Текст книги "Искатель, 2002 №6"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Песах Амнуэль,Майкл Мэллори,Джеймс Ноубл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

– Оказывается, Генри Барстоу, второй человек в фирме, был убит на автостоянке рядом с их конторой.

– Я не ослышалась? Ты сказал «второй»?

– Там у них всего трое сотрудников, считая секретаршу.

Винни недоуменно покачала головой.

– Ты вложил деньги в компанию, в которой всего три человека, а теперь одного из них к тому же угробили?

– Но мы получили неплохую прибыль… – промямлил Тетчер. – Слушай, Чарльз Локнер создал компанию три года назад. Поначалу дела шли из рук вон плохо, но потом он взял на работу плюгавого хмыря по имени Генри Барстоу, и тот оказался биржевым гением. Сидел затворником в своем кабинете, составлял графики, прогнозы развития разных предприятий. Он был очень нескладным и застенчивым человеком и предпочитал оставаться в тени. Прием клиентов и представительство осуществлял Локнер. Менее чем через год доходы немногочисленных вкладчиков компании начали расти как на дрожжах. Вскоре фирма приобрела широкую известность, появились новые вкладчики, и Локнер нанял секретаршу, потому что сам уже не справлялся с работой.

– Странно, что крупные фонды не попытались переманить Барстоу к себе.

– Еще как пытались, – ответил Тетчер. – Только все вкладчики Локнера знали, что обязаны своим благополучием Барстоу, поэтому Локнер платил ему хороший оклад плюс комиссионные. И Барстоу был доволен. Теперь, после его гибели, Локнер решил свернуть дело и предложил вкладчикам помощь в продаже их долей.

– И ты принял его предложение, – проговорила Винни.

Тетчер кивнул.

– Локнер продал мои акции, а вырученные деньги положил на счет компании. Но я не успел их забрать из-за убийства. Полиция арестовала все фонды до окончания расследования, и мне пришлось обратиться туда, чтобы оформить запрос на свои деньги и получить их.

– Тебе повезло, – рассудила Винни, посмотрев на него поверх очков. – Локнер мог заграбастать все деньги и скрыться в неизвестном направлении.

– Не в пример тебе, я верю людям, – высокопарно ответил Тетчер.

– Полиция нашла орудие убийства? Кто-нибудь задержан?

– Пока нет, но подозреваемых хватает. Ты сама сказала, что среди вкладчиков были люди, связанные с преступным миром. Видимо, последние несколько недель сведения о биржевом рынке грешили неточностями, и кое-кто из темных личностей начал терять деньги.

– Гениальный ум Барстоу дал сбой?

– Да, причем именно сейчас, когда на бирже наблюдается оживление. Удивительное дело.

Винни на минуту задумалась, потом вновь взялась за спицы.

– Тут я не вижу причин для убийства. Кого-нибудь еще подозревают?

– Эдит Барстоу, жену убитого. Генри был застрахован на крупную сумму. Говорят, полмиллиона.

– Ага! Это уже что-то.

– Страховка – не единственный мотив. Месяц назад Генри завел любовницу. Эдит могла грохнуть его из ревности.

Винни удивленно посмотрела на Тетчера.

– Локнер разрешил мне воспользоваться кабинетом Барстоу для проверки счетов перед их закрытием. Туда вошла секретарша, Сюзанна Уилсон. Прикрыв за собой дверь, она шепотом попросила нас проверить, не могла ли Эдит быть убийцей мужа.

– Почему она подозревает Эдит?

– Сюзанна была любовницей Барстоу. За два дня до его убийства произошло нечто странное. Они вдвоем отправились в «Звездный бар» на Пятьдесят первой улице. Ты знаешь это место, там по стенам развешаны фотопортреты бродвейских актеров. Сев за столик, они заказали коктейли, и тут вдруг в бар вошла Эдит Барстоу. Сюзанна уверена, что Эдит их заметила, хотя и не подала виду. Она подошла к стойке и принялась наблюдать за ними с помощью зеркала позади бара.

– Но ведь там темновато, – сказала Винни, припоминая, как выглядит бар. – Может, у Сюзанны просто разыгралось воображение?

– Я задал ей тот же вопрос. Кажется, на стене висела подсвеченная картина, и Сюзанна уверена, что хорошо разглядела лица. Кроме того, Генри подавал жене какие-то странные знаки, так, чтобы Сюзанна не заметила.

– Что за знаки?

Тетчер поднял большой палец.

– Вот так, будто «голосовал» на шоссе. Сюзанне показалось, что он жестом просил Эдит уйти. Спустя несколько минут она в большом смущении покинула бар.

– И Сюзанна считает, что Эдит убила мужа из ревности?

– Да. Только Эдит не могла его убить. В тот день она обедала с Локнером в ресторане неподалеку. Эдит просила его помочь положить конец роману мужа. Там их и застали полицейские, пришедшие сообщить об убийстве Барстоу.

– Стало быть, у обоих есть алиби, – сказала Винни.

– Выходит, что так. Метрдотель и официанты говорят, что во время убийства оба сидели за столиком.

Винни задумалась.

– Эдит Барстоу когда-нибудь приходила к мужу на работу?

– Кажется, нет. В тот день она впервые встретилась с Локнером.

Винни покачала головой.

– Одно мне непонятно. Почему Сюзанна и Генри закрутили любовь месяц назад, хотя проработали вместе более двух лет.

– Очень просто. Сюзанну Уилсон наняли два месяца назад, когда Локнер уволил прежнюю секретаршу.

– А почему он ее уволил?

Тетчер пожал плечами.

– Очень странно, – задумчиво молвила Винни. – Девушка работает в компании два года, и вдруг Локнер ни с того ни с сего увольняет ее. Тебе удалось с ней поговорить?

– С мисс Карло? Нет. Никто не знает, где она. С Генри у нее всегда были натянутые отношения из-за ее привычки наводить порядок в его кабинете и раскладывать все бумаги по полочкам. Он вечно не мог найти нужную. А мисс Уилсон ничего подобного не делала, и это ему нравилось. Разумеется, не только это…

– Хм… Ты был в кабинете Барстоу. Опиши его.

– Кабинет как кабинет. Все вверх дном, графики и схемы на полу и на стульях. На столе – телефон, калькулятор, стакан с карандашами и фотография в стальной рамке.

– Чья фотография?

– Эдит Барстоу. С надписью: «С любовью. Эдит».

Винни была разочарована. Она умолкла и опять принялась орудовать спицами. Потом вдруг замерла.

– Кажется, я знаю, кто убийца. Позвони Локнеру и скажи: я знаю, почему он уволил прежнюю секретаршу. Попроси его завтра в полдень прийти к нам.

Тетчер подскочил в кресле.

– Локнер? Нет, он не мог убить Барстоу. Во-первых, у него алиби. Во-вторых, смерть Барстоу означает конец его процветания. Почему ты думаешь, что он придет?

– Потому что я знаю людей, – с улыбкой ответила Винни.

Локнер пришел во втором часу дня. Он нервничал, да еще и был не в духе.

– Что это за глупости вы говорите насчет моей прежней секретарши? – сердито спросил он Винни.

Но она ответила ему вопросом на вопрос:

– Где Генри Барстоу?

– Убит и похоронен.

– Откуда вы знаете? Вы не видели его больше двух месяцев.

– Что за вздор!

– Зачем вы выдавали другого человека за Генри Барстоу? – спросила Винни, невозмутимо продолжая вязать. – Боялись, как бы вкладчики не узнали, что Генри Барстоу, от которого зависело их благополучие, как ветром сдуло? А бандиты могли пронюхать, что с ним исчезли и их денежки?

– Барстоу никуда не убегал. Кого, по-вашему, похоронила его вдова?

– Занятный вопрос, – сказала Винни. – Отвечу так: явно не мужа.

Локнер побагровел и встал со стула.

– Может, стоит предложить полиции эксгумировать тело? – продолжала Винни. – Или вы сами расскажете, что произошло?

Локнер снова сел.

– Вы знаете это лучше меня, вот и рассказывайте.

– Хорошо, – согласилась Винни. – Генри Барстоу бесследно исчез около двух месяцев назад. Полагаю, с деньгами вкладчиков. Вам позвонила Эдит и сообщила, что муж бросил ее. Вы знали: бандиты не дадут вам житья, и решили что-нибудь предпринять. Вероятно, выход предложила Эдит. Она была уверена, что муж вернется, но надо было найти человека, способного какое-то время И1рать его роль. Она дала вам его документы и фотографии, чтобы это подставное лицо воспользовалось ими. План был верный: Барстоу никто никогда не видел, разве что секретарша, но ее вы немедленно уволили, заменив Сюзанной Уилсон. Но когда стало ясно, что Генри больше не появится, возникли новые сложности: пытаясь вернуть деньги вкладчикам, вы наделали новых долгов. Когда полиция сообщила вам в ресторане об убийстве Барстоу, и вы, и Эдит знали, что убит ваш наемный актер. Тут Эдит рассказала вам о страховке и предложила опознать убитого как Генри Барстоу, пообещав возместить украденную мужем сумму из страховых денег. Этими деньгами вы решили расплатиться с вкладчиками и закрыть компанию. Вы спасли свою жизнь: вкладчики не были в обиде, у Эдит осталось достаточно средств. Пострадала только страховая компания… Я правильно изложила дело?

– В общем и целом.

– А Генри Барстоу хоронили в закрытом гробу?

– Да. – Локнер тяжко вздохнул. – Эдит отвезла тело в другой штат.

– Я так и думала. Вы с Эдит не могли допустить, чтобы кто-нибудь из родственников вдруг появился на похоронах и сказал: «Это не Генри». Не сомневаюсь, что вы больше никогда не увидите Эдит.

– Я поражен, – сказал Локнер. – Вы догадались обо всем, хотя не располагали никакими фактами.

– Боюсь, что вас ждут большие неприятности. Сами того не ведая, вы стали соучастником убийства.

– Что? – Локнер подскочил на стуле.

– Нанять актера предложила Эдит, не так ли?

Он кивнул.

– Вероятно, она же подсказала кандидата, который согласится участвовать в афере.

– Да, истинная правда.

– Я так и думала. И она пригласила вас в ресторан тем вечером, когда произошло убийство.

– Да. Она сказала, что есть серьезный разговор. В ресторане она показала мне письмо от мужа, пришедшее из Бразилии утром. Он грозился покончить с собой. Справившись у бразильских властей, она узнала, что несколькими днями ранее человек, похожий на ее мужа, повесился в гостиничном номере.

– Конечно, в том-то все и дело. Самоубийство. В этом случае страховка не выплачивается. Вот как она поймала вас на крючок. А убийство актера – вроде бы счастливая случайность, которая могла помочь вам обоим. От вас требовалось лишь признать в убитом Генри Барстоу. Вкупе с опознанием трупа вдовой этого было вполне достаточно для страховой компании. Потом вы с Эдит выдумали предлог для встречи в ресторане, и любовная связь ее мужа была ни при чем: ведь Сюзанна встречалась не с Генри, а с актером.

– Войдите в мое положение… – взмолился Локнер. – Гангстеры…

– Я сочувствую вам, мистер Локнер. Вы стали пешкой в отвратительной игре, – тихо сказала Винни. – Вы думали, что в день убийства оказались в ресторане случайно? Нет, вы должны были обеспечить Эдит алиби. Кто более всех выигрывал от гибели обманщика? Неужели вы не понимаете, кто его убил?

Локнер схватился за голову.

– Неужели Генри Барстоу?

– Вот именно. Генри сейчас живет припеваючи со своей женой и сообщницей. И можете быть уверены, что они не в Бразилии.

– Ну, дорогая, – сказал Тетчер, когда прибывшая полиция увела Локнера, – вот ты и распутала еще одно сложное дело. Когда ты догадалась, что эту аферу придумали супруги Барстоу?

– Когда ты передал мне рассказ Сюзанны о сценке в баре. Предположим, что когда вошла Эдит, она была там с настоящим Генри Барстоу. Понятно, что муж и жена узнали друг друга. Совершенно необъяснимо то, что они не заговорили и не обменялись приветствиями. Нет, Сюзанна была там с актером, и Эдит знала об этом. Она не предполагала, что Сюзанна знает ее в лицо, поэтому сделала вид, будто просто заглянула в бар. Ей незачем было выступать в роли обманутой жены, привлекая внимание к себе и актеру.

– Ага! – воскликнул Тетчер. – Но Сюзанна видела ее на фотографии в кабинете Барстоу.

– Вот именно. Актер попытался знаком дать Эдит понять, что Сюзанна узнала ее и что надо уйти, но предварительно закатить бурную сцену. Но Эдит не смогла расшифровать его жестикуляцию и демонстративно вышла из бара.

– Теперь понятно, – сказал Тетчер. – Этот эпизод, внезапная утрата Барстоу деловой хватки, новая секретарша. Так ты и догадалась, что Генри Барстоу уже далеко.

– Да, но возникает еще один вопрос: почему Локнер не свернул дела сразу же после исчезновения Барстоу? А после убийства актера сделал это мгновенно. Ответ ясен: у него не было денег, чтобы расплатиться с вкладчиками, и он боялся возможного насилия. Бандит, который теряет много денег, опасен вдвойне.

– Хм, – молвил Тетчер. – Значит, деньги, которые я получил, украдены у страховой компании?

– Не смей! – вскричала Винни, хватаясь за цепочку.

– Их надо будет вернуть, – задумчиво продолжал Тетчер.

– Пожалуйста, не издевайся.

Он засмеялся.

– Успокойся, дорогая. Я уверен, что это наши законные деньги. Нет никакой надобности продавать цепочку, я просто пошутил.

Винни принялась распускать вязание.

– Что ты делаешь?

Она ухмыльнулась.

– Да вот, тоже решила пошутить. Свяжу тебе шарфик вместо свитера.

Перевел с английского А. Шаров

Павел АМНУЭЛЬ

В ПУЧИНУ ВОД

БРОСАЯ МЫСЛЬ

Раиса позвонила в половине седьмого – Фил уже не спал, но еще и не бодрствовал, переживал только что приключившийся сон, уплывавший из сознания, как таинственный бриг, окутанный сумраком утреннего тумана. Бывшая жена всегда звонила в такую рань – в ее Тмутаракани был обеденный перерыв, и ей почему-то казалось, что полдень наступил на всей планете. Фил давно перестал напоминать Рае, что сон – необходимая работа, которую нужно доводить до конца, и что существует такое понятие, как часовые пояса, и если у нее в Благовещенске середина дня, то в Москве только начало. Впрочем, в глубине души он был уверен в том, что Рая и сама это прекрасно понимала, но ей хотелось поднять Фила с постели, сорвать ему утренний распорядок, в общем, сделать хоть мелкую, но гадость – она-то лучше кого бы то ни было знала, что если утро для него начнется не так, как обычно, то он не сможет продуктивно работать и, значит, думать будет не о задачах по развитию фантазии, а о ней, своей бывшей, и о Максимке, по которому Фил действительно безумно скучал.

– Слушаю, – пробормотал он, – доброе утро.

– Утро! – с возмущением сказала Рая. – У людей уже обед скоро!

Хоть бы слово изменила в обычном своем приветствии…

– Что случилось? – спросил Фил.

– Ничего, я просто хотела посоветоваться. Максимка в последнее время стал капризный, сил нет, ну это естественно, без отца растет, а мать все время занята, так ты мне вот что скажи: как по-твоему, Максимке будет полезно, если отдать его в какой-нибудь кружок?

– Да, – твердо сказал Фил. – Непременно. Только не на танцы, это мы уже проходили.

Глупый разговор. Иногда ему казалось, что Раиса звонит вовсе не потому, что не может сама справиться с прихотями Максима, их дорогого сыночка, которому в день, когда они расстались, исполнилось два года. Нет, бывшей супруге почему-то было необходимо для поддержания морального тонуса общаться с Филиппом хотя бы два раза в неделю. Может, хотела, наконец, услышать в его голосе сожаление о том, что он так легко согласился на развод?

– Нет, конечно, не танцы, – сказала Рая. – Но вот рисование…

Минут десять они обсуждали достоинства и недостатки детского образования, а потом кто-то Раису позвал, и она, быстро попрощавшись, бросила трубку.

– Господи! – воскликнул Филипп, обращаясь к марсианскому пейзажу, висевшему в рамке на стене. – Почему я все время забываю выключать телефон на ночь?

И в это время аппарат зазвонил опять. «Не возьму, – подумал Фил, – обо всем мы уже поговорили, хватит». Но рука сама подняла трубку, и он сказал раздраженно:

– Послушай, ты же знаешь, что по утрам я работаю. Неужели тебе доставляет удовольствие выбивать меня из колеи?

– Ох… – тихо простонал в трубке низкий женский голос. – Простите… Я не хотела… Это Филипп, да? Филипп?

– Да, – сказал он сердито, – это Филипп…

– Филипп, Лизочка умерла.

– Что? – Филу показалось, что он не расслышал. Может, она сказала «Риточка»?

– Лизочка умерла, – повторила Дина Игоревна. – Теперь он узнал голос, это была Лизина мама, щуплая женщина, похожая на тростник; низкий голос совершенно не вязался с ее немощным на вид телом, а слова, которые она только что произнесла, не имели никакого смысла. Что она хотела сказать на самом деле?

То, что сказала. Филипп проснулся окончательно и только после этого поверил.

– Когда?

– Ночью… Вечером… Вчера.

– Но мы же вчера были… Я проводил Лизу домой… Что случилось?

– Врачи говорят – инфаркт.

– Чушь! – вырвалось у Фила. Странный это был разговор, а может, обычный – кто-то уже смирился со смертью любимого человека, а кто-то еще не впустил в сознание и отгораживается барьером, будто отвергающим словом можно изменить случившееся.

– Простите, Дина Игоревна, – сказал он. – Я сейчас приду. Через минуту.

Лиза жила в трех кварталах – Филипп в четырнадцатой башне, она в восьмой, с магазином готовой одежды на первом этаже. Можно было проехать на троллейбусе две остановки, но Филу это даже в голову не пришло – очнулся он от временного отсутствия в этом мире, когда нажимал в лифте на кнопку пятого этажа.

Дверь в Лизину квартиру была распахнута настежь, в прихожей толпились какие-то люди; в большой комнате, где Фил с Лизой и ее родителями еще вчера пили чай с кизиловым вареньем, чинно сидели на стульях и диване соседи; Дина Игоревна и Олег Александрович, Лизин отец, стояли у окна, взявшись за руки, смотрели друг на друга и, похоже, находились сейчас не здесь, а в другом мире, где их дочь была живой. Чья-то рука легла ему на плечо, Фил обернулся и увидел Вадима Борисовича Гущина.

– Вам тоже позвонили? – пробормотал он, не найдя что сказать.

На глупые вопросы Вадим Борисович не отвечал никогда. Он привычно провел правой ладонью по лысине и сказал тихо:

– Пройдемте на кухню, я вам объясню…

На кухне никого не было, только свистел на плите большой пузатый чайник; вчера из него Дина Игоревна разливала чай, а Фил с Лизой сидели на диване и тихо обсуждали проблему защиты от мирового терроризма. Они продолжали говорить об этом и потом, когда, выпив чаю с вареньем, отправились якобы в кино, а на самом деле бродили по бульварам и дошли аж до Самотеки, откуда потом добирались домой на метро и троллейбусе, и Лиза спросила, когда они прощались у подъезда:

– А какой фильм мы смотрели? Мама обязательно поинтересуется.

– Почему не сказать, что мы просто гуляли? – возмутился Фил.

– Потому что маме не нравится, когда мы вечерами бродим по городу, ты же знаешь. Она беспокоится.

Это действительно было так. Дина Игоревна выходила из дома только в дневные часы – в ближайший магазин или в сад, где сидели ее подруги-пенсионерки. По вечерам (она была почему-то в этом уверена) улицы отдавались на откуп бандитам из солнцевской или кунцевской группировок – так однажды сказали по телевизору, и следовательно, так было на самом деле. В кино – пожалуйста. В кино много порядочных людей, это недалеко от дома, там хотя бы милиция рядом…

Гущин закрыл дверь в коридорчик, выключил газ под чайником и заговорил тихим монотонным голосом, который почему-то сразу привел Филиппа в чувство:

– В половине одиннадцатого вечера Елизавета Олеговна пожаловалась матери на резкую боль в груди. Отец в это время уже лег спать, его будить не стали, мать дала дочери валидол. Однако боль не прекратилась, и буквально минуту спустя Елизавета Олеговна потеряла сознание. Тогда мать разбудила отца и вызвала «Скорую». Машина прибыла через двадцать три минуты, и врач констатировал смерть. Предварительный диагноз – острая сердечная недостаточность.

– Дина Игоревна сказала – инфаркт, – пробормотал Филипп.

– Я узнал о трагедии в час ночи, – продолжал Гущин, не обращая внимания на замечание Фила. – Мне позвонили из больницы, вы же знаете, что…

Об этом он мог и не напоминать. У каждого из членов группы была всегда при себе магнитная карточка с указанием имени, отчества, фамилии, даты рождения, домашнего адреса и, самое главное, – с номером телефона, по которому обязательно нужно было позвонить, если с обладателем карточки произойдет несчастный случай или иное происшествие, лишившее указанного обладателя возможности самому сделать нужный звонок.

– Я прибыл на место в два десять – раньше просто не успевал. К сожалению, ничем помочь уже было нельзя, а то я бы поднял лучшие силы…

– Мы были с Лизой весь вечер, – сказал Фил. – Она чувствовала себя прекрасно.

– Вы ходили в кино?

– Кино?.. Это вам Дина Игоревна сказала? Нет, мы гуляли. Обсуждали кое-какие идеи. В десять Лиза пошла домой, а я… Я тоже, только не сразу. Когда, вы говорите, она?..

– В двадцать два тридцать…

– Я сидел на скамейке перед подъездом, – сказал Фил.

– Здесь, внизу?

– Нет, у своего дома. Я ничего не знал, а она… Если бы мы были вместе еще полчаса…

– Вряд ли это что-нибудь изменило бы, – вздохнул Гущин. – Окончательное заключение патологоанатома еще не готово, но предварительно мне сказали, что смерть Елизаветы Олеговны вызвана естественной причиной.

– Никто Лизу не отравил, вы это хотите сказать? – Филипп упорно не смотрел на Гущина, он не хотел видеть этого человека.

– Никто Елизавету Олеговну не отравил, – повторил Гущин. – Это однозначно. Я хочу сказать, что изменений в режиме работы группы не ожидается. Подумайте сами, кого можно найти на замену. Вы-то лучше знаете свой контингент…

Неужели он полагал, что именно это сейчас беспокоило Фила больше всего?

А что он должен был понимать? Он знал о том, как изменились в последнее время их с Лизой отношения? Гущин не мог знать об этом, потому что даже Лиза не знала – догадывалась, наверно, женщины легко об этом догадываются, но не подают вида, пока мужчина не решится на что-то определенное, а Фил не решался, он так и не решился, и теперь это не имело никакого значения. Ни для Гущина, ни для самого Филиппа, ни для остальных. Единственное, что важно: группа должна работать в обычном режиме.

– Вадим Борисович, – сказал Фил, – я хочу поговорить с врачом, который… ну, с этим…

Он не мог заставить себя произнести вслух профессию.

– С патологоанатомом? – понял Гущин и странно замолчал.

Филиппу ничего не оставалось, как поднять наконец взгляд и посмотреть этому человеку в лицо. Гущин смотрел изучающе, во взгляде его не было печали, приличествующей случаю, – спокойный взгляд, будто разговор шел не о Лизе и не о смерти, а о новом компьютере, затребованном Общественной лабораторией передовых направлений науки. Лабораторией, ни для кого на самом деле не существовавшей.

– Я закурю, можно? – проговорил Гущин и вытащил из кармана пачку «Мальборо». – Ради Бога, говорите с кем угодно, если это поможет вам справиться… Лев Бенционович его зовут. Канович. Могу дать телефон, сошлитесь на меня, он ответит на ваши вопросы. Если вы знаете, о чем спрашивать.

Фил не знал, о чем спрашивать патологоанатома, изучавшего тело женщины, с которой он собирался быть вместе всю оставшуюся жизнь. Возможно, хотел спросить, нашел ли врач у Лизы душу.

– Спасибо, – сказал Фил.

С лысым мужчиной, которого Филипп прежде не видел и который представился дядей Сережей, они съездили в похоронное бюро и договорились обо всем – точнее, договаривался Лизин родственник, большой, судя по всему, дока по части похоронных приготовлений, а Фил присутствовал, хотя на самом деле находился в другом месте и вообще не сегодня.

К вечеру Фил обнаружил себя сидящим у кухонного стола в своей квартире – он решительно не помнил, когда вернулся домой, голова гудела, как морская раковина, в которой гулял злой, наполненный острыми песчинками, ветер с дальних островов, а в комнате, которую Филипп еще при Рае сделал своим кабинетом, надрывно и безостановочно звонил телефон. Насчитав двадцать три звонка, он заставил себя пойти и поднять трубку.

– Вы вернулись, Филипп Викторович? – Фил не сразу узнал голос Кронина, звучавший глухо и издалека. – Вы были у Елиза… У Дины Игоревны и Олега Александровича?

– Да, – сказал он устало. – Откуда вы узнали, Николай Евгеньевич?

– Звонил Вадим Борисович, сообщил эту ужасную новость и просил перезвонить всем, кроме вас, потому что вы, по его словам, уже знаете и делаете все возможное, чтобы облегчить родителям Елизаветы Олеговны хлопоты, связанные с организацией похорон.

Кронин в своем репертуаре – длинные и правильные, будто заранее продуманные и записанные на бумаге фразы. Но как же он, должно быть, беспокоился, если в первые мгновения разговора не мог связно произнести два предложения?

– Когда похороны? – спросил Кронин.

– Послезавтра. В три часа.

– Это, конечно, большая трагедия для всех нас, но нужно сделать все возможное, чтобы случившееся не отразилось на работе.

– Конечно…

– Я предлагаю собраться у меня на следующий день после похорон – следовательно, в четверг, в обычное время, то есть в девятнадцать часов, – и обсудить сложившуюся чрезвычайную ситуацию, если, конечно, вы будете в состоянии приехать, поскольку только ваше, Филипп Викторович, участие в похоронах Елизаветы Олеговны допустимо нашими правилами.

Будто существовали какие-то правила, связанные с похоронами кого-нибудь из шестерки… Фил слушал Кронина с нараставшим раздражением, хотя и понимал прекрасно, что канцелярские обороты речи ровно ничего не говорили на самом деле об истинном душевном состоянии добрейшего и мудрого Николая Евгеньевича. Каждый справляется со своей бедой так, как способен, – у Кронина был свой способ и, возможно, для него лично единственно возможный. Три года назад, когда погиб Гарик и умерла Клара, Николай Евгеньевич вывел себя из состояния душевного ступора, заставив складывать и произносить длинные и занудные тексты, отвлекавшие его от мыслей о самоубийстве. С тех пор это стало его второй натурой. То ли он просто привык к созданному им самим стилю общения, то ли до сих пор вынужден был прибегать к нему, потому что так и не обрел ни покоя, ни уверенности в том, что стоит жить на этом свете. Из чего следовало, кстати, что любимая им висталогия никогда не была для Кронина чем-то большим, нежели увлекательной, но, по сути, не принципиально важной для жизни работой.

– Да, – сказал Фил. – Я согласен с вами.

– Филипп Викторович. – Голос Кронина дрогнул. – Я вот что хотел сказать… Как бы ни сложились жизненные обстоятельства, нужно не терять собственного мироощущения, которое легко сломать, но практически невозможно воссоздать заново, потому что перерождаешься уже другим человеком, а это ведет к последствиям, во-первых, непредсказуемым, а во-вторых, нежелательным для тех людей, которые вас окружают и которые не повинны в изменении ваших обстоятельств. Вы меня понимаете?

– Да, – повторил Фил. – Конечно. Я в порядке, Николай Евгеньевич. Не беспокойтесь.

Часы показывали двадцать семнадцать. Время не позднее, но Филипп не знал, какой телефон дал ему Гущин – рабочий или домашний. Впрочем, эта деталь его не интересовала. Два прошедших дня оказались самыми мучительными в жизни Фила: почти все время он проводил с Лизиными родителями и возвращался домой в полном отупении – почему-то лишь сегодня, в вечер перед похоронами, он вспомнил о собственной просьбе и отыскал в кармане пиджака помятый листок с номером телефона, записанным четким почерком Гущина.

– Канович слушает, – протяжно объявил оперный бас, будто не на телефонный звонок отвечал, а распевался перед исполнением партии Мефистофеля.

– Лев Бенционович, здравствуйте, извините, что так поздно…

– Двадцать часов девятнадцать минут – это поздно, по вашему мнению? – удивленно пропел Мефистофель.

– Ну… – смешался Филипп. – Моя фамилия Сокольский, ваш телефон мне дал Вадим Борисович Гущин.

На мгновение промелькнула мысль, что не знает Канович никакого Гущина, пропоет сейчас прощальную-походную и не станет разговаривать.

– Сокольский, как же, я ждал вашего звонка, – заявил Канович, перейдя с кантилены на речитатив. – Вадим Борисович просил меня оказать вам всяческое содействие и ответить на вопросы. Вас интересуют обстоятельства кончины Елизаветы Олеговны Мартыновой?

– Да.

– Неудобно говорить об этом по телефону. Подъезжайте, так будет лучше.

– Куда?

– Как куда? – удивился Канович. – Сюда, конечно. Вы не знаете, куда звоните?

– Я не…

– Восьмой корпус Третьей градской больницы. Жду в течение часа.

Филу понадобилось сорок две минуты.

Врач оказался похож на известного баскетболиста Сабониса. Впрочем, Филиппа настолько поразил рост Кановича, что подсознание дорисовало и другие общие черты, которых на самом деле не было – вряд ли он сумел бы узнать Сабониса среди его коллег по баскетбольной площадке.

– Сюда, пожалуйста, – пригласил Канович в кабинет, более похожий на приемную государственного чиновника.

– Вы, – спросил он, – видимо, родственник Мартыновой?

Филипп неопределенно пожал плечами и задал заготовленный вопрос:

– Неужели в двадцать семь лет человек может погибнуть от инфаркта?

– Медицине известны случаи, когда инфаркт сердца наступал и у более молодых людей, – пожал плечами патологоанатом. – В данном конкретном случае могу сказать, что болезнь протекала чрезвычайно нестандартно. Поражена не только передняя стенка сердца – собственно, место разрыва, – но и ткани грудины. Если говорить, не используя медицинскую терминологию… У вас ведь нет специального образования?

– Нет, – пробормотал Фил.

– Тогда я постараюсь… Обычно при инфарктах происходит разрыв одной из внутренних или внешних сердечных стенок, ткань при правильном лечении срастается, в некоторых случаях показано оперативное вмешательство. Но у Мартыновой, кроме разрыва сердечной стенки, произошло омертвление и разрыв еще нескольких кубических сантиметров тканей, расположенных между сердцем и кожей на левой груди. Очень необычно, очень! Я, конечно, иссек образцы и успел провести кое-какие лабораторные исследования. Предварительно могу сказать: речь идет о чрезвычайно быстром, я бы даже сказал, взрывном старении и гибели клеток. Синдром Вернера. Вы меня понимаете?

– Нет, – нахмурился Фил.

– Ну… вы правы в том, что инфаркты обычно поражают людей гораздо более старшего возраста. Организм изнашивается, структура тканей в теле старика отличается от структуры молодой ткани. Изучая сердце, легкие или даже просто мышечную ткань, можно – приблизительно, конечно, но достаточно уверенно – определить возраст человека. Так вот: если бы я не производил лично патологоанатомическое исследование тела Мартыновой, а имел дело только с образцами, взятыми для анализа, то вывод мой был бы однозначен: этому человеку исполнилось лет восемьдесят, не меньше.

– Лизе было двадцать семь…

– Конечно! Молодая женщина, но внутренняя структура нескольких кубических сантиметров ее тела, расположенных, как я уже вам сказал, между сердцем и грудиной, соответствует возрасту человека восьмидесяти лет.

– Старость…

– Именно. И область локализации этих, как вы выразились, старых клеток захватила переднюю стенку сердца, что и привело к неминуемому инфаркту.

– Не понимаю. Старые клетки? Почему?

– О, это очень интересный медицинский вопрос! Честно скажу, мне не встречались в литературе случаи, в точности соответствующие данному. Известны, конечно, прецеденты спонтанного старения тканей, но всегда это касается организма в целом и называется синдромом Вернера – по статистике один случай на четыре миллиона человек.