Текст книги "Хроники Нарнии. Том 1"

Автор книги: Клайв Стейплз Льюис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава восьмая
ТИСРОК В ДОМАШНЕМ КРУГУ

 О-мой-отец-и-восторг-моих-очей, – начал молодой человек, произнеся эти слова таким быстрым и унылым речитативом, что сразу стало ясно – тисрок вряд ли был восторгом его очей. – Тебе предстоит жить вечно, но меня ты погубил окончательно. Если бы сегодня на рассвете, как только я узнал, что варварского корабля нет в гавани, ты дозволил мне взять быстроходные галеры, я уже нагнал бы их. Но ты меня уговорил сначала подождать и выяснить, не перешли ли они просто-напросто на более удобную стоянку. И мы потеряли впустую целый день. Они ушли. Их уже не нагнать. Эта лживая ведьма, эта...

 Далее последовали такие эпитеты в адрес королевы Сьюзен, что их совершенно невозможно воспроизвести в книге. Разумеется, этот молодой человек был принц Рабадаш, а лживой ведьмой – Сьюзен Нарнианская.

 – Успокойся, сын мой, – промолвил тисрок. – Отбытие гостей – рана, легко исцелимая в сердце здравомыслящего хозяина.

 – Но я ее хочу! – дико завопил принц. – И она должна быть моей! Она, конечно, собачья дочь, лживая, надменная и бессердечная, но я умру, если ее не получу! Из-за нее я не могу спать, пища утратила для меня вкус, и свет солнца померк у меня в глазах из-за ее красоты! Я должен завладеть этой королевой варваров!

 – Наш талантливый поэт превосходно сказал, – вступил в разговор визирь, приподнимая с ковра свое изрядно запыленное лицо, – “Чтобы загасить огонь юношеской любви, потребуется большой глоток из фонтана разума...”

 Эти слова, похоже, довели принца до белого каления.

 – Ах ты, пес! – закричал он и принялся очень метко пинать визиря в заднюю часть тела. – Ты еще смеешь цитировать мне поэтов! Целый день всякие ничтожества швыряют в меня стихами, изречениями и прочими глупостями! Я больше не могу, не могу это слушать!

 Он еще раз с силой пнул визиря. Боюсь, что при этом Аравис было нисколько не жаль своего нареченного.

 Тисрок, казалось, погрузился в какие-то свои думы, но когда его собеседники надолго затихли, он наконец обратил внимание на то, что происходит, и сказал примиряющим тоном:

 – Сын мой, воздерживайся, насколько возможно, и не пинай нашего просвещенного и престарелого визиря. Дорогой камень сохраняет свою цену, даже будучи скрыт в навозной куче, а почтенные лета и рассудительность следует уважать даже в низкой особе подданного. Поэтому постарайся вести себя сдержаннее и изложи нам свои желания и предложения.

 – Я желаю и предлагаю, о отец мой, – сказал Рабадаш, – чтобы ты незамедлительно созвал свою великую и непобедимую армию, вторгся в трижды проклятую страну Нарнию, прошел по ней огнем и мечом, присоединил ее к своей безграничной империи, казнил ее Верховного Короля и его близких родичей – всех, кроме королевы Сьюзен. Ибо она должна стать моей женой. Разумеется, после того, как получит надлежащий урок.

 – Ты должен понимать, сын мой, – сказал тисрок, – что, какие бы слова ты мне ни сказал, они не заставят меня начать открытую войну с Нарнией.

 – Не будь ты моим отцом, – сказал Рабадаш, злобно оскалив зубы, – я бы сказал, что услышал слова труса!

 – А если бы ты не был моим сыном, о вспыльчивый Рабадаш, – ответил тисрок, – то после этих слов жизнь твоя оказалась бы очень короткой, а смерть – очень долгой.

 Сказано было это так сухо и так равнодушно, что у Аравис кровь застыла в жилах.

 – Но почему, о отец мой, – продолжал после небольшой паузы принц несколько более почтительным тоном, – почему наказание Нарнии нас должно затруднять больше, чем приказ повесить ленивого раба или послать на живодерню старую клячу, которой пора пойти на корм собакам? По размеру она вчетверо меньше самой малой из твоих сатрапий. Тысяча копейщиков завоюют ее через четыре недели. Это всего лишь малозаметное пятнышко у границ твоей империи.

 – Я скажу больше. – ответил ему родитель. – Эти маленькие страны, кичащиеся своей свободой (что означает, если говорить по существу, праздность, беспорядок и бесполезность) – ненавистны и богам, и всем, кто наделен хоть некоторым благоразумием.

 – Тогда почему же мы терпим, что такая страна, как Нарния, до сих пор неподвластна твоей короне?

 – Да будет ведомо высокопросвещенному принцу, – снова подал голос великий визирь, – что до того, когда началось благодатно-бесконечное царствование его родителя, страна Нарния была покрыта льдом и снегом и вдобавок управлялась самой могущественной из колдуний.

 – Это мне очень хорошо известно, о самый говорливый из визирей, – отвечал принц. – Но мне также хорошо известно, что эта чародейка давно мертва. А лед и снег исчезли. Так что теперь Нарния восхитительно плодородна и имеет самый здоровый и целительный климат.

 – Тогда многоученому принцу должно быть известно и то, что причиной всех этих перемен были заклинания тех самых подлых особ, которые ныне именуют себя королями и королевами Нарнии.

 – У меня на этот счет несколько иное мнение, – возразил Рабадаш. – Все случилось вследствие изменения расположения звезд и прочих естественных причин.

 – Об этом пусть спорят ученые мужи, – сказал тисрок. – А я не верил и никогда не поверю, что столь великие перемены и убийство старой чародейки обошлись без всякого могущественного волшебства. Ничего другого нельзя ожидать в стране, где живут демоны в телесной форме зверей и говорят, подобно людям, где живут чудовища, которые наполовину люди, а наполовину звери. Мне сообщают, что Верховный Король Питер (да отвергнут его истинные боги) пользуется поддержкой ужасного демона, неодолимого и смертоносного, который обычно появляется в обличье огромного льва. Поэтому нападение на Нарнию – дело темное и сомнительное. А я держусь правила – никогда не протягивать руку так далеко, чтобы потом нельзя было отдернуть ее назад.

 – Счастлив благословенный Калормен, – снова приподнял лицо над ковром великий визирь. – Боги даровали ему столь осмотрительного и благоразумного правителя! Однако и неопровержимо разумный тисрок согласится, что горестно удерживать наши руки так далеко от столь лакомого кусочка, какова ныне Нарния. Превосходно сказал одаренный поэт, что... – но тут Ахошта вовремя заметил, как нетерпеливо дернул ногой принц, и замолчал.

 – Да, это очень горестно, – сказал тисрок спокойным и звучным голосом. – Каждое утро солнце светит мне тускнее и каждую ночь сон освежает меня не так, как надо, ибо я помню, что Нарния еще свободна.

 – О мой отец! – сказал Рабадаш. – А что, если я подскажу тебе способ, как протянуть руку к Нарнии и отдернуть ее совершенно невредимой, если попытка не удастся?

 – Если ты сможешь подсказать мне такой способ, о мой Рабадаш, – сказал тисрок, – то ты будешь лучшим из сыновей.

 – Тогда слушай, о мой отец! В этот самый час этой самой ночи я возьму две сотни всадников и поскачу с ними через пустыню. А ты сделаешь вид, будто я предпринял этот шаг без твоего ведома. На второе утро я буду у ворот замка Анвард, в резиденции короля Арченланда Луна. У нас с ними мирный договор, поэтому они не готовы к нападению с нашей стороны. Не успеют они опомниться, как Анвард будет мой.

 Потом через перевал над Анвардом я спускаюсь вниз, в Нарнию, и оттуда – прямо на Каир-Паравель. Я знаю, что Верховного Короля сейчас нет: когда я там гостил, он как раз готовился к войне с великанами на их северной границе. Поэтому, скорее всего, я найду ворота Каир-Паравеля открытыми и спокойно захвачу его. Обещаю тебе, что буду упражняться в благоразумии и учтивости и пролью очень мало нарнианской крови – насколько это вообще будет возможно. А после этого мне останется лишь сидеть и ждать, когда “Морская звезда” с королевой Сьюзен на борту бросит якорь у причала. Я схвачу эту заблудшую овечку, как только она ступит ножкой на сушу, брошу ее в седло и во весь опор поскачу назад в Анвард!

 – Но разве не кажется тебе весьма вероятным, о сын мой, – спросил тисрок, – что при пленении этой женщины либо тебе, либо королю Эдмунду придется проститься с жизнью?

 – С ними на корабле очень маленький отряд, – сказал Рабадаш, – и всего с десятком своих людей я обезоружу и свяжу их всех. Я буду всячески обуздывать справедливую жажду крови, так что причины для открытой войны между тобой и Верховным Королем Питером не будет.

 – А если “Морская звезда” окажется в Каир-Паравеле раньше, чем ты?

 – О мой отец, при таком ветре это невозможно!

 – И последнее, о мой изобретательный сын, – сказал тисрок.

 – Сейчас ты нам объяснил, как можешь получить эту королеву варваров. Но я не вижу, чтобы это помогло мне заполучить Нарнию.

 – О мой отец, неужели от твоего внимания ускользнуло, что, хотя через Нарнию мы и промчимся, как стрела, выпущенная из лука, Анвард заберем навсегда? А если Анвард будет твоим, то ты окажешься почти у самых ворот Нарнии. Ты можешь понемногу увеличивать свой гарнизон в Анварде, пока он не превратится в великое войско.

 – Это говорит о твоем понимании стратегии и предусмотрительности. Но как мне отдернуть руку, если твой поход потерпит неудачу?

 – Тогда ты объявишь, что я ушел в поход, не сказавшись тебе, без твоего благословения и против твоей воли, понуждаемый неистовством любви и горячностью молодых лет.

 – А если Верховный Король потребует, чтобы мы вернули эту варварскую женщину, его сестру?

 – О мой отец, будь уверен, он не станет этого делать. Да, прихоть этой женщины заставила короля отказаться от нашего брака, тем не менее король Питер – человек рассудительный. Он поймет, что ни в коем случае нельзя отказываться от чести и преимуществ, которые он получит, породнившись с нашей династией. Нельзя отказываться от возможности увидеть своего племянника и внучатого племянника на троне калорменских тисроков.

 – Не сможет он их там увидеть, ибо я буду жить вечно – в соответствии с твоими пожеланиями, – сказал тисрок еще более сухо, чем прежде.

 Наступила минута неловкого молчания.

 – А можно будет сделать и так, о мой отец и свет очей моих, – снова заговорил принц. – Привезя сюда королеву, мы напишем письмо как будто от нее самой. Там будет сказано, что она меня любит и в Нарнию возвращаться не желает. Ибо всем известно, что настроения и желания женщин переменчивее, чем ветер. И если даже они не вполне поверят этому письму, все равно не посмеют явиться с войском в Ташбаан, чтобы потребовать ее назад.

 – О просвещенный наш визирь! – сказал тисрок. – Поделись с нами сокровищами своей мудрости по поводу столь странного предложения.

 – О вечный тисрок! – отвечал Ахошта. – Сила отеческой привязанности мне не так уж неведома, да и поэты говорят, что для родительского сердца их отпрыски драгоценнее алмазов. Как я могу позволить себе смелость давать тебе совет по делу, которое связано с опасностью для жизни столь достойного и высокородного принца?

 – Эту смелость ты позволить себе можешь, – отвечал тисрок.

 – Ибо должен знать, что опасность, которой ты подвергаешься здесь, ничтожна по сравнению с той, что может грозить ему там.

 – Слушаю и повинуюсь! – простонал жалкий человек. – Так знай же, о рассудительнейший тисрок, что, во-первых, опасность, грозящая там принцу, не так велика, как это может показаться нам здесь. Ибо бога, несомненно, лишили этих варваров света благоразумия, и их поэты, в отличие от наших, не снабдили их таким великолепным собранием мудрых правил и полезных советов на все случаи жизни. Они пишут почти исключительно о любви и войнах. Поэтому мало что еще покажется им столь благородным и восхитительным, как это безрассудное предприятие... ой-ой-ой!

 При слове “безрассудное” принц снова пнул визиря.

 – Веди себя сдержаннее, сын мой, – сказал тисрок. – А ты, достопочтенный визирь, не позволяй, чтобы его несдержанность прерывала поток твоего красноречия. Особе столь почтенной и сведущей в этикете подобает невозмутимо пренебрегать столь мелкими неприятностями.

 – Слушаю и повинуюсь, – отвечал визирь, слегка вильнув задом, чтобы убрать его подальше от носка рабадашевой туфли. – Ничто, повторяю, не покажется этим варварам столь извинительным, если не достойным уважения и восхищения, чем эта... эээ... рискованная попытка, ибо она предпринята ради любви к женщине. Поэтому, если принцу не повезет и он попадет им в руки, можно быть уверенным, что они его не убьют. Более того – если даже он и не сможет увезти королеву, зрелище его великой отвага и подвигов, на которые вдохновила его любовь, так на нее подействует, что она почувствует к нему благосклонность.

 – А вот это хорошая мысль, старый болтун, – сказал Рабадаш.

 – Очень хорошая, хоть и родилась в твоей убогой голове.

 – Похвала моего господина – свет моих очей, – сказал Ахошта. – А во-вторых, тисрок, чье царствование должно быть вечно и бесконечно, я считаю, что с помощью богов Анвард, весьма возможно, достанется принцу. И если это удастся, то мы будем держать Нарнию за глотку.

 Наступило длительное молчание, и в комнате стало так тихо, что девочки едва смели дышать. Наконец тисрок заговорил:

 – Иди, сын мой. И сверши все, о чем ты говорил. Но не жди от меня ни помощи, ни сострадания. Если тебя убьют, я не стану за тебя мстить, а если попадешь к варварам в плен – не сделаю ничего, чтобы вызволить тебя. И если, в случае как неудачи, так и успеха, ты прольешь в Нарнии столько крови, что из-за этого начнется открытая война, моя благосклонность навеки отвратится от тебя. Твое место в Калормене перейдет к следующему по старшинству твоему брату. Иди же. Действуй стремительно, тайно и удачливо. И да осенит твой меч и пику мощь Таша неумолимого и неодолимого!

 – Слушаю и повинуюсь! – вскричал Рабадаш.

 Преклонив колени и поцеловав руку своего отца, он стрелой вылетел из комнаты. К величайшему разочарованию Аравис, все тело которой уже сводило судорогой, тисрок и визирь остались.

 – О визирь, – сказал тисрок, – уверен ли ты, что ни одна живая душа не узнает, что в эту ночь мы втроем держали совет?

 – Господин мой, – ответил визирь, – невозможно, чтобы кто-нибудь об этом узнал. Ведь я предложил, а ты мудро согласился провести этот совет здесь, в Старом Дворце, где советы никогда не устраивались, ибо домочадцы не заходят сюда ни по какому случаю.

 – Это хорошо, – сказал тисрок. – Но если хоть один человек что-то заподозрит, моя воля – чтобы не пережил он этой ночи. А когда дело будет сделано, пусть рассудительный мой визирь забудет все, что к этому относится. Я исторгаю все сведения о плане принца из своей души – и из твоей тоже. Он уходит без моего ведома и согласия. И я не буду знать, куда он понесся, движимый буйством, неразумием и неповиновением, свойственными его юношескому нраву? И когда мы узнаем, что Анвард в его руках, никто не будет поражен больше, чем я и ты.

 – Слушаю и повинуюсь, – сказал Ахошта.

 – И по этой причине ты никогда не будешь думать – даже в самых сокровенных глубинах своего сердца, – что я самый жестокосердный из отцов, если послал своего первородного сына на дело, которое, скорее всего, закончится его смертью. Как бы ни было это приятно тебе – ведь ты не любишь принца. Я знаю, что ты затаил в душе.

 – О непогрешимый тисрок, – сказал визирь, – я люблю тебя так, что в сравнении с этим, мне кажутся ничтожными не только моя любовь к принцу, но и моя жизнь, и хлеб, и вода, и даже солнечный свет.

 – Такие чувства, – отметил тисрок, – возвышенны и справедливы. И для меня тоже все названные тобою вещи ничего не значат, когда речь идет о величии и блеске моего трона. Если принц добьется успеха, мы получим Арченланд, а впоследствии, может быть, и Нарнию. Если же не оправдает наших надежд – у меня есть еще восемнадцать сыновей. Кроме того, Рабадаш, как это бывает обычно со старшими сыновьями владык, становится опасен. Я знаю, что более пяти тисроков Ташбаана скончались раньше назначенного им часа только оттого, что старшие их сыновья, высокопросвещенные принцы, устали ждать, когда же они взойдут на трон. Поэтому пусть лучше он немножко охладит свою кровь подальше от нас, за границей, чем горячить ее здесь в праздности... А теперь, превосходнейший мой визирь, от излишка пережитой мною сегодня родительской тревоги меня клонит ко сну. Вели музыкантам идти ко мне в опочивальню. И не ложись спать, пока не отменишь помилование третьему повару. Я снова чувствую явные признаки расстройства пищеварения.

 – Слушаю и повинуюсь, – сказал великий визирь и пополз к дверям на четвереньках, задом наперед. Только раскрыв дверь, он встал, поклонился и вышел. Но тисрок остался и молча сидел на диване – так долго, что Аравис испугалась, не заснул ли он сидя. Но вот с громким скрипом и пыхтением он тоже поднялся, сделал знак рабам, и те пошли впереди него, освещая дорогу. Он вышел, дверь закрылась, в комнате снова стало темно, и девочки смогли свободно вздохнуть.

Глава девятая
ЧЕРЕЗ ПУСТЫНЮ

 – Какой ужас! Это же просто кошмар! – всхлипывая, заговорила Ласаралин. – Ох, милочка, как же я перепугалась. Меня и теперь всю трясет. Потрогай меня.

 – Пошли отсюда, – сказала Аравис, которую тоже била дрожь. – Они теперь уже дошли до Нового Дворца. Пока мы отсюда не выберемся, мы не можем считать себя в безопасности. Веди меня поскорее к причалу.

 – Милочка, ну как ты можешь? – в ужасе пропищала Ласаралин. – Я не могу, ничего не могу. Только не сейчас. Мои бедные нервы! Нет, нам надо сначала немного полежать, а потом вернуться домой.

 – Почему домой? – спросила Аравис.

 – Ох, неужели ты ничего не понимаешь? Какая же ты черствая, какая бессердечная! – всхлипывала Ласаралин.

 Аравис решила, что на сострадание у нее нет времени. Она схватила Ласаралин за плечи и хорошенько встряхнула.

 – Слушай! – прошипела она. – Только пикни еще раз о том, что надо вернуться домой и что не хочешь к причалу – знаешь, что я сделаю? Я выбегу в коридор и примусь вопить! Во весь голос! Пусть забирают нас обеих!

 – Но нас же тогда уб-б-бьют! – заикаясь, проговорила Ласаралин. – Или ты не слышала, что приказал тисрок (да живет он вечно!)?

 – Слышала. Но лучше пусть меня убьют, чем выдадут за Ахошту. Так что, если хочешь жить – веди меня к причалу.

 – Ох, какая же ты нехорошая! – всхлипнула Ласаралин. – Неужели не понимаешь, в каком я состоянии!

 Но кончилось тем, что она подчинилась Аравис. Они вышли в коридор, снова спустились по ступенькам (по которым уже начинали раньше спускаться), в конце концов вышли из помещения и оказались в дворцовом саду, спускавшемся террасами к самой городской стене. Ярко светила луна. Одним из неприятных моментов любых

 приключений является то, что, когда вы оказываетесь в самых прекрасных местах, вы либо слишком встревожены, либо спешите еще куда-нибудь так, что у вас совсем нет ни времени, ни желания должным образом полюбоваться ими. Поэтому у Аравис (хотя она помнила все происшествия этой ночи до самой смерти) осталось лишь очень смутное впечатление о серебристых лужайках, мирно лепечущих фонтанах и длинных черных тенях, отбрасываемых кипарисами.

 Когда девочки спустились с последней террасы, перед ними выросла мрачная стена. Тут на Ласаралин напала такая дрожь, что она никак не могла отпереть калитку. Пришлось Аравис сделать это самой. И вот перед нею река, на глади которой отражалась луна. На берегу действительно был маленький причал, и возле него – несколько нарядных лодочек.

 – До свидания, – сказала Аравис, почувствовав теперь благодарность к подруге. – Большое тебе спасибо. Мне жаль, что пришлось быть такой свиньей. Но вспомни, отчего я бегу, и ты меня поймешь.

 – Ох, Аравис, милочка! – всхлипнула Ласаралин. – Может, все-таки передумаешь? Ты же только что своими глазами видела, каким большим человеком стал Ахошта.

 – Большой человек! – с презрением произнесла Аравис. – Всего лишь мерзкое пресмыкающееся, раб, который льстит тем, кто пинает его в зад. И за это его ценят! Он надеется, что сможет науськать этого жуткого тисрока на собственного сына и заставит его сплести заговор, что окончится смертью этого принца! Тьфу! Я лучше выйду замуж за одного из поварят в доме моего отца, чем за тварь вроде Ахошты!

 – Ах, Аравис, Аравис! Как ты можешь говорить такие ужасные вещи! И про тисрока (да живет он вечно!). Если он так делает, значит, так и надо.

 – Прощай! – сказала ей Аравис. – Я считаю, что твои наряды просто прелесть. И дом твой тоже прелесть. Желаю тебе прожить долгую, благополучную и очень красивую жизнь. Только мне такая жизнь не подойдет. Закрой за мною калитку, только не шуми.

 И, вырвавшись из нежных объятий подруги, она вошла в лодку, отвязала ее, и через минуту ее уже вынесло на середину реки. Над головой девочки светила огромная луна, а где-то внизу, у самого дна реки, – большое и почти такое же яркое ее отражение. И чем ближе подплывала лодка к северному берегу, тем отчетливее слышалось уханье совы.

 – Так-то будет лучше, – подумала вслух Аравис.

 Почти всю жизнь она прожила в усадьбе, в сельской местности, и потому каждая минута, проведенная в каменном Ташбаане, была ей очень тяжела.

 Выйдя на сушу, она оказалась в темноте, потому что высокий, заросший деревьями берег закрыл от нее луну. Тем не менее она нашла дорогу, по которой уходил из города Шаста, и так же, как и он, вышла к тому месту, где кончалась трава и начинался песок. Глянув налево, Аравис увидела большие черные Гробницы. И тут, хоть она и была отважной девочкой, сердце ее дрогнуло. Что ей делать, если остальных еще нет? А если тут и вправду водятся вурдалаки? Но она упрямо пошла вперед, выставив вперед подбородок и чуточку высунув язык.

 Но, еще не дойдя до Гробниц, она увидела Бри, Хвин и конюха.

 – Возвращайся к хозяйке, – сказала Аравис (она совсем забыла, что ему нельзя будет вернуться, пока утром не откроют городские ворота). – Вот тебе немного денег – за старание.

 – Слушаю и повинуюсь! – сказал конюх и тут же припустил в сторону города. Ему не надо было напоминать, чтоб он поспешил: за время ожидания он немало передумал о вурдалаках.

 Несколько минут Аравис целовала в морду Бри и Хвин и похлопывала их по шее, словно они были самыми обыкновенными лошадьми.

 – Слава Льву! Вот и Шаста! – сказал Бри.

 Аравис оглянулась, – и правда, к ним подходил Шаста. Он покинул свое укрытие, как только увидел, что конюх уходит в город.

 – А теперь, – сказала Аравис, – нам нельзя терять ни минуты!

 И торопливо рассказала об экспедиции Рабадаша.

 – Неблагодарный пес! – воскликнул Бри, встряхивая гривой и топая копытом. – Напасть в дни мира, не послав даже вызов! Но мы ему подмочим этот овес. Мы его опередим!

 – Как? – спросила Аравис и прыгнула на спину Хвин.

 Шаста с завистью подумал, что никогда не научится садиться в седло так легко, как она.

 – Бро-хо-хо! – фыркнул Бри. – Садись и ты, Шаста! Мы успеем! Но нам предстоит хорошая скачка!

 – Он говорил, что немедленно отправится в путь! – сказала Аравис.

 – Обычный человеческий разговор! – презрительно оскалился Бри. – Не так-то просто созвать две сотни всадников, запастись водой и съестными припасами, вооружиться, оседлать коней и отправиться в путь! За несколько минут все это не сделаешь... Давайте решим, как мы поедем. Прямо на север?

 – Нет, – возразил Шаста. – Я знаю, как. Я прочертил линию – ехать надо туда, куда она показывает. Откуда узнал, объясню позже. Где же эта линия? Возьмите немного левее... Ах, вот она.

 – Должен предупредить вас, – сказал Бри, – что скакать галопом день и ночь, как об этом рассказывается в некоторых историях, в действительности невозможно. Я могу идти лишь шагом и рысью – но очень резвым шагом и очень быстрой рысью. И всякий раз, как мы перейдем на шаг, вы, люди, должны соскакивать и идти пешком. Вы готовы, Хвин? Тогда пошли. Нарния и Север!

 Сначала все казалось просто восхитительным. Стояла глухая ночь, так что песок успел уже отдать весь солнечный жар, который накопил за день, а воздух был свежим и чистым. Со всех сторон, доколе хватало глаз, песок мерцал под луною, как водная гладь или огромный серебряный поднос. Слышно было лишь глухое постукивание копыт Бри и Хвин, и больше ни звука. Шаста наверняка заснул бы и свалился наземь, если б ему то и дело не приходилось соскакивать и идти пешком.

 Им казалось, что они движутся очень много часов. Луна зашла, и теперь у путешественников появилось ощущение, что уже бесконечно долго они едут в могильном мраке. Потом настал момент, когда Шаста понял, что различает в темноте голову и шею Бри немножко отчетливее, чем раньше. Медленно, очень медленно вокруг них начала проявляться серая, плоская равнина. Она казалась совершенно безжизненной. Все выглядело так, будто они были в абсолютно мертвом мире. Шаста ужасно устал и вдобавок озяб, а во рту пересохло. Однообразно поскрипывала кожаная сбруя, позвякивали удила и постукивали копыта – не цок-цок-цок, как по твердой почве, а глухо – тум-тум-тум-тум – по сухому песку.

 Наконец, после многих часов езды, где-то справа, на востоке, у самого горизонта обозначилась длинная бледно-серая полоска. Потом она покраснела. Наступало утро, но ни одна птица не приветствовала пением его приход. Шаста радовался всякий раз, когда надо было пройтись, потому что замерз еще сильнее, чем прежде.

 Неожиданно показалось солнце, и все мгновенно преобразилось. Серый песок превратился в желтый и засверкал так, будто состоял из крохотной алмазной пыли. С левой стороны побежали огромные тени Бри и Шасты, Хвин и Аравис. Где-то далеко впереди вспыхнул в лучах солнца двойной пик горы Пир, и Шаста увидел, что за ночь они немного отклонились от нужного курса.

 – Возьмите левее! – закричал он. – Левее!

 Когда они оглянулись, самым приятным оказалось то, что Ташбаан стал очень маленьким и очень далеким. Гробницы совсем не виднелись – они слились с зубчатыми очертаниями города тисроков. От этого всем стало легче на душе.

 Но ненадолго. Хотя Ташбаан казался далеким, но как долго они ни ехали, он упорно не желал отодвинуться хоть еще немножко. Шаста совсем перестал оглядываться, чтобы избавиться от этого кошмарного ощущения: сколько они ни двигаются, все равно стоят на месте.

 Их начал раздражать солнечный свет. Песок сверкал так, что заболели глаза. Шаста знал, что их нельзя закрывать – надо лишь прищуриться и смотреть, не отрываясь, на гору Пир, чтобы вовремя крикнуть, если Лошади снова отклонятся от нужного направления. Потом наступила жара. В первый раз он почувствовал ее, когда соскочил с Коня в песок. В лицо ударил жар открытой печки. В следующий раз стало еще хуже. Но в третий, лишь прикоснувшись босыми ступнями к песку, он взвизгнул от боли и мгновенно поставил одну ногу в стремя, а другую перекинул через спину Бри – быстрее даже, чем делала это Аравис.

 – Прости меня, Бри, – сказал он, запинаясь. – Я не могу. Я сжег ноги.

 – Разумеется! – выдохнул Бри. – Я бы сам мог догадаться. Сиди. Не мучай себя.

 – Тебе-то хорошо, – сказал Шаста, поглядев на Аравис, которая шла рядом с Хвин. – На тебе туфли.

 Аравис ничего не ответила и лишь бросила на него надменный взгляд. Надеюсь, что она этого не хотела – престо так у нее получилось.

 Потом Аравис снова вскочила в седло. Лошади пошли рысью. И снова – поскрипывание кожи, треньканье удил, запах разгоряченных лошадей, запах собственного распаренного тела, слепящий блеск, головная боль... И так – миля за милей, час за часом. Ташбаан по-прежнему не становился ни меньше, ни дальше, а горы впереди не приближались. Им казалось, что так было всегда и будет до конца их дней – скрип-скрип-скрип, дзинь-дзинь-дзинь, запах лошадиного пота, запах пота собственного.

 Разумеется, они пытались обмануть себя и играли во всякого рода игры, чтобы заставить время идти чуточку быстрее или не замечать, как оно тянется. Изо всех сил они старались не думать о питье – ледяном шербете во дворцах Ташбаана, прозрачной родниковой воде, выбивающейся из-под земли с негромким бульканьем, холодном нежном молоке, в котором немного сливок – или пусть даже без сливок. Но, понимаете, чем сильнее стараешься не думать о таких вещах, тем больше о них думается.

 И тут на ровной плоскости показалось возвышение – просто груда камней, торчащих из песка, пятьдесят ярдов в длину и футов тридцать в высоту. Она отбрасывала совсем мало тени, потому что солнце стояло уже высоко. Все они сбились на этом крохотном клочке тени, немного поели и попили воды. Нелегко лошадям с их губами пить из кожаных бурдюков, но Бри и Хвин все-таки ухитрились напиться. Вода стала очень теплая и почти не принесла облегчения. Лошади покрылись клочьями пены, шумно и тяжело дышали. Дети были очень бледны.

 Отдыхали они совсем недолго, потом снова пустились в путь. Тот же звук, тот же самый запах, тот же блеск. Но вот справа от них на песке показались маленькие тени, потом начали потихоньку удлиняться, пока наконец не вытянулись чуть ли не до восточного горизонта. На западе солнце невыносимо медленно клонилось к земле. Оно стояло уже совсем низко. И слава богам, немилосердный блеск песка пропал, хотя жар, поднимавшийся вверх от песка, был таким же нестерпимым, как и прежде. Четыре пары глаз жадно высматривали хоть какой-нибудь признак долины, о которой говорил Ворон Желтолап. Но вокруг не было ничего, кроме ровного, как стол, песка. Вот уже и день миновал, и небо усеяли звезды, а копыта Коней так же глухо постукивали по песку. Дети то выпрямлялись, то сникали в седлах, несчастные от жары и усталости. Взошла луна, и только тогда Шаста странным, лающим голосом – потому что во рту у него все пересохло, – выкрикнул:

 – Вон там! Смотрите!

 На этот раз можно было не сомневаться – это то, что они искали. Впереди, чуть правее их курса, начался спуск, а по обе стороны от него виднелись два каменных бугорка. Лошади так устали, что не могли уже говорить, но взяли с места в галоп. Через несколько минут путники въехали в ущелье. Поначалу там им пришлось еще хуже, чем на открытой местности, потому что между раскаленными каменными стенами воздух оказался таким душным и спертым, что дышать было почти невозможно. Лунный свет туда почти не проникал. Но земля постоянно снижалась, а скалистые обрывы по сторонам становились все выше и круче, пока не превратились в почти отвесные утесы.

 Потом им начала попадаться растительность – какие-то колючки, вроде кактусов, а потом грубая жесткая трава, которая колола и резала пальцы. Вскоре копыта Лошадей застучали по гальке. За каждым поворотом – а ущелье оказалось очень извилистым – они с жадностью смотрели вперед, выглядывая воду. Лошади шли теперь на пределе сил. Хвин тащилась позади Бри, часто оступаясь и с трудом дыша.

 Они уже успели потерять всякую надежду, но набрели наконец на крохотную лужицу слякоти. Потом им встретилась совсем тоненькая струйка воды, пробивавшаяся сквозь траву, которая была и мягче, и пышнее той, что росла выше по ущелью. Вскоре струйка превратилась в ручеек, а ручеек – в речушку, на ее берегах появились густые кусты. Потом речушка стала рекой. И вот после многих разочарований (которые мы тут не будем описывать) задремавший Шаста вдруг почувствовал, что Бри остановился, а сам он оказался на земле. Перед ним шумел небольшой водопад, изливавшийся в широкую заводь. Обе Лошади уже вошли в воду, опустили головы и пили, пили, пили...