Текст книги "Схолариум"

Автор книги: Клаудия Грос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Штайнер остановился. Здесь, во внутреннем дворе, ветер свистел еще сильнее. «Это же полная чушь, – Штайнер призвал себя к порядку. – Нельзя подозревать человека только потому, что он сторонник другого мнения. Да и в чем подозревать? Что он вобьет чушь в голову Лаурьена?»

– Господин магистр… на два слова…

Штайнер обернулся. Сзади, придерживая полы плаща, стоял Теофил Иорданус; его голый череп блестел, вид у него был расстроенный.

– Иорданус? Что такое?

– Ничего хорошего. Возникло подозрение…

Иорданус казался очень смущенным.

– В тот вечер мы все были в пивной, вы же помните, и все мы назначили друг друга свидетелями – один за другого. Но сейчас кое-кто говорит, что магистр Ломбарди примерно на полчаса уходил…

Ломбарди? Штайнер удивленно воззрился на Иордануса. Ведь он только что думал о Ломбарди! Но не в этой связи.

– Уходил из пивной?

– Да. Магистр Рюдегер вспомнил, что Ломбарди неожиданно исчез. Как дух, не прощаясь, а около одиннадцати материализовался снова. Его не было с нами целых полчаса.

Штайнер засмеялся:

– Как дух? Возможно, у него возникла самая естественная надобность.

– На полчаса? Не может быть! Когда Рюдегер это сказал, я тоже вспомнил. Точно, некоторое время Ломбарди на месте не было.

Штайнер попытался восстановить события, но тут внезапный порыв ветра добрался до маленькой статуи Девы Марии, стоявшей в нише на крытой галерее, и задул свечу перед Богородицей.

– Мне очень жаль, но я этого не помню. Знаю только, что он там был, а если и уходил на полчаса, то я этого не заметил.

Теофил Иорданус побледнел и тихо сказал:

– Но было бы хорошо, если бы вы заметили.

– Было бы, но тут ничего не поделаешь. А еще кто-нибудь заметил?

– Только те, кто сидел в непосредственной близости от Ломбарди.

Штайнер кивнул. Это объясняет, почему он ничего не мог вспомнить, – ведь он сидел на другом конце стола.

– Я с ним поговорю, – сказал он и похлопал Иордануса по плечу.

Штайнер покинул коллегиум и заспешил в сторону рынка.

Пока студенты были на лекции, в схолариуме дела шли своим чередом. Служанки готовили, стирали и мыли, подметали полы и приносили дрова, чтобы разжечь огонь. Они шутили со Штайнером, потому что в нем было что-то доброе, отцовское, он совсем не похож на карлика, который руководит схолариумом со всей строгостью и требует дисциплины. Сейчас тот сидел в одиночестве в рефекториуме и пил пиво. Увидев приближающегося Штайнера, он смущенно отставил кружку в сторону и поднялся.

– Магистр Ломбарди дома?

– Нет, ушел за бумагой. Но сейчас вернется. Вы к нам по поводу Лаурьена?

В этот момент дверь открылась и появился Ломбарди. При виде Штайнера у него на лице отразилась некоторое удивление. Он скинул плащ и бросил на стол пачку бумаги.

Штайнер произнес только одну фразу: «Мне нужно с вами поговорить».

В комнате Ломбарди книг было мало. Большинство из них он, видимо, взял на время. Поговаривали, что он даже беднее, чем его студенты.

– У вас недюжинные способности к наукам, – начал Штайнер, садясь на скамеечку у окна. – Почему вы торчите здесь в качестве магистра septem artes liberales, хотя вполне бы могли получить профессуру в jus canonicum? [28]28
  На юридическом факультете.


[Закрыть]

Ломбарди засмеялся, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

– Меня все устраивает. Я не люблю сидеть взаперти, как лошадь в конюшне.

– Причина моего появления, хм… – начал Штайнер, запнувшись в поиске подходящих слов. – В общем, в тот вечер, когда погиб Касалл, вы на некоторое время покидали пивную, не так ли?

Ломбарди молча смотрел в окно на развалины обрушившегося дома, потом кивнул:

– Это правда. Меня не было около получаса.

– Вам надо было самому мне об этом сказать. А теперь я узнаю это от других. Где вы были?

– Ну, предположим, я был у женщины. Вам этого достаточно? Я совершенно точно не являюсь убийцей Касалла, потому что за полчаса я бы не успел добраться от Святого Куниберта до вашего дома, чтобы лишить Касалла жизни, раскурочить плащ и вернуться в пивную. Это же совершенно очевидно. Или нет?

«Трудно, – подумал Штайнер, – но не невозможно. Если разделить полчаса на три куска, как будто это пирог, то получается десять минут туда, десять минут на преступление, включая раскидывание вещей, и оставшиеся десять минут на дорогу обратно. Правда, в таком случае он не смог бы скрыться за оградой, потому что на это потребовалось бы гораздо больше времени. Еще пять минут на сады и луга». Штайнер пожал плечами:

– Вы же знаете фразу, которую преступник оставил рядом с покойником. Вам ничего не приходит в голову по этому поводу? Вы не предполагаете, что он хотел нам этим сказать?

Ломбарди приблизился к Штайнеру. В его голубых глазах мелькнуло что-то озорное:

– Я думаю, вы размышляли на эту тему довольно долго.

– Конечно, я вообще ни о чем другом сейчас не думаю. Я считаю, что преступник – член факультета, который не согласен с пашей методой. Но это только часть загадки. Пока я не могу ее разгадать. Что вы думаете насчет того, что мы не узнаем то, что едино? Рукава были отделены от плаща… но ведь это мы видели.

Ломбарди кивнул:

– Почему он их отрезал? Знаете, о чем я себя все это время спрашиваю? А не хотел ли он на самом деле изуродовать труп? Отрезать руки и голову? Может быть, в последний момент он испугался такого страшного злодейства и вместо этого взялся за плащ? Я рассуждаю так преступник как будто хотел поставить перед нами зеркало – ведь это мы на своих диспутах раскладываем всё на составляющие. И человека в том числе. Вот его воля, вот разум, там его сердце, а где-то еще – все остальное. Расчленено самым тщательным образом, разобрано на компоненты, подобно форели, которую собираются употребить в пищу. Вот что хотел показать нам преступник, когда разрезал плащ.

С глухим стуком захлопнулась дверь, и в коридоре раздались быстрые шаги студентов, вернувшихся с лекции. Послышались голоса служанок, подающих обед.

«Ломбарди прав, – подумал Штайнер, – но это вовсе не объясняет, что именно из не единого мы не узнали».

– Хорошо, – сказал он задумчиво, – значит, теперь мы знаем, почему преступник действовал именно так, а не иначе. Он является противником нашей методы и продемонстрировал это таким вот образом. Но это только первая часть истории. Мы ведь так до сих пор и не знаем, что не едино.

– Башмаки действительно принадлежали Касаллу? – спросил Ломбарди.

– Да.

– А плащ?

– Тоже.

– Рукава?

Штайнер молчал. Кто знает?

– Берет?

Снова без ответа.

– Книга?

– Да, безусловно.

– Выясните, от чьего плаща были рукава.

Штайнер поднялся. Из рефекториума доносился стук ложек.

– Я должен изучить каждый плащ каждого магистра?

– А почему бы и нет? Может быть, рукава и на самом деле не от плаща Касалла, а это уже немаловажная информация. Предположим, у кого-то из магистров есть плащ, но рукава отсутствуют. Тогда не исключено, что он поручил преступнику действовать в своих целях.

Штайнер открыл дверь. Ведь это значит, что придется заставить всех магистров предъявить все свои плащи.

– Но они подумают, что я их подозреваю, – тихо сказал он, выходя, и услышал за спиной громкий смех Ломбарди:

– Не хотите ли начать с меня?

Штайнер не стал начинать с него. Штайнер сначала сто раз посомневается, не стрижет ли всех под одну гребенку, подозревая в столь ужасном деянии. И все-таки эта мысль его не отпустит, и в конце концов он, дойдя до отчаяния, последует его совету.

Ломбарди, погруженный в эти мысли, помешивал свой суп. Вокруг – в полном молчании чавкающие студенты. Приор уже закончил обедать и положил руки на стол. «Боже мой, если мне придется и дальше жить в этом унылом схолариуме, я потеряю разум», – подумал Ломбарди. Здесь люди словно тени, словно воплощенные грехи в царстве Божием, а ведь в городе полно развлечений. Здесь царит мрачный дух, еда скудная, комнаты грязные, а зимой еще и ужасный холод. Домициан и Лаурьен теперь крайне неразговорчивы, потому что их волнует отсутствие алиби. Они сблизились еще больше. Лаурьен носил за старшим товарищем книги, чистил ему обувь и, казалось, в своей преданности был готов на любое унижение. «А что, если они вдвоем и сотворили это дело, – пронеслось в голове у Ломбарди. – Что, если один притворился больным, а второй ушел домой пораньше? Если все это был блестяще разработанный план?» Ломбарди начал рассуждать дальше Лаурьен не способен убить. Скорее уж Домициан. Честолюбив, умен, ловок, дерзок, голубая кровь – от него можно ждать чего угодно. Да еще история с побоями, которая облетела весь факультет. Может быть, высокочтимый сынок знаменитого адвоката не перенес столь гнусного оскорбления и с тех самых пор затаил в своем сердце ненависть?

– Вы будете давать уроки школяру Лаурьену, – услышал он рядом нежный голос. Ломбарди не заметил, как к нему подкрался де Сверте.

Ломбарди поднял голову:

– Это указание магистра Штайнера?

– Да, прежде чем уйти из схолариума, он поручил мне это вам передать. Можете начать прямо сейчас.

Ну что ж, появятся хоть какие-то деньги, в этом отношении ему особо нечем похвастать. На ярком голубом небе улыбалось солнце. С каким удовольствием он бы спустился к реке и погрелся в его лучах! Смотрел бы на корабли, стоящие на якоре в гавани, полной рыбной вони или аромата пряностей – в зависимости от того, что в данный момент разгружают. Но вместо этого он позвал в свою тесную комнату Лаурьена и принялся диктовать из Аристотеля.

Комната, в которой Лаурьен получил свои первые уроки, была точно такой же мрачной, как и весь схолариум. Он сидел на скамеечке, Ломбарди стоял за своим пультом и читал вслух или давал собственные пояснения. Лаурьен записывал под диктовку магистра, склоняя голову прямо к сальной свечке, потому что через узкое окно свет в комнату почти не попадал. Сначала Ломбарди объявил Лаурьену, что будет обучать его всем предметам: грамматике, риторике и диалектике, а также музыке, арифметике, геометрии и астрономии. Тривиум и квадривиум. У Лаурьена не было своих собственных книг, предоставить их обязан Ломбарди. Хотя можно попытаться изучить привязанную цепью книгу в библиотеке нищенствующих монахов. Ломбарди всё перечислял и перечислял названия необходимых для занятий трудов: «De consolation», «Summa theologiae», «De amitia» и так далее.

На одном из этих занятий Ломбарди читал про учение Аристотеля о категориях. Оно всегда вызывало ожесточенные споры среди артистов, но общего мнения в ходе этих споров не рождалось, и в конце концов дело дошло до образования отдельных лагерей. В Эрфурте собрались номиналисты, где-то в другом месте – реалисты [29]29
  Реализм – направление в средневековой схоластике, утверждавшее, что универсалии (общие понятия) существуют реально, независимо от сознания и предшествуют существованию единичных вещей.


[Закрыть]. Но если бы Лаурьена спросили, а какого же мнения придерживается он сам, он бы не смог ответить. Одни верят только в существование вещей, вторые – в их внешний облик, идею вещей. Удивленный Лаурьен не мог понять, как можно обнаружить различие между вещью и ее идеей.

Голос Ломбарди нагонял на него сон. Если бы Лаурьену не приходилось конспектировать и хотя бы таким способом заставлять свой дух бодрствовать, он бы давно погрузился в глубокий сон. Да и не очень-то он пока во всем этом разобрался. Что это за категории, из-за которых философам приходится драться до крови?

Ломбарди сначала читал, а потом комментировал, но при этом он прибегал к цитированию других комментаторов и толкователей. Он всё комментировал и комментировал, и вскоре в голове у Лаурьена образовался целый клубок из вопросов; он запутывался все больше и больше и в конце концов просто вытаращился на Ломбарди, открыв рот.

– Ну, – сказал наконец Ломбарди и изобразил на лице улыбку, – совершенно очевидно, что речь идет о сущности вещей и об их внешнем проявлении. То есть что имеет большую ценность – общие идеи или отдельные вещи? Как ты думаешь?

– Я думаю, отдельные вещи обладают большей ценностью, потому что без них мы бы понятия не имели об их внешнем проявлении, – неуверенно пролепетал Лаурьен.

Ломбарди улыбнулся, но в улыбке была примесь горечи.

– Значит, ты бы отдал предпочтение отдельным вещам. А это позиция номиналистов. Сам Аристотель однозначного ответа не дает. Ну что ж, спросим еще. Гильом из Шампо утверждает, что даже если бы не было белых вещей, то белый цвет все равно бы существовал.

– Но это же чушь собачья, – вырвалось у Лаурьена. – Как может существовать белый цвет, если в мире нет ничего, имеющего белый цвет? К тому же белизна – это свойство, а не вещь.

– Возможно, – возразил Ломбарди. – Но каждая вещь обладает свойствами, чтобы ее можно было узнать и отличить от других вещей. Таким образом, белизна есть свойство вещи. Нет вещи без цвета и цвета без вещи. И в чем же разница?

Лаурьен молчал. На самом деле теперь уже он и сам не видел никакой разницы. Разве существуют вещи, лишенные цвета? Но он почувствовал, что Ломбарди подводит его к чему-то иному, и поэтому осторожно сказал:

– Вы отделяете идею от предмета. Вы отбираете белизну у белой лилии и говорите, что здесь лилия, а там белизна. Разве это не так?

– Примерно. На эту тему мы поговорим завтра.

Ломбарди захлопнул книгу. Коротко кивнул Лаурьену и вышел из комнаты. Лаурьен продолжал сидеть, дописывая на своем листе последнее предложение. И тут вдруг снова вспомнил отражение дерева в воде. Не это ли пытался объяснить ему Ломбарди? Образ в воде и растущее в земле дерево? Но разве это не одно и то же? Домициан был прав. Здесь разделяют то, что едино. Ведь разве вещь и ее идея не едины? Но тут явно дробят на части весь мир, рассовывают обрывки по отдельным сундукам, как обычные люди – постиранное белье. А что же делать со спорными частями, которые остались не у дел?

– Странный способ мышления, – пробормотал Лаурьен, собрал свои бумаги и встал.

Штайнер стоял на берегу в гавани и задумчиво смотрел на реку. Ему выказали доверие, попросили взять это дело на себя, чтобы судье можно было сказать, что для той части дела, которая в определенной степени связана с философскими вопросами, у них есть свои люди. А теперь он придет и попросит их предъявить свои плащи. Само собой разумеется, исключительно из философских соображений! Потому что того требует метода. Это ведь самое главное – метода. Она господствует даже здесь и даже здесь создает четкие структуры. Старшина гавани, слуги закона, таможенники – у каждого своя функция. Сегодня суета торговцев, корабельного люда и чиновников смущала его, хотя почти ничто на свете он не любил так, как кипящую в гавани жизнь. Ну разве что свои штудии. Кроме них, у него ничего не осталось. Иногда он заходил в бани, но никогда не посещал бордели, да и других развлечений себе не позволял. Женщины у него никогда не было, кроме разве что sapientia [30]30
  Мудрость, рассудительность.


[Закрыть], но она была не из плоти и крови, всего лишь некое воздушное создание, парящее над его головой. Подобное единение вызывало определенные сложности. Ему обязательно требовался контрапункт, и когда он смотрел на них, на этих людей в разноцветной одежде – сам он всегда ходил в темном, чего нельзя сказать про других магистров, – то радовался вместе с ними самым простым вещам. Иногда он ездил на лодке и наблюдал за рыбаками, полагая, что подобная созерцательность вполне его устраивает.

А сейчас он сидел на невысокой изгороди и разглядывал людей, стоящих у весов для зерна. Шесть ударов колокола. Через час закроют ворота, потом возможность проникнуть в город обойдется довольно дорого. Так же, как и выбраться из него. Он подумал про Домициана фон Земпера. Если поиски плаща ничего не дадут, придется как следует заняться этим дворянином.

Числом их было двадцать один, двадцать один магистр семи свободных искусств. Одиннадцать из них жили в коллегиумах, кое-кто снимал в городе отдельные дома. Штайнер начал с коллегиумов. Потом обошел бурсы, в которых жизнь была чуть более светской, а затем заглянул в приют, где жил всего один магистр. Там царил монастырский покой, а от бедных студентов требовали неукоснительной дисциплины. Магистров, живущих дома, он решил посетить в последнюю очередь. Везде он задавал один и тот же вопрос: «Не могли бы вы показать мне свой плащ? У вас он всего один?»

Он сталкивался с недоумением, открытой неприязнью и крайне редко – с пониманием. Он мало что объяснял, ограничивался намеками и снисходил до замечания, что ищет истину. Двадцать один магистр и двадцать один плащ, все в полном комплекте: и рукава, и берет. По дороге к последнему коллеге он качал головой и думал: «Ну что за ерунда!»

Этим самым последним оказался Ломбарди, встретивший его ухмылкой и заранее приготовивший свой плащ. Второго плаща у него не было.

– Мы ищем вовсе не рукава и береты, – пробормотал Штайнер, окончательно утративший уверенность, хотя на самом деле никогда даже и не надеялся, что все может быть настолько просто.

Он зашел к канцлеру и попросил разрешения обыскать обе студенческие комнаты в схолариуме на Гереонштрасе. Может быть, там обнаружится нечто такое, что позволит подтвердить подозрение, падающее на Домициана фон Земпера. Канцлер отнесся к затее скептически, но в конце концов согласился.

– Он заставил показать ему все плащи.

Гризельдис засмеялась и поставила в кружку белые маргаритки. Софи стояла рядом и уныло изучала белизну цветов.

– Когда ты переезжаешь? – спросила Гризельдис.

– Завтра.

Ей придется покинуть дом, который город снял для Касалла. Хорошо хоть, она нашла маленькую комнатку на сенном рынке. Но дело даже не в этом. Семья не проявила желания ее поддерживать, коль скоро она не хочет жить с ними, а от родственников Касалла ждать и вовсе нечего. Откуда же тогда брать деньги? Конечно, существуют приюты, и город не оставляет в беде несчастных вдов, но этого ей не хотелось. Она стремилась к невозможному. Максимум, на что могла рассчитывать женщина, это учеба в монастырской школе, но уж никак не на факультете. Женщины не могли стать лиценциатами, имеющими право преподавать, потому что до чего же можно дойти, если женщины превратятся в источник знаний для мужчин?!

– Слушай, – тихо сказала Гризельдис, – если тебе это покажется ужасным, то сделай вид, что нашего разговора не было. Но подумай как следует, потому что это возможность заработать деньги тайно. Ты молода и красива, мужчины будут рады заполучить тебя…

Этим Гризельдис занималась уже не первый месяц. У нее были деловые отношения с хозяином гостиницы, который поставлял мужчинам женщин. Она хорошо зарабатывала, потому что была не проституткой, а честной бюргершей и требовала ровно столько, сколько ей было нужно в данный момент. А мужчины соглашались платить, хотя проститутки иногда отдавались всего лишь за пригоршню вишни.

– В этом доме у тебя бы ничего не получилось, – сказала она, изучая замершее, неподвижное лицо Софи. – А на новом месте… там тебя никто не знает, ты сможешь исчезать незаметно. Дом, где вы будете встречаться, стоит на отшибе. Мужчины приходят поздно ночью, тайно. Если ты проявишь чуть-чуть осторожности, никто и внимания не обратит.

– Я не шлюха, – только и сказала Софи.

– Нет, конечно же нет. Ты просто подзаработаешь немного денег и выйдешь из игры, как только скопишь достаточную сумму. Твоими, так сказать, возлюбленными будут люди приличные, хорошо одетые и щедрые.

– А если все выяснится?

– Если вести себя осторожно, все будет шито-крыто.

Софи осмотрелась. Завтра ей переезжать. Большую часть мебели придется оставить, потому что они получили дом уже с мебелью. Только книги Касалла, посуда, кровать, сундук для одежды, стол и стул – вот и все, что она заберет. Она могла бы продать книги, но это даже не обсуждается. Книги – единственная ценность, которая у нее осталась.

– Спросить у него?

Она испугалась:

– У кого?

– У хозяина! Спросить, сможет ли он найти тебе применение?

– Нет, ради бога, нет!

Они покинули дом и пошли в сторону церкви Святых апостолов. Поскольку никому не хотелось заставлять вдову бывшего магистра терпеть крайнюю нужду, одна из зажиточных семей города выказала готовность передать в ее распоряжение комнату в своем большом доме возле сенного рынка. На верхний этаж можно было попасть по лестнице через заднюю дверь. Комната светлая, окно выходит на рынок, где торгуют скотом; правда, шум, производимый животными и торговцами, слышен постоянно. В данный момент эта комната пустовала. Софи потерянно стояла посередине, зажав уши.

– Завтра будет лучше, – сказала Гризельдис. – Как только поставишь кое-какую мебель.

Софи кивнула. Да, завтра.

Он устало прислонился к стене; это был его первый диспут. Спина болела. Даже в субботу человека не могут оставить в покое. Но сказать ему нечего, потому что он всего-навсего жалкий scholar simplex, не имеющий права даже рот открыть. Выступать с речами могут магистры, лиценциаты и бакалавры. На это мероприятие магистры должны были явиться в плащах. Все должны присутствовать в обязательном порядке. Диспут всегда проводился по одной и той же схеме один из магистров давал тезис, бакалавры подбирали аргументы и контраргументы, которые однозначно вытекали из ratio и устоявшихся традиций.

На этот раз была очередь Штайнера:

– «Не тот хороший человек, у кого хорошая сила познания, а тот, у кого добрая воля». Это положение требуется исследовать.

Лаурьен поднял голову.

– Итак, – продолжал Штайнер, – как обстоит дело с преобладанием воли над силой познания?

Один из бакалавров, толстый парень с одутловатым лицом, про которого было известно, что он с удовольствием сделался бы магистром, но не обладал достаточными средствами, и который постоянно лез вперед, поднял руку и объявил, что хотел бы высказать по этому поводу свое мнение.

– В другом месте есть указание, что интеллект благороднее воли. Мне кажется, Фома и сам не очень хорошо знал, чему следует отдать предпочтение.

Штайнер кивнул, но ничего не ответил. Подошла очередь другого бакалавра, у Лаурьена снова начали закрываться глаза. Голова его была забита совсем другими проблемами. Ему очень нужны деньги на бумагу и прачек, которые приводят в порядок его одежду. Он постоянно перебирал: деньги на бумагу, на вино, на мытье, на повара, брадобрея, привратника… Не дай бог, еще придется побираться на рыночной площади…

– И все-таки это то же самое. Воля есть высшая добродетель, но что она без силы познания? Он говорит, что венцом разума является познание истины, ибо человечность человека проявляется именно потому, что он обладает разумом.

– Значит, познание также и выше любви, говорит он, и познание важнее, чем традиционная…

У Лаурьена застучало в голове. Следующий поставленный Штайнером вопрос касался доказательств существования Бога, выдвигаемых Фомой Аквинским.

– Я утверждаю, что недвижное существовать не может, потому что как же тогда оно способно двигать что-то другое?

Толстый бакалавр ответил:

– Но должна существовать некая движущая константа. Это первая действенная причина, как показывает Фома в своем втором доказательстве. Таким образом, мы должны различать движение и причину, потому что они не могут быть одним и тем же.

А третий продолжал:

– Нечто в самом себе заключает собственную необходимость, точно так же, как в самом себе оно имеет собственное движение и собственную причину. И это Бог. Следовательно, Бог…

Лаурьен, все еще занятый своими бесперспективными подсчетами, молча потряс головой. Неужели он может одновременно думать про банщика и следить за диспутом? Значит, может. Его очень злило вынужденное молчание, на которое он был обречен.

– Чем же мне мыться, если у меня нет воды, – прошептал он сидящему рядом Домициану.

Как недвижное может создавать движение, спрашивал себя запутавшийся Лаурьен. Как может Бог, являясь недвижным, создавать движение? Всем известно, что движение существует только в том случае, когда вещь способна прийти в колебание. Но прийти в колебание она может только тогда, когда встречается с чем-то, что тоже колеблется. Может ли нечто недвижное вызывать колебания? Ветер создает волны, а те, в свою очередь, другие волны. Но если бы не было ветра, откуда бы тогда взялись волны? От Бога, ответили бы те, кто все еще увлечен диспутом. Как только они попадают в тупик и не знают, в каком направлении двигаться дальше, они тут же хватаются за магическую формулу. Бог. Бога можно применить ко всему, Он незримо присутствует на диспуте, подобно призраку.

И тут он услышал голос Ломбарди:

– Нет ничего первичного, что ничем не приводится в движение. Таким путем ничего не достигнешь. Вы пытаетесь сравнить Бога с яблоней? Она стоит крепко и неподвижно, но все-таки в ней достаточно жизни, чтобы производить яблоки. Вы об этом уже слышали? Я имею в виду, вы слышали, откуда дерево берет свои яблоки? Это чувствуется по запаху? На вкус? Это можно ощутить? Нет, это происходит само по себе. Конечно, мы можем подрезать яблоню, чтобы на ней появилось большее количество еще более вкусных яблок, но ее тайна остается сокрытой от нас. Бог сказал ей: одари людей яблоками, так же как он сказал курице: одари людей яйцами. Вы не можете использовать движение как основу своей аргументации, потому что оно может быть релевантным падающему вниз камню, но никак не тайне жизни.

Поднялся ропот, негромкий, но тревожный. До сих пор никто и никогда не участвовал в диспуте таким вот образом.

– Тайна жизни? – удивленно переспросил толстый бакалавр. – А разве, чтобы она возникла, ее не следует точно так же привести в движение?

– Да, и в самом деле, – весело сказал один из лиценциатов, – тут и правда требуется как следует подвигаться.

Некоторые засмеялись. Даже Штайнер улыбнулся.

– Если бы все заключалось в одном круге, то ему бы не требовалось начала. Тогда последнее находящееся в движении одновременно являлось бы и первым находящимся в движении… – сказал Ломбарди.

– А где бы пребывал этот круг? – спросил бакалавр, и в голосе его послышалась ненависть.

– Он бы пребывал везде, – спокойно ответил Ломбарди, – это был бы принцип мира и универсума.

– А Бог? Куда же вы тогда ставите Бога? В начало или в конец?

– Нет ни начала, ни конца. Это принцип круга.

Ответа на вторую часть вопроса он дать не успел.

Но и без того было понятно, какие из этого последуют выводы. Штайнер прервал диспут.

Вечером в схолариуме на Гереонштрасе появились два присланных канцлером человека, которые приступили к осмотру спален студентов. Они обыскали и стоящие в коридоре сундуки, перелистали книги, просмотрели записи, потрясли кровати, сняли одеяла, но не обнаружили ничего, кроме полчищ разбегающихся в разные стороны блох Штайнер стоял в дверях и смотрел на чиновников. Неужели злодей – будь то Домициан фон Земпер или даже Лаурьен – не оставил никаких следов? Где же преступник писал свою записку?

– Я точно так же мог бы настрочить ее в коллегиуме, – услышал вдруг Штайнер позади себя голос Домициана, который, улыбаясь, приблизился к нему. – Я же не настолько глуп, чтобы разбрасывать здесь всякие подозрительные бумаги.

– Нет, конечно нет, – спокойно ответил Штайнер.

– Значит, вы все еще меня подозреваете?

– Да, все еще подозреваю.

– А Лаурьен? Разве не с таким же успехом преступником может быть он?

– Да, это тоже не исключено.

– Я этого не делал, – упрямо сказал Домициан. – А Лаурьен и мухи не обидит. Это же ни в какие ворота не лезет.

Штайнер молчал. Да, не лезет, но другой зацепки у него нет.

Сейчас, вечером, под окном было тихо и спокойно. Торговцы скотом ушли, но остался запах мочи, резкий, едкий. Тяжелые темные тучи подбирались к скользящему вниз солнцу. Заскрипела какая-то табличка, раскачиваемая поднявшимся вдруг ветром.

Софи замерзла. Холод окутал ее, словно вторая, стыло ледяная кожа. Пресвятая Дева, что я здесь делаю? Почему не изучаю какую-нибудь приличную профессию? Я слишком ленива? Слишком изнежена? Или слишком горда? Никогда в жизни женщине не позволят учиться на факультете, даже думать об этом смешно. Но я им покажу, на что я способна. Гризельдис уверяла, что это легкие и достаточно большие деньги. Только изредка, время от времени. А после каждого клиента – за книгу, она будет читать, пока буквы не полезут из глаз, потому что куда же им еще деваться? Оставаться в ней? Она не сможет найти им применения, хотя ей хочется всё знать. Откуда у нее эта фатальная жажда знаний?

И тем не менее она ответила Гризельдис: «Нет, это даже не обсуждается». Может быть, попробовать получить место переписчицы? От этой мысли она слегка успокоилась. Накинула плащ и спустилась вниз. Уже падали первые капли дождя. Софи постояла перед домом. Она не любила ходить по ночам одна, но сейчас ее ждала Гризельдис. Миновав сенной рынок, она вздрогнула. Нельзя ли ее проводить, поинтересовался веселый мужской голос. Сзади стоял Ломбарди. Берета у него на голове не было, и если бы не этот темный плащ, он походил бы на греческого бога. Дальше они пошли вместе.

– Есть новости про убийцу? – спросила Софи.

– Предположительно это студент или магистр артистического факультета. Кому бы еще пришла в голову мысль загадать нам философскую загадку!

– И как? Вы ее уже разгадали?

– Нет.

– Я слышала, Штайнер проверил плащи всех магистров. Наверняка это не прибавило ему новых друзей.

– О, – с издевкой произнес Ломбарди, – все сошлись во мнении, что он просто хотел избавить нас от подозрений. И это ему удалось.

– Да не могли это быть магистры, – пробормотала Софи, – они сидели все вместе в пивной. Один за всех, все за одного.

И вдруг дождь хлынул как из ведра, вся улица тут же оказалась в воде.

– Сюда! – закричал Ломбарди и схватил Софи за руку. Рядом находился трактир, дверь которого распахнулась от ветра, а хозяин как раз пытался ее закрыть.

Они сели на скамью и заказали вина. За окнами сверкали молнии и грохотал гром. Хозяин перекрестился. Многочисленные церковные колокола проснулись все разом. В окна хлестал град, а потом из-под двери потекла вода. Колокольный звон усилился, но его перекрывали раскаты грома. Буря снова распахнула дверь, и внутрь ввалилась толпа мужчин, стремящихся найти защиту от непогоды. «Молния ударила недалеко от церкви Святых апостолов!» – крикнул один, и вот уже в переулке показались бегущие стражники.

Поднялся переполох. Где-то якобы орды оборванцев ограбили золотых дел мастера, у которого градом выбило окна. На месте строительства собора обвалились леса, похоронив под собой двух проходивших мимо женщин. Тем временем трактир заполнился настолько, что протиснуться в него не смогла бы даже мышь. Но народ все прибывал и прибывал, хотя многих из этих мужчин хозяин до сих пор никогда и в глаза не видел. Он бы с удовольствием выставил их вон, но они грубыми голосами требовали пива и не выражали желания вылезать на растерзание потусторонних сил. Потом один из них схватил топор и приставил его к горлу хозяина: если он не принесет им пива немедленно, то тут же превратится в труп, а они ведь собирались даже заплатить, у них карманы просто набиты деньгами…