Текст книги "Искатель, 2002 №6"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Песах Амнуэль,Майкл Мэллори,Джеймс Ноубл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Может быть…

Мысль оформилась, но стояла в сторонке, ждала, пока Фил впустит ее в сознание и начнет рассматривать.

«Интересно, – подумал он, – если нож стал новым, сохранились ли на нем отпечатки пальцев людей, державших его, когда он был еще старым и покрытым темной патиной времени? Если да, то можно узнать…»

Что?

Фил поразился простоте решения. «Вот нож, – подумал он, – которым была убита Лиза. Вечером в воскресенье, в двадцать два часа с минутами, кто-то взял этот предмет в руку, замахнулся и нанес удар».

Сделать это мог только Николай Евгеньевич Кронин, потому что никого, кроме хозяина, в квартире не было.

– Филипп Викторович! – крикнул из гостиной Гущин. – Вам помочь?

– Спасибо, – пробормотал Фил, и никто его, конечно, не услышал.

Он поставил на столик поднос, выложил из шкафчика три хрустальных блюдца, несколько секунд раздумывал, его так и подмывало положить нож на середину подноса, и поглядеть, как станет реагировать Кронин, увидев улику и поняв, что Фил обо всем догадался.

Не нужно устраивать разбирательство в присутствии Гущина. Сначала – сами.

Фил поднял поднос, в дверях столкнулся с Гущиным и сказал извиняющимся голосом:

– Нашел все-таки. Вы там еще не весь чай выпили?

Должно быть, руки у него дрожали – Гущин забрал поднос и вернулся в гостиную.

– И если следовать вашей логике, – сказал он, продолжая разговор, – то получается, что все мировые религии относительно верно описывают если не структуру, то смысл мироздания.

«Но почему? – думал Фил. – Почему он оставил этот проклятый нож рядом с остальными, как очевидную улику? То есть для любого следователя из милиции в ноже нет ничего странного – новый, и что? Уликой нож может стать для знающих, для способных сложить два и два в новой системе координат».

Мог ли Кронин рассчитывать, что никто не войдет в кухню, не откроет шкаф…

– Вы не хотите понять, Вадим Борисович, – говорил между тем Кронин. – Все религиозные чувства возникают в мозгу, и нигде больше. Исследования Ньюберга и Д’Аквили показали, как можно вызвать у любого человека – любого! – религиозный экстаз и ощущение близости к высшему существу. Вам знакомы эти исследования? Если нет, могу дать ссылку…

– Да-да, – отмахнулся Гущин, – и эти опыты вовсе не доказывают, что Бога нет, как не доказывают и обратного. Ровно то же самое, что вы мне пытаетесь изложить о якобы открытом вами новом законе природы. Религиозное чувство можно вызвать воздействием на нейроны, расположенные в задней верхней теменной доле мозга.

– Я именно это и пытаюсь вам объяснить! К нашим разработкам религия не имеет ни малейшего отношения. Мир объективен, и речь идет о процессе познания…

– Вы меня не убедили! Все это шарлатанство, вот что я вам скажу, и чем больше я вас слушаю, Николай Евгеньевич…

– Тем больше убеждаетесь в том, что мы тут все шарлатаны?

– Нет, конечно! Тем больше убеждаюсь в том, что даже умные люди с широчайшим кругозором и энциклопедическими знаниями, создатели, можно сказать, новой науки, в общем, такие люди, как вы, дорогой Николай Евгеньевич, время от времени делают неверные выводы из верных предпосылок.

Гущин допил чай, налил еще и положил в вазочку горсть печенья; похоже, он собирался продолжать эту бессмысленную дискуссию до морковкина заговения.

– Вы намерены утверждать, что ваше сознание управляет энергетическими процессами? За все время от вашей группы не поступило ни одной заявки на оборудование, вы не ставите никаких экспериментов…

– Какое оборудование? – изумленно пробормотал Фил. – Какие… экс… эксперименты с нематериальной энергетикой? Разве вам не очевидно, что…

– Я не имею права вмешиваться в ход ваших исследований, вы это знаете, Николай Евгеньевич, – с нарастающим раздражением говорил Гущин. – Собственно, я даже спрашивать вас ни о чем не должен. Я кто? Функционер, наблюдатель. Куратор, так сказать. Но свое мнение высказать имею право, верно? Так вот, вы все смешали в одну кучу: терроризм, уголовщину, естественный ход событий, редкую болезнь и ужасную случайность, религиозное самопознание, материализм и богоискательство… Буквально все! Я просто поражаюсь, как вам это удалось, и еще больше поражаюсь тому, что висталогия, которая немедленно должна была указать на ошибку, позволила вам совершать все эти глупости.

Гущин бросил в рот печенье и встал наконец из-за стола.

– Вот что, дорогие мои, – сказал он сухо, – официально заявляю: Академия платит каждому из вас деньги, причем не такие уж маленькие, чтобы вы решили вполне определенную задачу…

– С террором-то мы справимся, не проблема, – пробормотал Кронин. – Справимся ли с собой – вот вопрос.

– Я был о вашей группе гораздо более высокого мнения. Мне жаль. Вот что, – он посмотрел на часы, – у меня есть кое-какие дела, но позднее я вернусь, и мы завершим нашу полезную дискуссию.

Он кивнул Кронину, протянул Филу руку, которую тот вяло пожал, и вышел в прихожую, чем-то там грохнул на ходу и выругался сквозь зубы. Хлопнула входная дверь.

– Похоже, – сказал Кронин, – нам скоро – может, прямо сегодня – закроют финансирование.

– Вы его не убедили, – констатировал Фил.

– Нет, – согласился Николай Евгеньевич.

– Я не понимаю, – медленно заговорил Фил, подбираясь к главному вопросу, но задавая второстепенный, – почему вы…

Он замялся.

– Почему я рассказывал ему о наших исследованиях, – закончил Кронин, – хотя мы договаривались молчать в тряпочку? Объясню. Я был обязан спасти группу от развала, Филипп Викторович.

– От развала? – удивился Фил.

– От развала, – повторил Кронин. – Месяца три назад Вадим Борисович явился ко мне, выложил на стол распечатки, рассказал о выводах экспертизы, обвинил в сокрытии важной информации, чуть ли в предательстве и государственной измене… Тогда же намекнул, что представляет он вовсе не российскую академию, а другое, более серьезное ведомство. Что я мог ответить? Либо все полностью отрицать, либо обо всем рассказать. Я предпочел второе – и вы бы на моем месте сделали то же самое.

– Но от нас вы это скрыли.

– Гущин взял с меня слово. «Пусть, – сказал он, – все идет, как шло. Так вы спокойнее работаете».

– Почему же он сразу не прикрыл нам это направление? Ведь мы тогда даже закона сохранения не сформулировали, ничего не было…

– Потому и не прикрыл, – с досадой сказал Кронин, удивляясь недогадливости Фила. – Идея была новой, странной, но могла оказаться и перспективной с их практической точки зрения. Хотя, конечно, энтузиазма по поводу изменения направления в наших исследованиях Вадим Борисович и тогда не высказывал. Но ждал – может, у нас получится что-то реальное. А мы даже ни одного прибора не заказали, это его совсем добило – ну чистый же идеализм, если ставить эксперимент без оборудования, верно?

– Вы хотели поговорить о том, как выходили в мир, – сказал Филипп, не желая продолжать неприятную тему Кронинского предательства.

– Вы правы, – сухо произнес Кронин и, подвигав левой ногой, уложил ее в новом положении. – Это произошло ночью, в три сорок две. По моим представлениям, я провел в мире несколько лет. Вернувшись, засек время: на часах было три сорок четыре. Я рано заснул вчера и, видимо, успел выспаться, потому что проснулся в начале четвертого и понял, что придется бодрствовать до утра. Тогда я стал отрабатывать полную формулировку закона сохранения импульса, которую мы начали обсуждать на прошлой неделе, еще до… Я почувствовал, что живу во Вселенной, которой нет конца. Ни образы, ни слова не способны описать многообразие моего мира и мое собственное многообразие. Мне показалось, что я осознал все свои сути, составляющие меня в бесконечномерном мире.

– Все? – вырвалось у Фила.

– Конечно, не все, если подумать, но разве я думал? Если я живу в бесконечном множестве измерений, то моему сознанию не хватит вечности, чтобы побывать в каждом из них. Если можно говорить о сознании измерений.

– Можно, – начал было Фил, но прикусил язык. Не следовало сбивать Николая Евгеньевича с мысли.

– Я был чьей-то мучительной совестью. Так я ощущал. И еще я стал ночью. Той ночью, когда скончалась Елизавета Олеговна. Я стал тишиной в темном подъезде ее дома. И гулом пролетевшего самолета. И криком ее матери, увидевшей, как дочь теряет сознание от боли. И сознанием Елизаветы Олеговны я был тоже. И потому увидел. Я увидел, Филипп Викторович, вы понимаете это?

Кронин выпрямился на диване, поднял руки – нет, не поднял, а скорее воздел, так было правильнее определить это движение. Филу показалось, что Николай Евгеньевич вырос сантиметров на десять, а то и больше, и продолжал расти, и, может, это происходило на самом деле, а не только в воображении Фила.

– Я увидел нож, – говорил Кронин, будто вещал. – Я увидел державшую нож руку.

– Чью? – не удержался Фил.

– Длинный кинжал, острый, как мысль гения. Он впился мне в грудь. Это была энергия, которой не существует в материальном мире. Она появилась на острие ножа. Долгое движение. Оно тянулось и тянулось. Я не могу описать, нет слов. А потом я посмотрел на часы. Прошло две минуты. Будто целая жизнь.

– Не понимаю, – сказал Фил. – Кто же…

Он хотел спросить: «Чья это была рука?» Он хотел сказать: «Вы ошибаетесь, нож, которым убили Лизу, не был длинным кинжалом, это обычный столовый нож из старого серебра, и острым он не был, тем более – острым, как мысль гения».

– Это я убил Елизавету Олеговну, – сказал Кронин спокойно. – В тот вечер я действительно лег спать раньше обычного и действительно не слышал звонков, хотя сплю очень чутко. Почему я не слышал звонков, Филипп Викторович? Потому что в тот вечер я тоже выходил в мир. Непроизвольно. Мы обсуждали точную формулировку полного закона сохранения энергии, вы помните? Я думал об этом. И подсознание сыграло со мной злую шутку. На грани сна и яви. Видимо, я вышел в мир, сам об этом не зная. Перед сном думал о том, что хорошо бы… Я должен вам об этом сказать, Филипп Викторович. Мне хотелось, чтобы мой Гарик и Елизавета Олеговна были вместе. Они подходили друг другу больше, чем кто бы то ни было на этом свете. Родственные души. Это стало моим идефиксом. Почему Гарик ушел так рано? Почему именно его нужно было отправить в Чечню? Почему именно он стал мишенью для снайпера?.. В тот вечер, засыпая, я подумал: Елизавета Олеговна могла бы уйти с Гариком, чтобы быть с ним вместе. Смерть в материальном трехмерии не означает гибели разумного существа в мире бесконечного числа измерений. И я… Я представил себе кинжал. Кинжал, как образ энергетического потока. Я спал и не помнил этого. А сегодня, когда вышел в мир во второй раз, конечно же, это воспоминание всплыло, оно никуда и не исчезало. Оно всегда было со мной. Я просто вернул его своей истинной памяти. Вот и все.

– Откуда вы взяли кинжал?

– Кинжал – всего лишь зрительный образ. – Кронин бросил на Фила укоризненный взгляд: мол, сам мог бы догадаться. – Достаточно было мне двинуть во сне рукой, и эта кинетическая энергия – учтите, я уже находился в полном многомерии! – перешла в нематериальную форму, направилась туда, куда я хотел, потом обрела материальность, и – все.

– И все, – повторил Фил, не скрывая иронии. Так вот и возникают все глупости мира. Достаточно принять за чистую монету игру собственного подсознания. Совместить с собственным знанием. Поверить.

– Что? – спросил Кронин, уловив недоверие в голосе Фила.

– Извините, Николай Евгеньевич, – сказал Фил, – но вы не выходили в мир. То, о чем вы рассказали, – эмоции. Для удачи эксперимента нужна вербализация закона сохранения в его формальной форме. Вам это известно не хуже, чем мне. Невозможно выйти в мир, находясь в состоянии дремоты или сна.

– Я видел… – запротестовал Кронин.

– Лизу убили не острым кинжалом…

Фил запнулся.

– Ну, – потребовал Кронин, – вы начали мысль. Заканчивайте. Лизу убили не острым кинжалом. Откуда вам это известно? Если я не выходил в мир и рассказал всего, лишь об игре подсознания, то что знаете о мире вы? Чем была убита Елизавета Олеговна? И кем?

– Вы… – начал Фил, прозревая.

– Конечно, – согласился Кронин, поймав изумленный взгляд Фила. – Я разыграл комедию. Или акт драмы, если угодно. Я хотел знать, как вы будете реагировать. Вы отреагировали так, как я ожидал. Итак, чем была убита Елизавета Олеговна и кто это сделал?

«Наверное, он все-таки обнаружил новый серебряный нож и сложил два и два», – подумал Фил, но сразу оборвал себя. Нет, тогда Кронин не говорил бы о времени убийства, он понимал бы, что произошло оно гораздо раньше того вечера. А может, и в этом Николай Евгеньевич лукавил?

– Я расскажу, – согласился Фил, – но только, когда соберутся все.

– Надо ли? – усомнился Кронин.

– Надо, – твердо сказал Фил.

– Хорошо. Дайте мне телефон…

Фил поднес Николаю Евгеньевичу аппарат на длинном шнуре, и Кронин набрал номер.

– Вы можете приехать прямо сейчас, Эдуард Георгиевич? – спросил он. – Очень важно.

Кронин долго слушал ответ и хмурился. Фил не знал, что говорил Эдик на другом конце провода – неужели отказывался приехать под каким-то надуманным предлогом? Странно.

– Хорошо, – сказал наконец Николай Евгеньевич. – Вы думаете, он сможет?

Второй эпизод молчания оказался еще более длительным, и Фила охватило беспокойство. О ком они говорили? Кто сможет? И что?

– Хорошо, – повторил Кронин. – Постарайтесь побыстрее.

Положив трубку, он поднял на Фила полный изумления взгляд.

– Вы знали об этом?

– О чем? – не понял Фил.

– О Михаиле Арсеньевиче. Он психически болен. С ним произошел приступ – сегодня, часа в четыре.

– В четыре? – удивился Фил. – Я видел Мишу в институте. Мы поговорили. Это было в половине четвертого. Оттуда я поехал к вам.

– А несколько минут спустя Михаил Арсеньевич потерял сознание, Эдуард Георгиевич с трудом привел его в чувство. По словам Эдуарда Георгиевича, Михаил Арсеньевич, перед тем как впасть в буйство, обвинил себя в смерти Елизаветы Олеговны.

– Что? – поразился Фил.

– Да, – кивнул Кронин. – Странно, правда? Похоже, каждый из нас ощущает перед ней собственную вину. У каждого есть нечто, заставляющее мучиться и искать в себе причины произошедшего, а невозможность дать этой трагедии обычное объяснение ведет к самообвинению.

– Извините, Николай Евгеньевич, – сказал Фил, – я позвоню Вере.

Трубку долго не поднимали, наконец запыхавшийся голос сказал:

– Алло! Слушаю.

– Где ты была? – вырвалось у Фила.

– Не понимаю. В ванной, если тебя это так интересует. Оттуда почти не слышно звонков, когда течет вода. А я еще пела… Говори скорее, я стою на полу босая и мокрая, только халат накинула.

Фил представил себе мокрую Веру в накинутом на голое тело банном халате, и сердце сладко защемило, захотелось плюнуть на все, помчаться к ней и никогда больше не вспоминать о том, что случилось, и не думать о том, что непременно произойдет, когда они соберутся вместе, сядут друг перед другом и…

– Вера, – сказал Фил, – сколько тебе нужно времени, чтобы приехать? Я у Николая Евгеньевича, нам нужно срочно собраться. Минут сорок достаточно?

– Если я не домоюсь и возьму такси, – неуверенно произнесла Вера. – И если потом ты на такси привезешь меня обратно.

Она не сказала «и если потом останешься со мной на ночь», но это подразумевалось, Фил нисколько не сомневался в оттенках Вериного голоса.

– Конечно, – сказал он. – Мы тебя ждем.

Звонок в дверь был резким, как звон колокола судьбы. В квартиру ворвалась Вера, причесала перед зеркалом волосы, прекрасно, по мнению Фила лежавшие и вовсе не требовавшие прикосновения расчески, и только после этого обернулась к Филу и сказала требовательно:

– Ну что? Я не понимаю, почему ты выдернул меня из дома. Обещал приехать, а сам…

Так мужчины не поступают, прочитал Фил в ее взгляде и потянулся, чтобы поцеловать Веру в щеку (поцелуй в губы он счел не вполне своевременным), но она легко уклонилась и прошла в гостиную, громко приветствуя Кронина и требуя ответа на тот же вопрос: что за срочность?

– Вы прекрасно выглядите сегодня, Вера Андреевна, – сдержанно сказал Николай Евгеньевич. – Нам действительно нужно поговорить. Всем вместе. Сейчас подойдут Михаил Арсеньевич с Эдуардом Георгиевичем – и начнем. Если, конечно, у них там не возникнут затруднения.

Вера с недоумением посмотрела на Фила, и он в нескольких словах, опуская детали, рассказал о том, что случилось с Мишей.

– Понятно, – сказала Вера и села почему-то не на свое излюбленное место, а на соседний стул, куда обычно садился Фил. Дала понять, что сегодня он наказан?

Фил сел напротив, Вера и Николай Евгеньевич оказались одновременно в поле его зрения.

Фил с Крониным продолжали молчаливую игру, начатую еще до прихода Веры, и ей ничего не оставалось, как поддержать мужчин, хотя – видит Бог! – она с удовольствием поговорила бы о чем-нибудь нейтральном. Иногда молчание объединяет людей, как вчера, когда они были вдвоем и тоже молчали, но то было другое молчание, ощущение переполненности, когда слова только мешают чувствовать друг друга. А сейчас молчание разъедало вымученное пространство комнаты, как соль разъедает берег, создавая ничем не исправимые каверны смысла.

Кронин время от времени бросал на часы нетерпеливые взгляды, а один раз даже потянулся к телефону – хотел, видимо, набрать номер мобильника Эдика, – но передумал и снова застыл, скрестив на груди руки и морщась от боли в ноге.

Наконец – Фил посмотрел на часы, молчание продолжалось час и четырнадцать минут – хлопнула входная дверь, в прихожей послышались невнятные слова, потом что-то упало, раздался натужный смех, и в комнату вошли Эдик с Мишей: Эдик впереди, Миша за ним, будто собачонка на поводке, Фил даже приподнялся, чтобы разглядеть соединявшую их веревочку, но, конечно, ничего не увидел – впечатление, однако, было настолько сильным, что он не сдержался:

– Привел наконец? – спросил он у Эдика, и тот ответил, поняв, должно быть, о чем думал Фил в тот момент:

– Притащил. Как на цепи – можешь поверить. Больше всего Миша хочет сейчас спать. Желательно вечным сном.

Похоже, так и было. Бессонов выглядел тенью человека – он горбился, чего не делал никогда прежде, взгляд его застыл в неопределенном поиске смысла, руки плетьми висели вдоль туловища. Миша опустился на стул и замер, уйдя в себя.

– Вот что делает с человеком приступ, – сказал Эдик, усаживаясь рядом с Филом. – Если кто-нибудь думает, что от Миши сейчас хоть какой-то толк…

Кронин кивнул Филу: все в сборе, начинайте.

– Миша, – сказал Фил, – ты можешь? Это очень важно. Ты должен, понимаешь?

– Говори, – сказал Миша одними губами. – Я смогу. После того, что было со мной сегодня… Мне кажется, я могу все.

Он поднял на Фила взгляд мученика.

– Ты хочешь обвинить меня в том, что я убил Лизу? Да, я убил ее, потому что…

– Замолчи! – резко сказал Фил. – Это я уже слышал. Каждый из нас сначала обвинил другого, потом себя. У каждого из нас нечиста совесть. Но виноват один.

Он встал и начал ходить вдоль стены от компьютера к окну и обратно, головы сидевших за столом поворачивались следом.

– На самом деле перед нами две проблемы. Смерть Лизы только первая из них, но, не разобравшись в ее причинах и смысле, мы не сможем решить вторую проблему, главную. Я долго думал… Утром мне опять звонила Рая, это моя бывшая жена, она время от времени доводит меня звонками… Неважно. Мы говорили о сыне, и Рая сказала: «У меня такое ощущение, будто я стремительно старею, а Максимка становится все меньше и меньше…» Я вспомнил ее слова и понял, как все было. И еще вспомнил, что рассказывала мне Лиза за пару дней до… Она упомянула об этом вскользь, мы говорили совсем о другом, и я забыл… А Раины слова заставили вспомнить. Психика – штука странная… Неважно.

Фил говорил настолько сумбурно, что сам плохо понимал себя. А нужна была полная ясность. Он остановился у компьютерного столика и начал сначала:

– Произошло это в четверг, седьмого сентября. Помните тот день? Мы обсудили вербальную формулу, а потом решили отдохнуть. Эдик накрывал здесь на стол, Николай Евгеньевич с Мишей вносили результат обсуждения в компьютер, я слонялся без дела, потому что женщины прогнали меня из кухни, а Вера с Лизой нарезали бутерброды и вели обычный женский треп, потому что устали от мудрой словесности.

Говорили о тряпках, о всякой такой чепухе, но между ними понемногу будто барьер воздвигался. Лиза чувствовала, как Вера все больше раздражается, и не понимала причины. Об этом эпизоде она рассказала мне, как о чем-то несущественном, и я только сегодня понял, насколько все было серьезно.

Заговорили о любви, и разговор перешел в иную плоскость. Что такое любовь в бесконечномерном мире. Так, Верочка?

Задавая вопрос, Фил остановился за спиной у Веры. Чтобы ответить, ей пришлось обернуться, поднять голову и… «Господи, – ахнул Фил, – какие же усталые у нее глаза!»

– Наверно, – сказала Вера. – Если Лиза тебе сказала… Я не помню.

– Вы говорили о любви.

– Вряд ли, о любви с Лизой говорить было бессмысленно, – тихо сказала Вера и опустила голову.

– Бессмысленно? Почему?

– Господи… Ты и сам это знаешь… Говорить с Лизой о любви? С этой холодной, как пингвин, женщиной? Что она знала в жизни, кроме висталогии и философии? Мы говорили о любви… Ну да, начали мы разговор с… Нет, не помню, какая-то мелочь. А потом действительно Лиза сказала, что понимает теперь, почему люди до сих пор не выяснили истинного механизма любви. И не могли, мол, выяснить, потому что любовь, как и сам человек, многомерна и нематериальна… И дальше села на своего конька – она ведь умела хорошо говорить только о висталогии, теории, Пётрашевском, Шпенглере и Фукуяме. Остальное проходило в жизни как бы мимо нее. Тебе ли этого не знать, Фил?

– Ты в это время нарезала буженину…

– Помидоры, – поправила Вера. – Это я почему-то помню. Помидоры. Один был неспелый, и я отложила его в сторону.

– Чем ты резала?

– В каком смысле? – удивилась Вера.

– В прямом, – резко сказал Фил. – Каким ножом? Из тех, что в сушилке, или из сервизных наборов, лежащих в коробочках?

– Ах, это… Почему ты спрашиваешь? Ящик был открыт, я брала оттуда вилки… Ну да, там лежат несколько серебряных столовых ножей. Им, должно быть, лет сто.

– Софа регулярно их чистит зубным порошком, – заметил Кронин, – но они быстро тускнеют… Несколько дней – и ножи снова темные.

– Ты увидела серебряный нож и взяла его в руки, – сказал Фил.

– Не помню. Может, и взяла.

– Да или нет?

– Чего ты от меня хочешь? Да, взяла, что в этом такого? Взяла и попыталась нарезать помидор. Нож оказался настолько тупым, что соскользнул и ударил по пальцу. Даже не порезал…

– А в это время Лиза продолжала рассуждать о том, что такое бесконечномерная любовь и удастся ли человеку когда-нибудь разобраться в ее законах.

– Она так говорила? Может быть, не помню.

– А потом произошел эпизод, которого Лиза не поняла, просто пересказала мне в двух словах, ее больше занимал разговор, а не твои жесты… Ты отошла на шаг, подняла нож, который держала в руке, и сделала резкое движение – будто перед тобой стоял враг. Потом ты бросила нож в коробку и повернулась к Лизе спиной. Было?

– Наверно… Если ей это запомнилось…

– О чем ты думала в это время?

– О нашем разговоре, естественно.

– Только ли?

– О чем же еще?

– Например, о том, что Лиза стоит между тобой и мной. И если бы ее не было…

– Глупости!

– Ты думала об этом.

– Может быть, подсознательно, – пробормотала Вера. – Я думала об этом всегда, как поручик Ржевский, который всегда думает о бабах. Почему ты спрашиваешь, разве так важно, о чем я думала…

– Гораздо важнее, чем тебе кажется, – подтвердил Фил. – Ты думала о двух вещах сразу. На уровне сознательного – о полном законе сохранения энергии, потому что Лизе неприятен стал разговор о любви, и она вернулась к разговору о науке. А на подсознательном уровне ты продолжала думать именно о любви, и следовательно, обо мне и о Лизе, и о том, что Лиза нам мешает. Нам – тебе и мне. Я не знаю, ревность это или другое чувство. Ты держала в руке серебряный нож и нанесла удар.

– Я не тронула Лизу и пальцем!

– Конечно! Ты ударила пустоту, отвела душу, произнося при этом часть полной формулы. Понимаешь?

Вера покачала головой. Фил посмотрел на Кронина.

– Вот и все, что было, – сказал он. Налил минеральной воды и выпил мелкими глотками. Только теперь, поднося стакан ко рту, он заметил, что у него дрожат пальцы.

– Ты хочешь сказать, – медленно произнес Эдик, до которого наконец начал доходить смысл, – что тот удар ножом…

– Да, – кивнул Фил, – именно тогда Вера убила Лизу, ударив ее ножом в сердце.

– Я ее и пальцем не тронула! – повторила Вера.

– Конечно, – подтвердил Фил. – Ты сообщила ножу кинетическую энергию в нужном направлении. Ты мысленно задала это направление и произнесла полную формулу закона сохранения энергии. Энергия ножа частично перешла в нематериальную форму и…

– Глупости, – сказал Эдик, все еще не желавший соглашаться с очевидным. – Лиза погибла неделю спустя и совсем в другом месте!

– Это принципиально? – осведомился Фил. – Разве в формулировке закона сохранения есть хоть слово о времени? Разве время – не обычное измерение, такое же, как длина или высота? Или как измерение совести в нематериальной конструкции мира? Разве та наша часть, что существует в нематериальных измерениях, связана с нашим трехмерием именно нитями времени? Мы же все это обсуждали…

– Но… – Эдик помолчал и закончил упавшим голосом. – Да, ты прав. Так могло бы произойти… Черт возьми, Фил, это всего лишь твоя реконструкция! Даже если Вера сделала такой жест… Даже если произнесла при этом вербальную формулу… Даже если думала о Лизе так, как ты говоришь… Эго всего лишь предположение. Ты обвиняешь Веру? Это улики косвенные…

– Сейчас, – сказал Фил и пошел на кухню. Вернулся он минуту спустя, серебряный нож он держал двумя пальцами за лезвие, будто хотел сохранить на ручке отпечатки пальцев.

Он аккуратно положил нож на стол перед Эдиком и отошел в сторону. Миша, безучастно следивший за разговором, неожиданно оживился и сказал:

– Глядите, Николай Евгеньевич, ножик совсем как новый!

– Не «как», – поправил Фил, – а именно новый. Ему не больше месяца.

– Да? – Миша никак не мог осознать то, что другим уже было ясно. – Вам достали такой же сервиз? Софья Евгеньевна купила?

– Помолчите, – резко сказал Кронин и протянул руку. – Эдуард Георгиевич, дайте-ка мне…

Эдик, как и Фил, не стал брать нож за ручку – потянул за лезвие и положил Кронину на ладонь. Тот приблизил нож к глазам и долго его рассматривал, будто никогда раньше не видел. Впрочем, так оно и было на самом деле – ЭТОТ нож Кронин видел впервые.

– Недавнее серебрение, – сказал он наконец. – Совсем недавнее, ни малейших признаков патины. Его ни разу не чистили – нет следов порошка. Это новый нож – абсолютно новый. Но таких не выпускают уже много десятилетий. Даже фабрики давно нет.

– Когда Вера бросила этот нож в коробку, – сказал Фил, – она была так возбуждена, что не обратила внимания на то, каким стал нож в ее руке после удара в пустоту. Он стал новеньким – металл вернулся к состоянию, в каком был сразу после изготовления. Полное восстановление структуры за считанные мгновения.

– Значит, согласно закону сохранения… – начал было Кронин, но Фил не дал ему закончить.

– Мы знаем, что время в формулу закона не входит, – сказал он. – Да, не входит как координатная величина. Но вне времени ничто не происходит в нашей – материальной – части мира. И если какой-то процесс развивается с ускорением в направлении будущего, то в связанной системе должен произойти и противоположный процесс развития в обратном направлении – в прошлое.

– Спасибо за разъяснение, – сухо произнес Кронин. – Мне это понятно. Эдуард Георгиевич, – спросил он, – что скажете?

– Боюсь, что и у меня нет иного объяснения, – сказал Эдик.

– Миша, ты слышишь? Ты понимаешь, что произошло? Ты понимаешь, что напрасно обвинял себя и довел до такого состояния?

– Напрасно… – тихо повторил Миша и неожиданно взвился. – Что напрасно? – закричал он, вскакивая на ноги. – Лучше бы я… Я что… Я всегда был… Женщины… Это наркотик, это… Ненавижу!

Эдик поднялся и, обняв Мишу за плечи, попробовал усадить его на место. Фил молча наблюдал за этой сценой, не решаясь вмешаться.

Бессонов опустился на стул, продолжая что-то бормотать себе под нос, положил ладони на колени, Эдик стоял рядом, как нянька, готовая в любой момент прийти на помощь малышу.

– Ненавижу! – неожиданно громко повторил Миша. – Всех нас ненавижу. Тебя. Фила. Себя. Веру. Николая Евгеньевича. Мы погубили мир. Погубили. Как теперь жить, скажите?

– О чем ты? – растерянно спросил Эдик, и тогда обернулась Вера. То есть это могла быть только Вера, но Филу показалось, что на стуле, выпрямившись, будто проглотила палку, сидела теперь другая женщина, позаимствовавшая у Веры ее одежду и прическу.

– Хватит, – сказала она. – Хватит меня мучить, Фил. Ты хочешь, чтобы я призналась сама? Я признаюсь. Я сделала это. Мы поссорились на кухне… «Чтоб твоя красота сгинула в долю секунды!» – так я подумала, когда она сказала… Не имеет значения, что она сказала. Это было грубо. Она не должна была так говорить. Мне – не должна была. И я подумала… А в руке держала нож, которым резала помидоры. Этот нож. Наверное, этот, если все так произошло.

– Но ведь нужно было произнести формулировку, – вырвалось у Кронина. – Это не эмоциональное действие, это…

– Почему вы решили, что я эмоциональна? – почти спокойно проговорила Вера. – В тот момент я действительно вышла из себя, но даже Лиза этого не заметила. Я махнула ножом перед Лизиным носом, она отшатнулась, это я помню точно. И точно помню, что действительно произнесла формулу. Я знала, что делала. Я хотела, чтобы это произошло. И если бы это действительно случилось, я была бы рада. Но ничего не вышло. Лиза отступила от меня на шаг и продолжала, как ни в чем не бывало, говорить о… Совершенно не важно, о чем она говорила. Я бросила нож в коробку. Из меня будто вытекли последние силы. Мне показалось, что я сейчас упаду. Я повернулась и ушла из кухни. Вот и все.

– Когда через неделю Лиза… Ты сопоставила это с тем, что произошло в тот день? – спросил Фил.

– Я не дура, – бросила Вера. – Конечно, сопоставила. Но решила, что это простое совпадение. Ну да, я произнесла вербальную формулу. Но ведь ничего не вышло! Почему через неделю?.. Чушь. Я не подумала, что нож мог…

– Даже потом, когда стало известно заключение судмедэксперта? – продолжал допытываться Фил.

– Даже потом. Впрочем, потом все было другое…

«Да, – подумал Фил, – потом было другое».

Был вечер, и была ночь – день первый. И был мир, и было нечто, чего ни он, ни Вера никогда никому не смогут объяснить и описать словами, потому что слова материальны и отражают реальность, настолько примитивную по сравнению с бесконечномерным миром, что нет смысла даже пытаться рассказать кому бы то ни было о красотах… Красотах? Ужасе? Счастье? Любви? Ничтожности? О чем? О другом – о настоящем…