хотя каждая отдельно взятая конструкция отражала индивидуальность своего создателя, все вместе они казались творением огромного и искусного птичьего племени. Оттуда мой взгляд скользнул вниз к лепящимся по стенам лачужкам. Там и сям и вокруг себя и в отдалении я различал движущиеся тени и качающиеся дуги карманных электрических фонариков и мерцающий свет пламени. Я торопливо двигался вслед за Эрнесто по середине тоннеля – как бы главной улице, от которой ответвлялись отмеченные булыжниками тропинки. Под «гнездами» располагались сложенные из разного хлама кольцевые ограды, обозначавшие, как я предположил, клочок земли, принадлежавший к висящему над ним гнезду. Это было целое сообщество своего рода.

– Сюда, – невнятно объявил Эрнесто, и я последовал за ним в темноту. Мы миновали ряд низеньких хибарок, многие из них были открыты для всеобщего обозрения. Внутри спали вповалку человеческие существа мужского и женского пола. Обитатели других, насколько я смог разглядеть, подметали или прибирали, плотно завязывали пластиковые мешки или что-нибудь сколачивали, сидя на стуле. Пробираясь вперед, мы прошли мимо двух мужчин и женщины, стоявших у огня. Женщина лет пятидесяти присматривала за стоявшим на огне котелком, приподнимая его длинной палкой. Языки пламени рвались вверх словно на сильном ветру, и это озадачило меня, пока я не разглядел, что огонь разведен на железной решетке вентиляционной шахты.

– А куда выходит дым? – спросил я Эрнесто.

– В трещины, – ответил он, показывая на потолок.

Продолжив свой путь, мы наконец добрались до кольцевой ограды из всякой дряни, расположенной прямо под очередным «гнездом», сооруженным на трансформаторной платформе.

– Ральф! – выкрикнул Эрнесто.

Над ограждением возникло старое бородатое лицо, и почти тут же в воздухе взметнулся моток веревки, который, разворачиваясь, превращался в веревочную лестницу, сделанную с большим искусством. Эрнесто, поднатужившись, вытащил из кучи мусора длинную железяку и осторожно прижал ею конец лестницы. Затем он, перехватывая веревку руками и ногами, с ловкостью обезьяны полез наверх. Добравшись почти до верха, он остановился и посмотрел вниз:

– Мистер, давайте сюда!

Мне довелось побывать в разных сомнительных и зловещих местах. Так, я хорошо запомнил пропахшую мочой камеру предварительного заключения в «Рикерс-Айленд» и могилу нищего в «Поттер'с Филд», но мне еще никогда не приходилось, находясь под землей, подниматься в такого рода жилище. Я ухватился за лестницу и для начала сильно тряхнул ее, проверяя на прочность, после чего начал подъем. Он, надо признаться, был не из легких, а учитывая, что я не слишком-то страстный поклонник высоты, мне ничего больше не оставалось, как смотреть вверх, где единственным доступным для меня зрелищем был Эрнесто, внимательно наблюдавший за моими упражнениями. Добравшись до верха, я оказался на самодельной площадке перед «вигвамом», сооруженным из досок и прочнейшего материала, используемого для ограждения стройплощадок, по всей вероятности украденного у бригады по обслуживанию городского транспорта. Эрнесто сразу же спустился по лестнице вниз, оставив меня одного.

– Добро пожаловать, мистер Рен, – услышал я голос из «вигвама».

Я прополз внутрь, лавируя между стеллажами, до отказа забитыми книгами. Там я увидел сидящего в глубоком кресле седого мужчину лет пятидесяти или немного старше.

– Меня зовут Ральф Бенсон, – представился он.

Я пожал его руку, оказавшуюся на удивление твердой.

– Спасибо, что отважились на столь дальнее путешествие, – сказал он, – в полном смысле этого слова.

– Да, путешествие веселенькое.

Он с задумчивым видом кивнул:

– Каждый, кто здесь оказался, совершил… гм, как вы говорите… веселенькое путешествие.

Я промолчал, решив, что лучше не мешать ему продолжать монолог.

– Я послал вам записку, потому что регулярно прочитываю вашу колонку вот уже, кгм, несколько лет. Оттуда я и узнал о девушке по фамилии Пелл и уже ничего не мог с собой поделать и все думал о ее родителях… какая нелепая, бессмысленная смерть, мистер Рен, из-за того, что ее любовник оказался трусом… кгм. У меня тоже когда-то была дочь, мистер Рен, и я любил ее… я любил ее, кгм… я не стану рассказывать о том, что случилось… так же бессмысленно… нелепо… я был тогда… дни рождения, и, кгм… ей было всего девятнадцать, когда ее нашли… Все рухнуло после этого, сначала одно, потом другое, дальше – больше, в общем, полный крах. Моя дорогая жена… умерла от горя, по выражению Сола Беллоу, и… и это было ускоряющееся падение по спирали, мистер Рен, я не могу… хм-м-м, это падение… прекратить. Общество слишком хаотично для меня, мистер Рен… Когда-то я был, теперь-то я не имею никакого представления об этом, хм-м-м, когда-то я был профессором античной филологии, мистер Рен, в Колумбийском университете, который я считаю выдающимся даже теперь. Я жил к северу от Нью-Йорка, мистер Рен… В Нью-Рошелле, дом на мысе Код на участке в полакра, грушевое дерево в садике за домом… так красиво, хм-м, удобряешь весной и осенью. Я жил среди… газонокосилок и торговых пассажей, плодов капитализма… небезопасно, нигде не безопасно, насколько мне известно из газет, и когда я прочитал о том трусе, том малодушном говнососе, трусливом зассанном негодяе, которого я действительно мог бы разрезать на тысячу кусков и съесть их сырыми, как изысканный деликатес, как устриц, например, а его кости переработать в клейстер, чтобы я мог размазать его по трещинам… – Он остановился и выглядел удивленным, словно кто-то стоявший поблизости нашептывал ему на ухо. – Хм-м-м. Не тот человек, не тот человек, который… наш… а тот человек, который убил… с подвенечным платьем, Айрис Пелл, кгм, забавная фамилия, напоминает удары свадебных колоколов, хм-м-м, или похоронный звон, а потом у него даже не хватило обыкновенной порядочности, чтобы сразу убить себя, и это стоило налогоплательщикам его больничного счета… как бы то ни было, я просил вас оказать мне любезность и прийти сегодня сюда, чтобы рассказать вам, что молодой Эрнесто бродит по городу гораздо больше, чем многие из живущих здесь. Большинство здешнего люда радо убраться из того мира над нами, который олицетворяет, хм-м-м, неудачу, печаль, смерть, ожесточенность, насилие, наркотики… и тому подобное. Те связи с внешним миром, что у них есть, предназначены исключительно для жизнеобеспечения. Добывания пищи, воды и тому подобного. Пещерные люди, да, хм-м-м. История вечно повторяется, это великая игнорируемая реальность нашей цивилизации, да! Через сотню лет Китай будет смеяться над нами. Как бы то ни было, но Эрнесто живет здесь, потому что нашел людей, которые любят его. Моя новая жена… хм-м-м, я называю ее своей женой, мы вместе уже пять лет, моя жена и я – она вышла, я полагаю, готовит нам обед, – мы заботимся о нем. Я не собираюсь рассказывать во всех подробностях историю его семьи, но достаточно сказать, мистер Рен, что то единственное, что мы с женой можем ему дать – любовь, – есть единственное, что ему необходимо. Пока у него есть любовь одного-двух человек, надежная любовь, он удовлетворен тем образом жизни, который он ведет. Отсутствие привязанности разлагает душу. Как вы могли заметить, он не слишком сообразителен. Доброе сердце и туго соображающая голова. Я полагаю, что ему нравится бродить по городу. Он мои глаза и уши там, наверху, ведь в конце дня он приносит мне все дневные газеты, выброшенные, разумеется. Вот как ко мне попадает ваша колонка. Я читаю, конечно, и Джимми Бреслина, Рассела Бейкера, этого самого Сафира, а еще Морин Дауд, которая, я должен признать, и в самом деле знает… – Он судорожно замигал, посмотрел на меня и неуверенно спросил: – О чем это я?

– Вы рассказывали мне об Эрнесто.

– Да. – Он улыбнулся. – Нет же! – Он нахмурился. – Я говорил о том, что мне интересны газетные репортеры. В целом они очень слабы, совсем неубедительны, хм-м-м, как мне кажется. И вы, кстати, тоже. Бессвязные предложения, не требующие концентрации. Намеренная примитивность. Невыразительные глаголы. Хм-м-м. Нет, это не доктор Сэмюэл Джонсон. Хм-м-м! Но мне все-таки было интересно прочесть ваши комментарии, напечатанные пять дней назад, где вы описывали Бруклинский променад. Если вы помните, женщина, выглядывавшая из окна своей квартиры, увидела, что какой-то человек… вы еще назвали его бомжом… возможно, взял револьвер из руки нашего неудавшегося, истекающего кровью самоубийцы, мистера Ланкастера. Как потом выяснилось, это был Эрнесто. Как раз в тот час он был в Бруклине, поскольку он, как все великие американские поэты, любит Бруклинский мост. Эрнесто забрал и его портфель, который принес мне.

– А куда он дел пистолет? – спросил я.

– Он его продал.

– Кому?

– Кому точно, я не знаю. – Ральф нахмурился. – У него не хватило ума оставить пистолет там, где он был, или принести его сюда и отдать мне. Он побоялся ходить с ним по городу, поэтому он пошел в бар и продал его там кому-то. Он туго соображает, как я уже говорил, но вполне способен ориентироваться в обстановке. Он не преступник, однако может влипнуть в криминал. Необычный поворот, – хм-м-м, – он оказывается в том самом месте и идет прямо к убийце. Итак, да, он продал пистолет, а кому – не знаю, но если бы и знал, вам не сказал бы. Поймите, я не желаю впутывать Эрнесто в эти дела. Он ни в чем не виноват, но за ним числится список мелких правонарушений. Видимо, существует очень старый ордер на его арест на основании, как я предполагаю, какого-то имущественного правонарушения, хотя полностью я в этом и не уверен. У него плохо с памятью, а все из-за того, что отец в детстве бил его и жестоко с ним обращался. Если он в прошлом и совершил какое-то преступление, то уже прочно забыл об этом. Но, так или иначе, я ни во что не хочу его впутывать. Он ступил на стезю добродетели и вполне честен, и отправлять его в «Рикерс-Айленд» по обвинению в давнишней краже автомобиля было бы, по-моему, несправедливо. Общество забрало у Эрнесто гораздо больше, чем он у него. – Он взглянул на меня поверх очков, сидевших на самом кончике его носа, и вернулся к сути дела: – Ну вот, Эрнесто открыл портфель и обнаружил в нем портативный компьютер. Он понятия не имеет, что такое компьютер, знает только, что его нельзя ронять и что он как-то связан с грамотностью. Мы с женой – единственные по-настоящему образованные люди, которых он знает, поэтому-то он и принес компьютер нам. Когда-то я был большим любителем послушать музыку, на высококачественной звуковоспроизводящей аппаратуре, как это обычно называют, это было где-то в семидесятые годы, когда… хм-м-м… все носили брюки клеш, ели сырное фондю и делали вид, что занимаются групповым сексом, и поэтому я сразу сообразил разобраться, как пользоваться ящиком, который мне принесли, и включил его.