Текст книги "Схолариум"

Автор книги: Клаудия Грос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

– А вы не боитесь вот так, совершенно один?

Старик засмеялся:

– О, если придут грабители или разбойники с большой дороги, то у меня им поживиться нечем. Гораздо хуже не подкрепленные действительностью фантазии, но до сих пор еще дракон не дал себе труда заглянуть ко мне в гости.

Ломбарди попрощался и нырнул в оцепенелую сырость. Казалось, туман гладит его по лицу своими влажными пальцами; вокруг мертвая тишина, тяжелая и холодная, ни звука, ни шороха. Не видно ни одной птицы, не слышно пробирающегося под темными кустами зайца. Неожиданно он потерял дорогу и остановился. Куда он забрел? Неужели заблудился? С какой стороны пещера отшельника? Ломбарди развернулся, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь туман. Он потерял направление и даже не понимал, пришел он слева или справа. Посмотрел наверх: не проглянет ли сквозь туман бледное солнце. Нет. Сердце застучало как бешеное, рука потянулась к спрятанному за голенищем ножу. Ломбарди продирался сквозь кусты и вдруг услышал странный треск, как будто сук оторвался от дерева и упал. А потом еще и крик сипухи: Ломбарди заметил над головой ее широкие светлые крылья. Он изо всех сил старался сохранять спокойствие ведь и у этого леса тоже есть конец, когда-нибудь он все равно наткнется на человеческое жилье. И вдруг сзади он услышал какое-то движение, с грохотом, стонами и фырканьем. Похоже на дракона. Ломбарди снова остановился. Драконов не бывает, это все фантазии, которым мы можем давать имена, но ведь ты, Зигер, знаешь, что не все имеющее имя состоит из плоти и крови или из другой материи. Теперь он совершенно отчетливо слышал фырканье, далеко за спиной, там, где туман был таким густым, что проникнуть за него взгляд уже не мог. Тебя решили наказать за ложь, Ломбарди? Они правы, он существует, этот дракон, и ты был глупым мальчишкой, думая, что знаешь все, а на самом деле ничего ты не знаешь. Он повернулся и побежал. Побежал в противоположном направлении, но как будто попал в лабиринт. Он несся куда глаза глядят, как корабль, оказавшийся в море без компаса. Вдруг он почувствовал запах дыма и замедлил шаги. По спине градом катился пот. Где-то здесь дом, в котором развели огонь. Или это огонь из пасти дракона? Яркие языки пламени, которое он изрыгает, прежде чем проглотить добычу? Или он просто растаптывает свою жертву? Теперь Ломбарди услышал впереди журчание воды. По просеке вился ручей, сверху упал луч света, солнце повернулось к западу, и теперь Ломбарди понял, куда ему двигаться. Он почувствовал безграничное облегчение. Нужно немного пройти на запад, а там уже и башню будет видно.

– У вас есть выбор. Решайте.

Неужели в правилах записано, что женщине следует задать вопрос, чтобы таким образом устроить ей подвох? И тем не менее она должна быть благодарна Штайнеру за предоставленную возможность, потому что это мудрый ход. Ее вполне могли бросить в воду, дабы посмотреть, утонет она или нет.

– Задавайте ваш вопрос, – сказала она.

Его сформулировал Иорданус, поэтому и зачитывать его тоже будет он. Иорданус поднялся и, зажав в руке кусок пергамента, вышел вперед, сохраняя на лице мрачную серьезность.

– Это из Аристотеля. Скажите, где и в какой связи написано, что женщина создает только одно, а мужчина многое. И на каком принципе это положение основано?

Софи кивнула, Иорданус вернулся на скамью. В зале царила тишина. Если она не знает это место, она пропала. Если она понятия не имеет, в каком из многочисленных трудов вышеупомянутого автора и где именно следует искать, то ей обрежут волосы и выставят у позорного столба. День и ночь ее будет мучить жуткая стужа, а кёльнцы, проходя мимо, будут над ней смеяться, забрасывая мусором и нечистотами. Ее достоинство втопчут в грязь, и ей придется уйти из города. Она присоединится к отбросам этого мира, отбросам, лишенным и чести, и средств к существованию.

Софи, казалось, задумалась. Вопрос был на самом деле не простым, с подвохом. Конечно, указание на Аристотеля совершенно справедливо, но вообще-то он приводит не свое собственное мнение, а мысль Платона, о чем Иорданус, естественно, не упомянул. И даже если она вспомнит нужный отрывок, это все равно еще только полдела. Штайнер опустил глаза. Он поступил справедливо, предложив дать ей шанс, но вместе с тем он прекрасно знал, что не хочет выступать в роли защитника тех изменений, которых ему мечталось избежать. Он смотрел под стол, на носки своих башмаков, и слушал тишину, нарушаемую только треском поленьев.

– Это написано в «Метафизике», – прозвенел голос Софи.

Штайнер поднял глаза. Настоятель сохранял каменное лицо. Иорданус сложил руки на пергаменте.

– Да, это правильно.

– В шестой главе. Аристотель говорит там о платониках, превративших двойственность в вещественный принцип. Материя предполагает множественность, а вот форма – единственность. Но Аристотель утверждает, что из материи следует только одно, а из формы – многое. Так женщина оплодотворяется единожды, а мужчина оплодотворяет множество раз.

Это было общеизвестно. Некоторые из присутствовавших могли цитировать «Метафизику» наизусть, все девять глав Факт, что какая-то женщина способна сделать то же самое, причинял им боль, но все-таки они ощущали власть, которая была в их руках и с помощью которой они могли определить исход этого процесса. Она знает, где об этом написано, – и что ж тут удивительного? Обезьяна тоже могла бы цитировать великие труды наизусть, если бы умела говорить. Это ни о чем не свидетельствует. Они бросили ее в воду, а она один раз вынырнула на поверхность. Но это только начало. Теперь они будут удерживать ее под водой с помощью палки, и каждый раз, когда ее голова покажется на поверхности, будут пихать ее вниз, и когда-нибудь, в конце концов, она уже не сможет получить ни глотка воздуха.

– Вы с этим согласны? Или вы хотите сказать, что требуется со всех сторон рассмотреть это положение, чтобы решить, признать его или нет?

– Я бы согласилась с подобной формулировкой.

– Значит, женщина создает только одно?

– Женское начало получает только один раз, но разве получить и создать – это одно и то же? По-моему, создать – это гораздо больше. Разве женщина не способна, как и мужчина, создавать многое?

Иорданус снова поднялся и подошел прямо к ней.

– Что же материя и что – форма?

– Женщина – это первое, а мужчина – второе.

– Что материя без формы?

– А что форма без материи?

Иорданус сделал еще один шаг вперед.

– Конечно, они взаимосвязаны. Но что же есть образующий элемент? Вы же наверняка согласитесь, что это форма, разве нет?

Софи молчала. Постепенно до нее дошло, к чему он клонит. Материя всего лишь наличествует и ждет, чтобы ей придали форму. Таким образом, форма облагораживает материю, вдыхает в нее жизнь. Именно это они хотят услышать.

– Что такое форма без материи? Без нее она лишена смысла, – тихо сказала она. – Что это за принцип, который всего лишь идея? Это все равно что отделять вещи от образов, как поступаете вы.

Все подались вперед, чтобы лучше слышать. Что сказала эта женщина? Она снова возвращает их к старому диспуту? К их собственному молчаливому спору? Иорданус замер. На такое он не рассчитывал.

– Хорошо. Тогда скажите мне, какова ваша точка зрения.

Софи вот-вот угодит в свою собственную ловушку. Она, хоть и слишком поздно, заметила, что пропадет, если только ответит на этот вопрос. Но ей не терпелось выплеснуть свой гнев. Зачем ее выставили на всеобщее обозрение и задают дурацкие вопросы? Из-за того, что она без разрешения проникла на их лекции? Она колебалась. Что советовал ей Ломбарди? Быть тихой и покорной, господам магистрам это понравится, и тогда они позволят ей выпутаться без особого ущерба. А вопрос о деньгах они пока отложили, значит, ситуация не так уж и плоха. Она скажет, что отчим одолжил ей денег…

Господа ждали, но она словно лишилась голоса. Традиционалисты в большинстве – значит, было бы неплохо подольститься к ним, заявить, что они, как всегда, правы, даже если она простая женщина, мнение которой ничего не значит…

Но верх взяла ненависть Софи чувствовала, как та подступает к самому горлу. Позже, гораздо позже она осознает, что это отвращение к Касаллу, запоздалый триумф, битва, которую она вела с ним, хотя он давно уже был мертв. Она словно увидела перед собой его лицо, его глаза, руки, которые мучили ее тело и ломали волю. Это Касалла она ненавидела и ненавидит до сих пор, а вовсе не тех, кто сидел сейчас перед ней, но она больше уже не хотела отделять одно от другого. Перед ней сидело двадцать Касаллов, они налетали на нее с кулаками, издевались над ней, пытали и унижали. Не изменилось ничего. Она почти чувствовала, как по спине уже бежит теплая кровь…

– Я не стою ни на чьей стороне, – сказала она громко и отчетливо. – Это не мой способ мышления. Он только ваш. Цепляйтесь за него, если считаете, что он имеет смысл.

Штайнер глубоко вздохнул. Больше всего ему хотелось встать и выйти из зала. Он опустил глаза. Магистры начали перешептываться, прокатился недовольный гул, в зале росло возмущение. Что несет эта женщина?

– Я правильно вас понял? Вы ни к кому не примыкаете? Да, конечно, а как же иначе, ведь вы женщина. Вы наверняка ничего не поняли. Значит, все-таки овца забралась в латинскую школу и делает вид, что умеет держать в копытах перо.

Иорданус был в гневе. Он принял сторону Штайнера и, соответственно, тех, кто хотел проявить мягкость к обвиняемой. Но ее ответы расставили все по своим местам.

– Оставьте свою философию при себе, – продолжала она. – Я больше знать о ней не хочу. Заниматься этим глупо. Все свершается только у вас в головах и не имеет никакого отношения к реальности.

Все одновременно вскочили и одновременно подлетели к столу, чуть не сбив ее с ног. Служителю пришлось приложить немало усилий, чтобы помешать им наброситься на Софи Настоятель и канцлер были единственными, кто остался сидеть, они только молча качали головами.

– Откуда она взяла деньги, чтобы заплатить за учебу?! – вопил Рюдегер. – Что она скрывала, записываясь под чужим именем? Чем она занималась с де Сверте? Она лжет, уверяя, что он ее принудил. Это необходимо расследовать.

Он стащил бы женщину со скамьи, если бы служитель не удержал его за руку. Ситуация угрожала выйти из-под контроля. Судья тоже поднялся и попросил всех успокоиться, но это не помогло.

– У де Сверте были найдены странные символы и знаки, нацарапанные на железном щите, с ними еще предстоит разобраться. Символы подозрительного толка, если вам интересно мое мнение. Де Сверте был не только алхимиком, но еще и занимался черной магией! – вопил Рюдегер. Его было не остановить.

Брозиус, Иорданус и Хунгерланд сидели как пригвожденные. Бросали отчаянные взгляды на Штайнера, но тот махнул рукой. Она сама виновата. Немного дипломатии, немного униженности и покорности – и они могли бы спасти ее от ужасной участи. Но теперь, когда она выразила сомнение в их компетентности и угрожала выставить их в смешном свете, помочь ей не мог уже никто. Она сама вымостила себе дорогу в ад.

– Спокойствие, – голос настоятеля проник во все уголки зала. – Если вы немедленно не успокоитесь, я велю очистить помещение.

Все снова сели.

– Вранье это, что де Сверте захватил ее в плен. Она сама в союзе с демоническими силами, – сказал один из магистров, дав таким образом сигнал, которого все ждали.

– Но это совсем другое обвинение, – сказал настоятель.

– Да, мы выдвигаем новое обвинение. В демоническом колдовстве.

– Это обвинение не поддержат, – пробормотал Штайнер Иорданусу, тот кивнул:

– Да, если надзиратель, свидетель, не струсит. А вдруг он переметнется? Если он откажется от показаний в пользу Софи Касалл и примется утверждать обратное, потому что здесь полно людей заинтересованных?

Штайнер молчал. Куда подевался Ломбарди? Почему он лазает по каким-то горам, бросив их тут одних?

Было уже поздно, он устроился в своей комнате с бокалом вина и книгой. Но вскоре раздался стук в дверь. Служанка пошла открывать. Он услышал шаги. Потом дверь распахнулась, и появился Ломбарди. Снял плащ, бросил его на спинку стула и без приглашения подсел за стол к Штайнеру.

– Я смотрю, у вас хорошее вино. Ну, чем закончилось заседание?

Штайнер захлопнул книгу.

– Вы были правы. Она глупее, чем я предполагал. Заявила, что заниматься философией смешно. Об остальном можно не рассказывать.

Ломбарди растерянно кивнул. Да, можно не рассказывать.

– А поскольку она настроила их против себя, теперь будет рассматриваться обвинение в колдовстве. Эта женщина утратила разум. Она легко могла выпутаться, с ее-то знанием Аристотеля… – Он взял бутылку и налил Ломбарди вина. – Она нисколько не раскаивалась, как будто у нее в кармане давно лежит ключ, которым она в любой момент может открыть двери тюрьмы. Вы что-нибудь понимаете?

Ломбарди молчал. Попробовал вино, хорошее сухое рейнское вино с легким привкусом смородины. Подумал. Она действительно утратила разум? Или ненависть ее столь велика, что лишила ее способности рассуждать здраво?

– А откуда у нее деньги на учебу? – наконец спросил он. – Я имею в виду, где-то ведь она должна была взять эти деньги.

– Она отказывается об этом говорить… Как провели время в Каленберге?

Ломбарди рассказал о своем дяде и о драконе, в которого люди верят, хотя до сих пор ни разу его не видели.

– Вы думаете, что любовь тоже только образ? – Этот вопрос прозвучал совсем тихо.

Штайнер засмеялся.

– Образ? Подобно дракону? А почему бы и нет? Люди боятся дракона, хотя ни разу его не видели. И чего только они не боятся, когда испытывают любовь, которой тоже никто никогда не видел. Она, как и дракон, есть продукт нашей фантазии или дурных соков, присутствующих в нашей крови и несущих ответственность за странности поведения. Но скажите, у своего дяди вы размышляли только о любви?

Ломбарди молчал. Он вернулся, осознав, что он безнадежный трус.

– Слушайте, Штайнер, мне нужно с ней поговорить. Я могу вам довериться?

Штайнер устало кивнул головой. Как долго еще он проработает на этом факультете? Сколько сможет продержаться, если канцлер, ректор и магистры повернут время вспять и изгонят из города moderni?

– Оставьте свои планы при себе, Зигер, что бы вы ни собирались сделать. Если хотите ей помочь, то постарайтесь успеть, пока она еще в конвенте. Стоит ей попасть в руки доминиканцев, и выкупить ее нельзя будет ни за какие деньги.

Ломбарди встал. Кивнул Штайнеру и вышел из дома. Улица встретила его прохладным дождем. Башмаки месили жидкую грязь. А вот и маленький домик матери Софи на углу Лунгенгассе. За окном мигала свеча. Он позвонил. Дверь открыла одна из сестер.

– Я могу поговорить с вашей матушкой?

Девушка молча смотрела на него. Стоявшая в прихожей мать спросила, что ему угодно. Денег, ответил он, ему нужны деньги, чтобы подкупить охранника и получить возможность поговорить с ее дочерью. Вдова сходила за мешком покойного супруга и высыпала золотые монеты на стол. Десять, двадцать? У нее их много. Он без слов сунул в карман пятнадцать монет – такой суммы ему не доводилось видеть ни разу в жизни. Быстро попрощался и ушел.

На следующее утро он пришел к старшему пастору и был удивлен царившей во дворе суетой. Монахи взволнованно метались туда-сюда. Неужели Софи уже увезли? Может быть, бросили в одну из башен, где ее уже записали в тюремную книгу как ведьму? Не направляется ли прямехонько сюда сам Папа? Что так всполошило всех? Он решительно обратился к одному из мужчин. Тот посмотрел на него внимательно, а потом ткнул пальцем в здание конвента:

– Вдова Касалл исчезла. Она ведьма, вот и улетела из камеры. Представляете?!

Ломбарди стоял как громом пораженный. Значит, ведьма? Сбежала, несмотря на сильнейшую охрану. Кто-то сзади мягко коснулся его плеча:

– У нее был сообщник. Что вы здесь делаете, Иорданус.

– Я случайно шел мимо и заметил суету. Она действительно исчезла?

– Да. Кто-то пришел ей на помощь, но братия уверяет, что ночью здесь никого не было.

– Может быть, им заплатили.

– Братьям?! Ради Бога! Они ведь все спали у себя в кельях. Но откуда этот самый помощник узнал, где спрятан ключ от камеры вдовы?

В этот момент появился канцлер, он пересек площадь и скрылся в здании.

Ломбарди тихо спросил:

– А кто мог быть заинтересован в том, чтобы освободить ее и не дать участвовать в этом процессе?

Иорданус посмотрел ему в глаза:

– Да, кто? По-моему, под подозрение попадают совсем немногие. Как насчет вас? Говорят, что вы хорошо к ней относились…

– Я не меньше вашего поражен тем, что она исчезла. Ночь я провел в схолариуме, у меня есть свидетели.

Иорданус, наморщив лоб, продолжал наблюдать за суетой, царившей перед зданием.

– Значит, она исчезла, маленькая птичка, – пробормотал он. – Улетела, словно ангел. Что теперь будет?

Если раньше Софи хотели навязать процесс по поводу колдовства, основываясь только на предположениях, то теперь подтвердились самые худшие опасения. У нее явно не было возможности исчезнуть из камеры самостоятельно. Опросили всех, но монахи уверяли, что крепко спали, да и вообще было абсурдным предполагать, что кто-то из них стремился ее освободить. Охранник, которому вменили в обязанность приносить ей еду и заботиться о душевном утешении, был в полной растерянности. После вечерней молитвы он принес ей ужин и еще раз проверил замок. Дверь была закрыта, он готов в этом поклясться, а ключ он забрал с собой в келью, как делал всегда. Ночью к нему никто не заходил, ключи были на месте. У него чуткий сон, он бы услышал, если бы кто-то попытался их выкрасть.

Все собрались в галерее, обсуждая, что предпринять дальше. Канцлер, сев на скамью, вперил взгляд в пустоту.

– Мы ее недооценили, – пробурчал он. – У нее были сообщники… Или у вас есть другое объяснение?

Иорданус был в полной растерянности. В дьявола он не верил, мысль о сообщниках представлялась ему просто абсурдной, потому как взяться таковым было неоткуда. Так что же произошло на самом деле?

Он решил отправиться в схолариум, чтобы получить подтверждение относительно Ломбарди.

После того как карлик сгинул в огне, во главе схолариума встал Ломбарди. Но это, конечно, только временно, пока подбирают нового приора, потому что Ломбарди не является клириком.

Иорданус нашел Ломбарди в рефекториуме, где как раз обедали. Он без слов сел за стол, служанка поставила перед ним тарелку и кружку. Студенты молча жевали, а когда вознамерились встать, чтобы идти в часовню на молитву, Иорданус попросил их задержаться.

– Софи Касалл исчезла… – начал он, хотя все уже об этом и так знали.

Он хотел выяснить, у всех ли есть алиби на прошлую ночь. Студенты растерянно переглядывались. Надзиратель объяснил, что он закрыл двери и хранил ключ за пазухой. Ночью никто не мог выйти.

– И Ломбарди тоже? – поинтересовался Иорданус.

– И Ломбарди тоже, – ответил надзиратель.

Иорданус встал, поблагодарил и вышел.

– В городе рассказывают, что ночью над конвентом летал огненный столп. Это наверняка была она, – сказал один из студентов.

– Значит, она все-таки ведьма, – пробормотал другой. – А мы и не заметили. Она сидела на лекциях рядом с нами и могла натворить бог знает что…

– Чушь! – крикнул третий. – Это все досужие разговоры. Не бывает так, чтобы человек просто растворился в воздухе и исчез. Конечно, у нее был помощник. Возможно, любовник…

– Нет сомнений, один из монахов, – усмехнулся первый. – Вместе с ней возлежал на ложе. А когда утомился, отпустил ее на все четыре стороны.

Все засмеялись. Но смех их был натянутым. Не может человек вот так просто взять и исчезнуть. Они, воспринимающие мир через просветленный дух, не хотели ничего знать ни про ведьм, ни про демонов. А сейчас их пытались убедить в обратном, и они видели, как возведенное ими здание шатается, словно трухлявое дерево.

Взгляд Ломбарди остановился на Лаурьене.

В последнее время он вел себя тихо и незаметно и был очень подавлен, как будто изнутри его грызла тяжелая, мрачная тайна. Лаурьен? У Ломбарди перехватило дыхание. Нет, наверняка не он. Лаурьену бы вообще не удалось выбраться из схолариума. Как и никому другому, включая его самого.

– Ну и как вы съездили к дяде? – неожиданно спросил Брозиус.

Ломбарди тихо засмеялся:

– О, я занимался тем, что пытался овеществить дракона.

– Дракона?

– Да, крестьяне верят, что у них в лесу поселился дракон. А заблудившись в тумане, даже я на несколько минут в него уверовал. Да, уважаемый коллега, все сходится на одном, вам не кажется? Дракон в деревне, ведьма в городе…

– Обман зрения, – пробормотал Брозиус. – К нему мы еще вернемся, когда всех совокупных сил нашего духа окажется недостаточно для объяснения мира. Там, откуда я родом, в маленькой альпийской деревушке, люди верят в Белую Женщину и в духов, прячущихся в горах. Эти духи бывают добрыми и злыми, как и сами горы, в которых они живут.

Ломбарди кивнул. Да, и там, откуда родом он сам, а это не очень далеко от родины Брозиуса, живут всесильные духи. Альпы буквально кишат гномами, троллями, феями, нимфами, колдунами, белыми и черными предводительницами ведьм, обитающими в воздухе, на доступной человеческому взгляду высоте.

– Видения, – сказал он презрительно.

Брозиус улыбнулся:

– Да, видения. Ничего кроме видений, но у нас для познания мира всего три возможности: дух, создающий себя из себя же, наблюдение за природой, как учит Бэкон, и в последнюю очередь мифы. Иногда я не знаю, что из них ближе к истине, если, конечно, таковая существует…

Они поднялись и вместе отправились на молитву.

Ночью он услышал, что кто-то скребется в зарешеченное окно. Заспанными глазами он уставился в темноту и прислушался. Кто-то его опередил, спасибо ему. Ради этой женщины он чуть было не поставил на карту свою жизнь – почему? Только чтобы наконец поразвлечься с ней в постели? Во имя часа наслаждений, которые он может получить где угодно? Нет, за этим скрывается нечто большее, но, сколько бы он ни думал, другого объяснения не находил. Что он почувствует, как только удовлетворит свое желание? Неужели его сердце снова заполнит смертельная тоска? Женщины всегда интересовали его только до тех пор, пока он не получал желаемое. Никогда ему не приходила в голову мысль ждать от них большего, чем плотские утехи. Но с Софи ему хотелось разговаривать, он мог бы дискутировать с ней целыми ночами. А теперь появился другой, и этот другой ведет с ней беседы. В окно снова тихо поскреблись. Он встал и попытался что-нибудь разглядеть в темноте. Неужели пролетавшая мимо ведьма постучалась к нему? По спине потек горячий щекочущий пот. За стеклом не было ничего кроме ветра, со свистом облетающего схолариум.

У всех кёльнцев на устах было одно и то же. Наконец-то появилась по-настоящему пугающая тема, которую можно обсудить с соседкой, услышавшей от кого-то что-то еще, а тот, в свою очередь, узнал и другую любопытную подробность. Если господа теологи рассуждают об ангелах, тогда не исключено и существование женщины, освободившейся за счет волшебной силы. Любое понятие должно один раз получить свой образ, неважно какой и из каких источников, и тогда его можно лицезреть. Да, это дошло даже до самых тупых из горожан. Бога ведь тоже никто не видел, и все-таки он существует. Ангелов никто не видел, и все-таки они существуют. Дьявола тоже, наверное, не видел никто, но любому известно, что он имеет обыкновение принимать различные образы. Он может вселиться в кого угодно, даже в человека, и свести его с ума или превратить в шута. А вот в Папе заключена частичка божественного дыхания! То, что имеет имя, должно существовать. Точка. Все остальное нелогично. В магов и дьявола, в демонов и драконов они верили так же, как в Страшный суд, а ведь на нем, в конце концов, тоже пока еще никто из них не побывал.

Брызги попадали Штайнеру на лицо. Он выбрал себе самое неудобное место на корабле. Волосы намокли, плащ отсырел. Погода была подходящая для прогулки, холодная, зато ясная. Под бледно-голубым небом по берегам раскинулись поля и деревеньки. Картина наводила на определенные мысли. Штайнер развернулся и принялся искать глазами бакалавра. Ганс фон Штехемессер был восходящей звездой кёльнского университета; считалось, что однажды он достигнет больших высот. Но в данный момент у Штехемессера были другие заботы, не связанные с карьерой: свесив голову через борт, он прочищал свой желудок, недостаточно крепкий для такой качки. Когда первые спазмы прошли, бакалавр выпрямился и повернул голову к Штайнеру.

– Мне очень жаль, но речные путешествия еще никогда меня не…

Штайнер улыбнулся:

– Может быть, вам спуститься вниз?

Штехемессер махнул рукой. Каюты меньше мышиных нор, а скрип корабельного остова выводит его из себя. Уж лучше смотреть вдаль, подставляя лицо брызгам. Можно видеть проплывающие мимо замки, возвышающиеся на покрытых нежной зеленью холмах. Прежде чем они почувствуют под ногами твердую почву, пройдет добрых два часа, а за это время его желудок еще раз сто перевернется, словно крылья ветряной мельницы. Во время их краткого путешествия по реке ему мало что доведется увидеть собственными глазами.

– Вы знаете, что в городе ни о чем другом не говорят? – спросил он Штайнера и посмотрел на корабельщиков, которые перекидывали через релинг тяжелые тросы.

– Да. Они уже сейчас считают ее ведьмой только потому, что она исчезла. Шельма тот, кто позволил ей бежать.

– Значит, вы не верите в эту чушь насчет колдовства?

– Нет, конечно не верю. Но вам же знаком принцип…

– Безусловно.

Штехемессер попытался сосредоточиться на разговоре. Но желудок бунтовал. Он плотно сжал губы.

– Если следовать логике, то правы те, кто утверждает, что каждому понятию соответствует некий образ, – сказал он наконец, стараясь сдержать тошноту.

– Это всё игры, – презрительно возразил Штайнер. – Игры в слова, в идеи. За ними ничего не стоит. Изобрести новое слово, составить его из уже имеющихся понятий. Что было раньше? Вещь или ее имя?

– Вещь, – удивленно ответил Штехемессер. – Бог создал мир, то есть вещи. И только потом человека. Так как же имя могло появиться раньше?

– В начале было Слово, – пробормотал Штайнер, – а не вещь.

Штехемессер постарался отвлечься от своего состояния, сочиняя слова. Свечеконь. Маслодрево. Куротуч. Уткоангел. Кто такой уткоангел? Где он живет?

Еще до Нессе он успел сочинить пятьдесят таких слов, одно абсурднее другого. Зато сие странное творчество помогало утихомирить желудок. Да, в определенной степени он держал его в узде, подпитывая новой пищей из составленных им бессмысленных слов. Кораблерусло. Бузиноволос. Мышекус.

– Вам плохо? – забеспокоился Штайнер, потому что коллега уж больно по-идиотски таращился на воду.

– Вы хоть раз в жизни видели уткоангела?

Штайнер открыл рот:

– А это что такое?

– Он должен существовать, ведь я придумал для него имя. Может быть, это ангел, имеющий форму утки, вы как считаете?

Штайнер встал и отравился к капитану за бутылкой вина: может быть, качественный выдержанный напиток поможет избавить Штехемессера от наваждения.

– Кто был заинтересован в том, чтобы освободить девушку? – пробормотал Штайнер, вернувшись.

Штехемессер открыл бутылку и сделал изрядный глоток.

– Да, кто? – спросил, ухмыляясь, бакалавр. – Если серьезно, то мне в голову не приходит ни один кандидат, разве что у нее был любовник.

Штайнер покачал головой:

– Ему бы пришлось каким-то образом проникнуть в главный приход Кому это по силам? Нет, речь идет явно о человеке, который там живет. Который мог взять ключ, открыть дверь и сделать так, чтобы Софи Касалл выбралась оттуда незамеченной.

Штехемессер засмеялся. Вино пошло ему на пользу. Теперь ему было еще хуже, чем раньше, зато он перестал обращать на это внимание. Резкий крен суденышка заставил его захохотать, а когда он посмотрел на Штайнера, ему показалось, что тот тоже принял наклонное положение.

– Старший пастор, – сказал он, довольно улыбаясь.

– Магистра Штайнера нет. Зачем он тебе понадобился?

Лаурьен колебался. Разговаривать с Ломбарди он не будет. Иорданус? Брозиус? Хунгерланд? Им он не доверяет. Надеется только на Штайнера.

– Да так, ерунда, – пробормотал он и вышел на улицу.

Служанка Штайнера смотрела ему вслед, качая головой. Перед собором просили милостыню приютские дети, сборщики костей ковырялись в отбросах.

«Вылетела в зарешеченное окно, настолько маленькое, что в него не протиснется и ребенок». Он обернулся. Об этом говорят уже даже старые шлюхи на улицах.

Лаурьен чувствовал, что его загнали в угол, что его преследуют. Он зашел в церковь прислонился к колонне и посмотрел вверх, прямо в каменную пасть крылатого чудовища, украшающего капитель. Повсюду духи и демоны, даже в самом святом месте, там, где живет Бог. Неужели Брозиус все-таки прав и вера в колдовство возвышается над всем? Даже над силой духа? Над исследованием природы? Больше уже не за что зацепиться, если правит бал эта вера, затягивающая в темный, мрачный подземный мир.

«…Скажу вам вот что: если ведьмы начнут вот так просто проходить сквозь стены, то наша задача – избавить мир от подобного зла. Кто-нибудь ее видел? Разве она не была почтенной вдовой? И обратилась ко злу, ею завладели магические силы…» Священник на кафедре. Лаурьен заткнул уши. Софи не ведьма. Любая женщина больше ведьма, чем это чудесное создание. Софи была его другом, хотя, Господи, что за чушь! У него никогда не было этого друга, ведь она женщина. Измученный осознанием того, что лучший друг его обманывал, выдавая себя за другого, Лаурьен снова вернулся в сулящую утешение меланхолию, которая заставила его воспринимать мир исключительно как обман и иллюзию. И все равно он не мог не восхищаться этой женщиной. И надо же было такому случиться! Заранее было ясно, что над ней устроят процесс, но то, что ее заподозрят в занятиях черной магией, и даже выдвинут соответствующее обвинение, он воспринял как чистейшей воды издевку. Весь город разыскивает беглянку. Неужели он единственный, кому удалось сохранить разум? Не могут же люди всерьез думать, что она летает сквозь стены! А ведь разгадка очень проста: у нее был союзник. Вот только кто же именно? Этот вопрос заводил его в тупик. Сам он, конечно бы, ей помог, если бы у него была такая возможность, но ведь это был не он. И не Ломбарди. Штайнер? Нет, это чересчур уж смелое предположение. Сей почтенный человек никогда бы не нарушил устав тайно, он всегда ищет разумное решение и действует открыто. Так кто же?

На город опустились сумерки. В высоких окнах мелькали отблески, красные, как кровь. Церковь совсем опустела, все стихло. Только пара верующих еще внимала предостережениям священника. Снаружи, на площади, одно развлечение сменялось другим, ведь люди с гораздо большей охотой ходят смотреть на танцующих медведей и фокусников или отправляются к цирюльнику, который, конечно, вырывает зубы не даром, зато, поскольку родом он из Аравии, продает новое снадобье, которое делает процедуру почти безболезненной. На рыночной площади что-то кричали актеры, но здесь, в церкви, их было еле-еле слышно. Какой-то человек поднялся с колен и пошел в южный неф. Маленькая фигурка с очень знакомой походкой. Из-под капюшона выбиваются волосы пшеничного цвета, в руках книга, видимо Библия. Но походка! В ней была удивительная легкость, как ее не узнать! Но так не бывает, этого просто не может быть, потому что сей человек умер.