Текст книги "Искатель, 2002 №6"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Песах Амнуэль,Майкл Мэллори,Джеймс Ноубл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Слова прервались, и лицо начало расплываться, но Фил уже помнил, знал и сам продолжил формулу-молитву, и чернота пространства стала чернотой комнаты, в которой нет освещения, но свет возник мгновенно – энергии, вызываемые Филом, переходили из одной формы в другую, – комната, осветившись, стала такой, какой и была: белые стены, перевернутый (почему?) диван, монитор компьютера, стоящий на полу у кухонной двери, и Лиза рядом… Лиза? Неужели она…

Нет, рядом стояла Вера, и он потянулся к ней, обнял, прижал к себе, Вера дрожала всем телом и говорила что-то – тихо, невнятно, странно.

– Что? – спросил Филипп. – Что ты сказала?

– Если бы не Эдик… – пробормотала Вера, глядя на что-то позади него.

Фил обернулся – на полу, подогнув ноги, лежал ничком Миша Бессонов. Миша был мертв, это Фил понял сразу по неестественной Мишиной позе, по неестественной Мишиной неподвижности и полному отсутствию Мишиных мыслей, ни одной из которых Фил не мог разглядеть в застывшем и холодном воздухе комнаты.

Эдик сидел, откинувшись на спинку стула, и печально смотрел на Мишу.

– Что? – спросил он. – Что это было со мной?

– Спасибо, – сказал Николай Евгеньевич, – спасибо вам, Эдуард Георгиевич.

– За что? – удивился Эдик. – Я ничего не понимаю…

– Я не хочу жить, – тихо сказала Вера.

– Я не хочу жить, – сказала Вера. После того что она видела, жить действительно не хотелось.

То, что рассказал о своих мучениях Фил, можно было интерпретировать по-всякому, и был ли в них действительно какой-то смысл, Вере представлялось очень сомнительным. То, что видела она, лучше было не вспоминать.

Когда Кронин сказал: «Давайте думать дальше», Миша, сидевший молча и вертевший в руке пустую чайную чашку, вдруг запустил этой чашкой в стену (осколки брызнули, один из них царапнул Веру по щеке, не больно, но ей показалось, что выступила кровь) и с невнятным криком вскочил с места. Руки его будто удлинились, так Вере показалось, потому что не мог Миша дотянуться до Николая Евгеньевича, не имея рук трехметровой длины, но каким-то образом дотянулся. Кронинская коляска со скрипом развернулась вокруг оси и перевернулась, выбросив седока, – Николай Евгеньевич ударился о пол головой, зашипел от боли и попытался подняться на колени, а Миша уже стоял рядом с ним, он не трогал беззащитного, но коляске досталось. Миша пинал ее ногами, обрывал провода, Вера ничего не могла сделать, только смотреть, потому что ни руки, ни ноги, ни даже мысли ей почему-то не повиновались.

Миша между тем бросил на нее взгляд, в котором читались и восторг, и желание, и ненависть, он потянулся к Вере, ей стало страшно, она поняла, что сейчас произойдет, если за нее не заступится кто-нибудь из мужчин, а они – защитники – будто застыли, один лишь Николай Евгеньевич кряхтел, пытаясь подняться. Фил смотрел перед собой, а потом сказал что-то невнятное и засветился, выглядело это страшно, будто внутри него начался пожар, тусклое багровое пламя пробивалось сквозь кожу, и одежда на Филе начала светиться тоже – не тлеть, не гореть, а именно светиться багровым адским пламенем.

Миша устремился к Вере, как снаряд, выпущенный по цели. Вере казалось, что она не сделала ни одного движения, но почему-то очутилась в углу комнаты, рядом с телефонным столиком.

Неожиданно забыв о Вере, Миша повернулся к Эдику, сидевшему на стуле с безучастным видом и бормотавшему под нос слова, которые Вера не могла расслышать.

– Ах ты! – прокричал Миша и кинулся к Эдику, но что-то развернуло его по пути и бросило в сторону компьютерного столика. Монитор с грохотом повалился на пол, а базовый блок на глазах у Веры взлетел в воздух и, вращаясь подобно малой планете, пронесся мимо ее виска, врезался в стену, отлетел назад и по полу, будто это была ледяная поверхность катка, заскользил к столу.

Миша опять повернулся к Вере, в лице у него не было ничего человеческого, маска зверя, желающего получить вожделенную добычу. «Сейчас, – подумала Вера, – сейчас он дотянется до меня и… Не хочу! Не надо! Господи, помоги…»

Миша будто натолкнулся на стену. Он бился о невидимую преграду головой, кулаками, ногами, метался, как зверь в клетке, и продолжалось это бесконечно долго, хотя на самом деле не заняло и минуты. Эдик следил за Мишей пристальным взглядом и говорил, говорил, говорил…

И Миша сдался. Что-то надломилось в нем – физически надломилось, как ломается сухая палка. Он согнулся в поясе, всхлипнул и повалился на пол, ноги его разъехались, глаза, продолжавшие смотреть на Веру, закатились, и Миша умер – Вера точно знала, что он умер, потому что не мог этот куль, лежавший на полу, быть живым человеком.

Кронин, поднявшийся наконец на ноги, тоже понял, что Миша умер, – он тяжело встал на ноги и произнес пораженно:

– Миша… Эдуард Георгиевич… Как же вы его…

Эдик замолчал наконец. Он приподнялся, поглядел на лежавшего ничком Мишу, на Кронина, на Веру и на еще не пришедшего в себя Фила и сказал:

– Что? Что это было со мной?

Тело переложили на диван, компьютер водрузили на прежнее место, но он не работал, включился только монитор, ничего, конечно, не показывая, и никто не знал, сохранилась ли хоть какая-то информация на жестком диске. Стол пришлось сдвинуть в угол, потому что одна из ножек обломилась, а появившиеся на стенах потеки чего-то черного и похожего на ваксу, смыть оказалось невозможно – чего только Вера не испробовала, пока мужчины возились с Мишей, пытаясь привести его в чувство, хотя и понимали, что оживить мертвого – безнадежная задача, даже если знаешь не только закон сохранения энергии, но и другие законы большого мира.

Николай Евгеньевич, сидя в коляске (ездить она не могла, с правого колеса слетела шина, а левое описывало восьмерку), помогал Эдику и Филу, давая им полезные, по его мнению, и нелепые, по мнению Фила, советы.

– Нет, – сказал наконец Эдик, – бесполезно.

– Что же теперь делать? – спросил Фил. – Надо, наверно, в милицию сообщить? И в «Скорую». Мертвый человек в доме…

– Нет, – твердо сказал Кронин. – Придет Гущин, он обещал вернуться, – пусть решает, как поступить с телом.

– Николай Евгеньевич, – сказала Вера, бросив на пол грязную тряпку, – не оттирается эта гадость. Будто въелась.

– Естественно, – брезгливо отозвался Кронин, – именно въелась. В структуру материала. Если сделать химический анализ…

Он запнулся. Все смотрели на него, и Кронин продолжил:

– Я знаю, о чем мы думаем… Еще не можем… Никто из нас. Я уж не говорю об остальных. Не можем жить в мире, который… Не знаю… Может, в конечном счете он для нас и предназначен. Но сейчас – нет. Мы просто не понимаем, как в нем жить. И можно ли жить вообще. То, что мы называем жизнью, разумом, там – как плесень, вот эта, на стене, которая не оттирается.

– Там? Здесь? – сказал Фил. – Нет там и нет здесь…

– Ради Бога, Филипп Викторович, – поднял руки Кронин, – только не говорите мне о единстве мира и о том, что мы сами, как существа, к большому миру принадлежащие, просто не осознаем своего бесконечномерного существования. Я прекрасно это понимаю. Но разум мой здесь, в этой голове, которая лопается от боли, и в этом трехмерии. Разум мой здесь, а какой я на самом деле, знаю не я, а то существо, ничтожной частью которого является это мое материальное тело. Или Миша – его нет, и он есть, и какая-то его часть продолжает существовать в нашем мире. Может, эта чернота на стенах – часть Миши? Может, смывая ее, мы уничтожаем какую-то его естественную сущность?

– Ну, это слишком… – начал Эдик.

– Да? Вы уверены, Эдуард Георгиевич?

– Нет, – подумав, сказал Эдик. – Ни в чем я сейчас не уверен.

– Даже в том, – добавил Фил, – что, поставив стол в угол, мы не нарушили какого-то равновесия в общем мироздании. Мы переставили стол, и это вызвало взрыв в какой-нибудь Галактике…

– Это слишком! – повторил Эдик, но в голосе его не ощущалось уверенности.

– Слишком? – поднял брови Кронин. – Вы сами…

Он перевел взгляд на покрытое простыней тело.

– Да, наверно, вы правы, – пробормотал Эдик.

– Кстати, – заметил Кронин, – перед тем как это началось, на столе лежал нож. Тот самый. Где он? Не вижу.

Ножа не было. Впрочем, искали его без особого желания – заглянули под диван, посмотрели на книжных полках, даже в кухне пошарили по ящикам и шкафчикам – все ножи были на месте, кроме того, нового.

– Кто его знает, – обреченно сказал Фил, когда, бросив поиски, они не стали возвращаться в гостиную, а разместились у кухонного стола. Коляску Эдик предложил перенести на руках, но Николай Евгеньвич воспротивился и доковылял до кухни на своих двоих, опираясь на руку Фила. На кухне было спокойнее, хотя и здесь кое-что изменилось – кафель над плитой из белого стал грязно-зеленым, двери стенного шкафчика не закрывались, у всех стульев почему-то исчезли спинки, а газ не зажигался – то ли возникли перебои в системе, то ли забило трубу. А может, газа в этой квартире и вовсе никогда не было – такая мысль появилась у Фила, когда он садился на ставшее неустойчивым сиденье, похожее на табурет: там, где была спинка, теперь торчали два штырька, аккуратно обрезанные и даже закрашенные зеленой краской. «Может, – подумал Фил, – это трехмерие вовсе не то, в котором мы жили прежде». В бесконечномерном мире трехмерий может быть тоже бесконечное количество. И Филиппов Грунских. И тогда есть мир, где Лиза не умирала, и где они поженились. Может, он как раз в таком мире и очутился, и сейчас откроется дверь, на пороге возникнет она… Глупо, Вселенная не так проста, чтобы повторять с малыми вариациями одни и те же материальные подсистемы.

– Итак, – сказал Кронин, – нам, в конце концов, нужно принять решение. И я очень прошу каждого думать только о том, что происходит здесь и сейчас. Не произносить никаких – даже односложных – отрывков из вербального…

– А нам и не нужно повторять, – заявил Эдик. – Мы уже в системе, если можно так выразиться. Смотрите.

Он протянул над столом руку, чайные ложки вздрогнули, поднялись в воздух и прилепились к его ладони. Фил подумал, что это так неестественно, и ложки упали со звоном, одна из них покатилась и начала падать на пол, но застыла в воздухе, а потом медленно поднялась и легла рядом с остальными.

– Вот так, – сказал Эдик. – И еще не так.

– Достаточно подумать… – прошептала Вера.

– Подумать, пожелать, спланировать.

– Всемогущество…

Кто сказал это? Фил думал, что он. А может, Вера? Или слово произнеслось само – возникло из воздуха, из самопроизвольных его колебаний, которые ведь тоже можно возбудить мыслью, желанием?

– Если уничтожить жесткий диск… – сказал Эдик.

– А заодно и наши с вами головы, – усмехнулся Кронин.

– Вы же сами все рассказали Гущину, – с укором произнес Фил.

«Мир изменился только для нас? Или для каждого, живущего в этом трехмерии? Если для каждого, то ничего уже не сделаешь, и все плохо, все просто ужасно, нам нужно было придумать, как бороться с террором, а мы создали такое, что теперь от мирового порядка останется хаос, потому что никто не готов жить в мире, где дозволено все.

А если все изменилось только для нас, сидящих в этой комнате, то… Нам нужно здесь и остаться. Навсегда. Это не так страшно, наверное. Я же был в мире и понял лишь малую его часть. Ничто – по сути. Не так страшно. А здесь это называется – умереть».

– Без нас, – произнес Кронин, – они не разберутся в законах полного мира.

– Там хорошие аналитики, – заметил Эдик.

– Плохие, – возразил Кронин. – Они не знают висталогии.

– Проблема? – пожал плечами Эдик. – Выучат.

– Помните, – сказал Фил, – пару лет назад хотели запретить клонирование? Разве это помогло?

– Мне страшно, – поежилась Вера, – я не хочу…

– Или вместе, или никак, – сказал Эдик. – Верно?

– Вместе, – пробормотал Фил. – Вместе. Нас было шестеро…

Дверь из гостиной отворилась, и в кухню вошла Лиза. Она была в синем платье, в том, что так нравилось Филу, и волосы распущены так, как ему нравилось. Лиза улыбалась и смотрела Филу в глаза, а он обнимал Веру за плечи, и ему совсем не было стыдно.

– Господи, – прошептала Вера, острые ее ногти впились Филу в ладонь.

Кронин шумно вздохнул, Эдик медленно поднялся.

– Фил, – сказал он, – не нужно. Убери ЭТО.

Лиза повернулась и вышла – в стену, потому что у Фила не было сил направлять ее движение.

– Зачем ты так? – бросила Вера.

– Я не хотел, – пробормотал Фил. – Я даже не думал. Оно само…

– Вот именно, – сказал Кронин. – Теперь вы понимаете, что нас ждет?

В дверь позвонили – один раз коротко и сразу дважды – долгими звонками.

– Это Гущин, – произнес Николай Евгеньевич.

– Нужно уходить, – сказал Эдик. – Верно? Нельзя нам с ним.

– В дверь? – усмехнулся Фил.

– А мы… – Кронин посмотрел на Эдика беспомощным взглядом. Он принял решение, но не хотел быть один. – Мы сможем потом вернуться?

Эдик промолчал.

Гущин долго звонил и колотил в дверь, из соседних квартир высыпали жильцы и давали ненужные советы. Все беспокоились о том, что могло случиться с инвалидом, жившим в восьмой квартире.

Гущин не хотел поднимать шума, но войти было необходимо. Похоже, что Сокольский ушел, Николай Евгеньевич остался один, и с ним мог случиться приступ. Пришлось спуститься в домоуправление, предъявить документы, и тогда все решилось быстро – плотник взломал замок, и Гущин вошел, ощущая в груди странный холод.

В прихожей было темно, Гущин пошарил рукой по стене, не нашел выключателя на привычном месте и бросил столпившимся в двери соседям:

– Отойдите, вы мне свет закрываете.

На пол лег длинный бледный прямоугольник, высветливший старый искрошившийся линолеум и загораживавший проход опрокинутый ящик, из которого высыпались и лежали горкой несколько пар обуви. От горки почему-то пахло прелой резиной и еще чем-то, что Гущин не мог определить, но запах был смутно знакомым, давним и вызывал неприятные ассоциации, столь же смутные и, скорее, подсознательные.

Ощущая в груди стеснение, мешавшее не столько двигаться, сколько правильно воспринимать окружающее, Гущин заставил себя перешагнуть через ящик, и следующий шаг он сделал в полной темноте, нащупывая руками дверь в гостиную. Соседи, стоявшие на лестничной клетке, громко перешептывались, и чей-то голос спросил отрывисто:

– Может, принести фонарик?

– Нет, – отрезал Гущин, хотя хотел сказать и даже не сказать, а крикнуть: «Да! Да! Помогите!»

Он шарил по гладкой и почему-то казавшейся на ощупь металлической стене и не находил двери на том месте, где она была всегда. Да что всегда, он ведь ушел из этой квартиры пару часов назад и вернулся не столько потому, что обещал, сколько из-за неожиданно возникшего желания быть здесь, чтобы не пропустить важное, нет, не важное даже, а жизненно необходимое, без чего он потом не сможет ни объяснить происходящее, ни смотреть в глаза коллегам.

– Черт, – пробормотал он и стукнул кулаком по стене, отозвавшейся гулким звуком. Судя по звуку, толщина стены была не меньше метра, а то и больше.

– Кто там говорил про фонарик? – крикнул Гущин, и несколько секунд спустя вспыхнул яркий луч. Стена, освещенная белым пучком света, действительно оказалась металлической – будто дюралевое самолетное крыло запечатало вход из прихожей в гостиную.

– Ни фига себе… – зачарованно произнес мужской голос.

– Пропустите, – сказал Гущин и, оттолкнув человека с фонариком, вышел на лестничную площадку. Не став дожидаться лифта, сбежал вниз.

На улице он секунду размышлял, окна квартиры Кронина выходили в переулок. Значит – налево.

Гущин свернул за угол и остановился, задрав голову. Все было так, как он и ожидал, не имея к тому никаких оснований, кроме интуитивного предчувствия. Сплошная стена. Вот окна угловой квартиры – это соседний подъезд. Вот окна следующей квартиры – справа от Кронинской. А между ними несколько метров глухой кирпичной кладки, не новой, а скорее наоборот – старинной, начавшей осыпаться, с потеками и выщербинами.

– Не понял! – воскликнул за спиной Гущина все тот же голос – видимо, мужчина с фонариком последовал за ним. – А окна? Окна-то где? Замуровал, что ли?

Гущин отошел в сторону от начавшей собираться толпы (никто не понимал, что происходит, но уже пустили слух о засевших в квартире грабителях, замуровавших себя, чтобы не сдаться властям) и позвонил по мобильнику в оперативную часть. Там его долго не хотели понимать, а потом все-таки согласились прислать бригаду.

Гущин смотрел на грязный прямоугольник, за которым скрывалось нечто, возможно, угрожавшее существованию не только этого дома, не только этого города, но, возможно, всего этого мира. Как сказал Кронин во время их последнего разговора: «С террором-то мы справимся, не проблема. Справимся ли с собой – вот вопрос».

Зазвонил мобильник, который Гущин продолжал сжимать в руке, и он поднес аппарат к уху, ожидая услышать грубый низкий голос майора Зеленцова, дежурившего сегодня в управлении.

– Это Гущин, да? – произнес нервный женский голос, в котором звучали слезы. – Максим Борисович?

– Да, – отозвался Гущин, недоумевая, голос был незнакомым, ему еще никогда не звонила на мобильник женщина, кроме жены, конечно, но Лена не стала бы сообщать кому бы то ни было его номер. – Да, это Гущин, кто говорит?

– Рая, – сглотнув слезы, сказала женщина. – Извините… Раиса Грунская, жена Филиппа… Бывшая. Мы разошлись.

– Да, Раиса… м-м… – протянул Гущин, вспоминая. Только бывшей жены Сокольского ему сейчас недоставало! Откуда, черт возьми, она узнала номер?

– Мне только что звонил Фил, – Раин голос неожиданно обрел силу и загремел так, что Гущину пришлось отодвинуть аппарат от уха. – Он сказал, что уходит. Потому что иначе нельзя. И чтобы я сообщила вам. Я не поняла, почему он не сам… И что значит – «уходим». Куда? Поймите, мы с ним в разводе, но у нас сын… Я не могу без Филиппа, понимаете? Просто не могу. Максим – сложный ребенок…

– Да погодите вы! – взмолился Гущин не в силах ни прервать этот словесный поток, ни выловить из него хоть крупицу смысла. – Когда вы говорили с Филиппом Викторовичем?

– Только что! Три минуты назад! Он никогда не звонил в такое время, у нас ночь, четвертый час…

– Что он сказал? Вы можете повторить точно? Слово в слово?

– Слово в слово? Но я же говорю… Он сказал, что они уходят, потому что…

– Они? Вы уверены, что он сказал «мы уходим», а не «я ухожу»?

– Ну… да. Кажется. Нет, точно. Да. Мы уходим.

– Дальше!

– Дальше – что? А… «Мы уходим, – сказал он, – потому что иначе нельзя. Позвони Гущину Максиму Борисовичу…» Да, кажется, Борисовичу. И номер… Господи, он же не назвал номера, откуда я…

Голос прервался, женщина о чем-то лихорадочно размышляла.

– Что он сказал еще? О ком? Называл другие имена? – торопил Гущин. – Кронин, например? Корзун? Вера?

– Женщина? У него есть женщина? Нет, я понимаю…

– Раиса… м-м… Что еще он сказал?

– Больше ничего. И он не назвал номера. Я сама вспомнила – но ведь я его не знала раньше, честное слово! Да… Слышимость стала совсем плохой, Фил сказал что-то про закон… Какой закон? Он что-то сделал и должен скрываться? Скажите мне, наконец, я должна знать, я ведь его жена, у нас ребенок…

Гущин отключил связь и сунул мобильник в карман. Издалека уже доносились звуки сирены. Это мчались ребята из опергруппы, даже отдаленно не представлявшие, чем им придется заниматься.

А он представляет? Нет, он не представляет тоже. И лучше всего было бы не трогать здесь ничего. Оставить как есть. Замуровать, как в чернобыльском саркофаге. Забыть. И файлы все стереть.

Не получится. Теперь уже не остановить. В каком мире мы будем жить завтра? И – будем ли?

Вой сирены тупой пилой пилил звуковой нерв. Гущин закрыл уши руками и стал ждать, когда сирена смолкнет.

Кир БУЛЫЧЕВ

ХРОНОСПАЙ

Максим Максимович, внук Корнелия Удалова, школьник десяти лет отроду, был недоволен содержанием учебника истории. Об этом он сообщил профессору Минцу.

– Дедушка Лева, – сказал он. – У меня масса сомнений. А у Валентины Семеновны – их нет.

– Объясни, друг, – попросил профессор Минц, гениальный ученый давно уже проживающий в достойном уединении городка Великий Гусляр.

– Я ее спрашиваю, а правда Иван Сусанин завел в лес целый польский полк интервентов? Она говорит – нет сомнений. А я думаю, чего ж это поляки по собственным следам обратно не вернулись? Тайна? Историческая загадка?

– А в самом деле… – произнес Лев Христофорович. – Что им помешало?

– Ничего!

– Может, вечер наступил? – сказал Минц. – В темноте они и погибли.

– Хорошо, – сказал юный скептик. – Но сомнения остаются?

– Остаются.

– Другой пример, – сообщил Максимка. – Татаро-монгольские захватчики завоевали всю Русь. А Новгород не завоевали! Тоже в лесу заблудились?

– Ну, тому много причин, – сказал неуверенно Лев Христофорович.

– Вечер наступил? – Глаз у школьника был хитрый и даже насмешливый. И ясно – детям порой надоедает, что взрослые имеют право их учить, хотя сами учились паршиво. Каждый взрослый дурак выпячивает пузо и начинает вещать, как телевизор.

– И много у тебя сомнений? – спросил Минц. Он был поумнее многих взрослых, иначе Максимка и не стал бы с ним советоваться.

– Миллион, – сказал Максимка. – И не знаю, что делать.

– Что же у тебя намечается в четверти по истории? – догадался спросить Лев Христофорович.

– Не исключено, что натяну на трешку, – ответил Максимка. – Но я ни в чем не виноват. Я даже книги исторические читаю. И если бы не было у меня сомнений, мог бы рассчитывать на четыре с плюсом.

– И чего ты от меня хочешь?

– Говорят, что вы большой ученый.

– Я с этим не спорю.

– Вам даже Нобелевскую премию обещали.

– Но, к сожалению, не решили, по какому разряду мне ее дать. Физики, химики и биологи передрались за право выдвинуть меня на этот приз.

Лев Христофорович не лукавил. И в самом деле, слухи о таких спорах и разногласиях до него докатывались.

– Так помогите. А то мне роликов не видать как своих ушей. Даже трояков в четверти предки не дозволяют. Издевательство над честным человеком.

– А как я тебе помогу?

– Сделайте приборчик, чтобы можно было заглянуть в прошлое. Одним глазком. И посмотреть, как все это случилось на самом деле. А в случае необходимости ткнуть носом в правду истории нашу Валентину.

– Во-первых, тыкать носом любимую учительницу – грех, – сказал Минц. – Во-вторых, машина времени в принципе невозможна. И если тебе скажут, что ее уже изобрели, можешь плюнуть в рожу тому человеку.

Тогда будущий историк топнул ножкой и сильно осерчал на профессора Минца, потому что решил, что старик притворяется. Нельзя придумать? А ты постарайся. Так он и сказал профессору:

– Не можете придумать… запрещено, а вы через запрещено!

Минц только усмехнулся, но сам крепко задумался.

Если Лев Христофорович крепко задумывался, то миру лучше всего замереть в ужасе или в предвкушении близкого счастья.

Каких только гениальных открытий или роковых изобретений не рождалось в такие моменты в гениальной голове профессора. И если природа ставит на пути Минца препоны в виде физических запретов, он просто сметает эти запреты.

Разумеется, мы с вами знаем, что путешествие во времени невозможно. И за редкими исключениями оно не происходит. Профессор это знает куда лучше нас с вами. Поэтому он ищет и находит обходный маневр. Нельзя путешествовать – значит, можно подглядывать.

Нельзя подглядывать, можно принюхиваться, нельзя нюхать, можно слушать… и так далее.

Не будем углубляться в теорию и практику темпоральных перемещений, просто представьте себе небольшой спутник Земли, который кружится с невероятной скоростью в направлении, противоположном вращению нашей планеты. Через какое-то время он исчезнет с экранов слежения, потому что вкрутится в прошлое. Прибавим скорость – спутник вообще исчезнет.

Должен вам сказать, что профессор Минц в работе над хроноспаем погубил шесть ценнейших спутников и разорил трех или четырех своих спонсоров. Но это не страшно, у него всегда найдутся новые спонсоры, которые отлично понимают, что любое изобретение Льва Христофоровича при определенной смекалке можно поставить на службу своему кошельку и общему прогрессу. Помните, как Минц изобрел краску для стен и потолка, которая ничем не отличается от обычной краски, но ее высохшая поверхность настолько скользкая, что комары не могут удержаться на стене, устают летать и покидают помещение?

Спонсор Пилигримов наладил выпуск этой краски в промышленных масштабах. Ею теперь покрывают высокие заборы кирпичных коттеджей. А в Москве уже красят деревянные поля искусственных катков. И наживают бешеные деньги.

Шесть спутников погубил профессор, но на седьмом спутнике дело пошло.

Минц смог заглянуть в недалекое прошлое.

И сильно задумался. Вновь.

Ему бы испугаться, предусмотреть возможности своего изобретения. А он вел себя как любопытный мальчишка. Он встал утром и подумал – что важнее: убедиться в истинности прошлого или заглядывать в будущее? Ведь наша жизнь определяется ключевыми моментами вчерашнего дня. Мы верим или не верим в их истинность, и это – наша жизнь. Будущего не может быть без истинного или ложного прошлого.

Ну ладно, с Иваном Сусаниным все ясно – независимо от результатов его подвига, поляки все равно потерпят поражение, и прах Лжедмитрия будет развеян из пушки. Но что касается других, может, не столь широко известных событий, то их истинность по крайней мере попортит кому-то кровь. Например… например, скажите, кто поджег берлинский рейхстаг в 1933 году, что позволило Гитлеру обвинить в поджоге коммунистов и захватить власть с последующими грустными результатами?

Конечно, изображение с микроспутника не идеально и многое приходится домысливать, но давайте заглянем в ту самую ночь 27 февраля. В центр Берлина. Кто там крадется к рейхстагу с канистрой бензина? Неужели сам Геринг? Ну, теперь защитникам фашизма не отвертеться!

Радость Минца по поводу возможностей его открытия росла с каждой минутой.

Что нам неизвестно, но требуется узнать?

Посмотрим, своей ли смертью умер Александр Македонский? А Юлий Цезарь?

Нет, куда интересней узнать, укусила ли Клеопатра себя за руку ядовитой змеей или это легенда?

Значит, отправляемся в древний Египет. Но дайте мне дату! Не дают даты. А что нам подскажет энциклопедия? Господи, в ней по крайней мере семь разных Клеопатр! И нужная нам, седьмая, уродливее всех. Это надо же быть такой некрасивой красавицей!

Минц разочаровался в Клеопатре по прозвищу Филопатра и увлекся Клеопатрой Tea – его поразил на снимке чувственный и капризный рот царицы Египта. Затем ему захотелось узнать побольше о хорошенькой Клеопатре Первой, которая, как стало известно, приходилась женой Птолемею V.

Так и день прошел.

Минц немало узнал о нравах в Египте и Сирии на рубеже нашей эры, но ничуть не продвинулся в своих исторических открытиях.

На следующее утро Минца посетила Лика Пилигримо-ва, предыдущая жена спонсора. Она нуждалась в деньгах, потому что после развода Пилигримов перестал ей платить алименты и даже раза два посылал к ней киллеров. Но нужно знать Лику, чтобы понять: эти киллеры кончили свои дни в канавах, а сам Пилигримов, собрав что успел из своих миллионов, рванул на Капри.

– Привет, дедушка, – воскликнула Лика. Она вошла в кабинет великого ученого и повела плечами мастера спорта по плаванию брассом. Потом сбросила туфли с ног женщины-штангистки и прижала Минца руками акробатки к груди кормящей неандерталки. Притом следует признать, что Лика не лишена скромной женской прелести, недаром она ведет прогноз погоды на местном телевидении.

– Чего изобрел, Лева? – спросила Лика, отпустив Минца на волю и закуривая сигару. – Мне бабки нужны до полного капута. Дай нажить миллион.

– Нет, – сказал Минц, гладя коленку своей любимой Лики. – Мое новое изобретение некоммерческое. Оно должно помочь школьникам одолеть историю.

– Поведай, не стесняйся! – взмолилась Лика. – А вдруг я чего смогу из него высосать?

– На этом экранчике, – сказал Минц, – ты можешь увидеть то, что наблюдает в данный момент мой хроноспай.

– Это еще что за чувак?

– Хроно означает на древнегреческом – время. Хронос. А спай – по-английски шпион. То есть все вместе – временной шпион.

– Ага. И на разных языках, чтобы никто не догадался. И кончай меня щипать, старый греховодник!

– Я не щипал, я гладил, – поправил женщину Минц.

– И что же ты смотришь ради несчастных школьников?

– Я могу проверить любой момент прошлого, – пояснил Минц. – Стоит только настроить хроноспай на нужный объект, и мы все увидим. А знаешь, Лика, порой это даже важнее, чем заглядывать в будущее.

– Ну не скажи. В прошлом я уже все купила и всем отдалась. А в будущем меня ждет прынц в волшебном замке. Две большие разницы.

– А я полагаю, – сказал Минц, – что некоторым людям хочется узнать прошлое, а другие заинтересованы в том, чтобы его утаить.

– Это какие же люди?

– Во-первых, историки… – сказал Минц.

И тут его посетила великолепная мысль.

– А во-вторых, следователи и сыщики! И не надо будет теперь разгадывать преступления. Достаточно взглянуть на преступление с птичьего полета – и дело сделано. Можешь передавать в суд.

– Что-то ты глупое несешь, – произнесла Лика. – Кто тебе поверит?

– А верить и не надо. Пленка с этого экрана будет признана судебной уликой. В конце концов всегда можно повторить подсматривание прямо в зале суда.

– Ловко, – сказала Лика, – Может, это поважнее, чем детские уроки истории.

– А представь себе, – все более распалялся Лев Христофорович, – что теперь будут упрощены поиски кладов! Допустим, зарыл Степан Разин сокровища персидской княжны под своим одноименным утесом. Мы с тобой заглядываем в тот момент прошлого и видим – ага, вот они, под тем лежачим камнем. И сокровища наши.

– Славно, – согласилась с Минцем Лика, – но не очень интересно.

Хоть Лика и была на редкость корыстной женщиной, но в ней жила и другая натура – а именно романтическая.

– Что же интереснее? – удивился Минц. – Что может быть интереснее подвигов капитана Кидда или сокровищ Александра Македонского?

– Жизнь, – ответила Лика. – Любовь.

Она шумно вздохнула. Поднявшийся вихрь смел со стола бумаги профессора.

– Конкретнее, – потребовал Минц.

– Можно и конкретнее. Хочу проверить, была ли на самом деле та персидская княжна и правда ли что дружки-гомосексуалисты из ближайшего окружения народного героя заставили его выбросить девушку за борт.

Минц почесал лысину.

– Главная проблема, с которой мы сталкиваемся, – сообщил он, – это определение места и времени, события. Для этого мною создана поисковая система. Был бы известен год и страна – остальное микроспутник сам вычислит. Год нам известен – о нем поведал парусный мастер голландец Ян Стрейсс, попавший в Астрахань именно в те дни и слышавший эту легенду из уст самого Степана Разина… так что набираем…