Текст книги "Ру. Эм"

Автор книги: Ким Тхюи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Потом Луи кормил малышку уже сам, в основном бульоном и сгущенным молоком из консервной банки, которую он притащил с рынка, потолкавшись между машинами и мотороллерами. Время от времени он разживался у торговца подержанными картонками новой коробкой, которая служила одновременно домом, спальней и кроватью. Однажды ему случилось стащить желто-фиолетовую погремушку у ребенка, мать которого отвлеклась на пару позолоченных туфелек, выставленных в витрине.

Свою малышку Луи носит на спине, привязав полоской ткани, – точно так же и другие дети из эфемерной семьи носили своих братишек и сестренок. Ночью он опускает верхний клапан коробки, чтобы в нее не забрались крысы, которым очень по вкусу пальчики маленьких ног. Он очень горд тем, что сам дал ей имя Хонг, в честь ее нежных щечек, которые остаются розовыми, несмотря на пыль. Разница в цвете их кожи привлекает внимание прохожих, но совсем не удивляет членов его клана, привыкших к невозможной данности, что семьи формируются по воле обстоятельств и чувств. Один усыновляет другого, ухватив за протянутую руку, чтобы вытащить из сточной канавы. Можно стать тетей, племянником, двоюродным, разделив глоток воды, втиснувшись в общий закуток, прижавшись к общей стенке.

Луи несколько месяцев прожил бок о бок с эм Хонг – но настал день, когда Наоми, направляясь к себе в приют, услышала детский плач.

НАОМИ

ОДНОЙ РУКОЙ ОНА СТРОИЛА В САЙГОНЕ помещения, чтобы селить туда сирот. Другой находила людей, которые готовы были взять ее детей к себе в семью. За свою жизнь она пять раз рожала и вырастила более семисот отпрысков.

Умерла она в одиночестве. Сиротой.

НАОМИ И ЭМ ХОНГ

НАОМИ ВЫТАЩИЛА ЭМ ХОНГ из коробки. Луи спал рядом, обхватив коробку руками и ногами. Наоми хотела забрать в приют обоих, но Луи сбежал. Он рефлекторно рванул в ночь, как полагается вору. Бежал долго. И еще дольше плакал. Однако неотвратимо настал завтрашний рассвет, а потом и послезавтрашний и послепослезавтрашний, и еще много-много рассветов без эм Хонг.

БОНЗА

МАНИФЕСТАЦИИ ВСЕ ШИРИЛИСЬ – к несказанной выгоде Луи и его товарищей. Руки их обшаривали карманы манифестантов, ноги терялись в толпе, не оставляя следов. Улицы были раскалены гневом и введением комендантского часа. С одной стороны, стражи порядка обязаны были демонстрировать свой авторитет и превосходство в силе, удлиняя руки за счет дубинок и винтовок. С другой – они не могли не восхищаться мужеством протестующих, их решимостью голыми руками биться против оружия, сбросить правительство, выбранное почти единогласно, сделать дерзновенный шаг к новым горизонтам. Полицейские и военные едва не простерлись ниц перед монахом, который остался сидеть в позе лотоса после того, как чиркнувшая спичка воспламенила его рясу, пропитанную спиртом, и тело его превратилось в обугленную головешку. Один из немногих фотографов, не ушедших в тот день на сиесту, запечатлел для потомков этого монаха, пылавшего, точно живой факел. Несмотря на безусловное уважение к бонзе за проявленную силу духа, его самопожертвование спровоцировало горячие дебаты касательно буддизма и необходимости оберегать его от политической грязи.

МАДАМ НЮ

МАДАМ НЮ, НЕВЕСТКА ПРЕЗИДЕНТА Южного Вьетнама и самая влиятельная женщина в стране, вызвала бурю критики со стороны политиков и прессы, когда при описании этого жертвоприношения употребила слово «барбекю». Стройная и элегантная в своем традиционном аозае, который она осовременила, открыв взгляду шею и часть плеч, она упрекала бонзу в пренебрежении автономией страны, поскольку для публичного самоубийства он использовал импортный спирт.

Сторож собора Нотр-Дам в Сайгоне иногда позволял Луи поспать там под скамьями, прямо на прохладных каменных плитах пола, когда он нуждался в укрытии или приходил покалеченный – собакой, осколком стекла или оскорбительным словом. Так и вышло, что в один прекрасный день Луи проснулся, услышав стук каблучков мадам Ню, которая направлялась к алтарю. Они с дочерью – единственные женщины посреди группы мужчин. Под квадратным платочком из тонкого кружева, частично скрывающим ее лицо, острый как лезвие взгляд. Луи не в состоянии понять приказы мадам Ню, касающиеся отклика правительства на самосожжения приверженцев буддизма. Но инстинкт подсказывает ему, что ногти у этой женщины с кукольным лицом, миниатюрным телом и светской повадкой – что когти у драконихи, повелительницы джунглей. Он инстинктивно подтягивает к себе ноги, убирая их из луча света, сжимается в комок, хотя ему и невдомек, что мадам Ню создала военизированное формирование из двадцати пяти тысяч бойцов и без малейших колебаний вытянет вперед руку, в которой сжат револьвер, – на стрельбище, прямо перед объективами камер.

ОПЕРАЦИЯ «BABYLIFT» [36]36


[Закрыть]

ЗА МЕСЯЦ до того, как передовые танки коммунистической армии Северного Вьетнама вкатились на улицы Сайгона, дабы поднять над ним новое знамя, за месяц до взлета последнего вертолета с крыши американского посольства, за месяц до победы одних и поражения других президент Джеральд Форд выделил два миллиона долларов на вывоз из Вьетнама сирот, рожденных от американских военных. Это и была операция «Babylift».

Первый зафрахтованный самолет – транспортник С-5, который обычно используется для перевозки джипов, снарядов, винтовок и гробов. В грузовой и в основной отсек грузят младенцев – их кладут прямо на пол или в тщательно закрепленные коробки для короткого перелета в Гуам: там промежуточная посадка, потом курс на Соединенные Штаты. Первых прибывших размещают на скамьях подвое, остальных под сиденьями. На фотографиях волонтеры и военные как могут успокаивают самых маленьких, снимки эти служат подтверждением того, что война, помимо прочего, порождает и невинные жизни. Да, некоторые дети постарше – они сидят, прижавшись к перегородкам, плачут из страха перед неведомым. Взгляд других сирот сосредоточен на работе взрослых: те по цепочке передают детей из рук в руки, самые младшие спят, сжав кулачки, в слепом чреве военной машины.

Наоми вышла из самолета, погрузив туда своих подопечных. Она еще стояла на полосе, когда борт взорвался прямо на взлете. Многие еще долго верили, что в него попал снаряд противника. Но, возможно, причиной стала обычная пробоина, механическая поломка, в результате которой от воздушного судна оторвались одна из дверей и хвост. Один миг – и мечты 78 детей и 46 военных обратились в дым. В самый последний момент пилоту удалось посадить горящий самолет в перевернутом состоянии на рисовую плантацию. Из трехсот четырнадцати пассажиров выжили сто семьдесят шесть.

Один из военных спасателей потом обнаружил в топкой почве ребенка, которого счел живым, – на нем не было ни ран, ни повреждений. Сорок лет спустя он по-прежнему отчетливо помнит тот миг, когда его поднял. Глазам его предстал спящий младенец с неповрежденной кожей, а вот пальцы его будто обхватили мешок, набитый мелкими шариками. Это несоответствие вызвало вспышку у него в голове и расщепило его сердце на тысячу фрагментов, как до того расщепились и кости ребенка.

На следующий день, на той же полосе, Наоми поднялась на борт нового самолета, вместе с другими сиротами и с теми ста семьюдесятью шестью, что выжили при крушении.

Что же до тех сирот, которые сгорели или задохнулись при разгерметизации, прах их погребли в Таиланде. Путь их завершился в чужой, неведомой стране, ровно по тому выражению, которое пристало к ним еще при жизни: bụi đời («пылинки жизни»).

НАОМИ И СИРОТЫ

УЗНАВ, ЧТО ПРЕЗИДЕНТ Форд объявил об операции «Babylift», Наоми оставила своего пятидневного младенца у родных в Монреале, чтобы немедленно вернуться в Сайгон. Ее ждали дети из основанного ею приюта – она должна была их спасти.

Наоми смогла нанять хе lam, чтобы переправить десяток детей в аэропорт. В хе lam три ряда сидений, двигатель у него такой, что его можно использовать и для перевозки грузов. Берет он обычно дюжину пассажиров, то есть в два раза больше, чем предусмотрено его производителем «Ламбреттой». Поскольку это не частный вид транспорта, машина останавливается по требованию, новые пассажиры пристраиваются на борт или на колени другим. По дороге в аэропорт в кузов тоже набивались пассажиры. Они сажали детей на руки, пытались уместиться на одной из двух обращенных друг к другу лицом скамеек. Наоми рычала, никто не слушал. Каждый, протягивая шоферу деньги, сообщал, куда ему нужно попасть, в результате ехали Наоми с детьми очень долго.

Шофер помог Наоми донести малышей до взлетной полосы, до самого самолета. Он засунул ножку одного из младенцев обратно в коробку и успокоил другого – тот так крепко вцепился в его старенькую рубаху, что она порвалась.

Наоми и сама должна была лететь этим самолетом – первым бортом, задействованным в операции «Babylift»: в Штатах его собирались встречать журналисты и лично президент Форд. При взлете и приземлении сирот ждали камеры, фотоаппараты, яркие вспышки. Наоми еще не успела усесться – она привязывала детей к перегородкам и к полу, кого в коробке, кого без, и тут к ней подошла одна из волонтеров и сказала, что на следующий день назначен еще один вылет. Наоми решила остаться и привезти на второй рейс еще детей.

Она стояла на полосе рядом с водителем хе lam и видела, как самолет взорвался: огненным шаром упал на рисовое поле прямо за концом полосы.

На одной из фотографий запечатлено отражение пламени в ее глазах: женщина, которая пересекла три континента, океан, дюжину часовых поясов, чтобы вступить в схватку с роком. Она была матерью и считала себя Богом: она хотела отправить своих сирот в будущее, на манер родителя, который спасает своего ребенка из горящего дома, сбрасывая его с балкона. И вот, вместо того чтобы помочь им воспарить на крыльях гигантского орла, она сожгла их заживо. Наоми хотела спасти своих детей из ада на земле. Она и представить себе не могла, что ад существует и в небесах. Если бы она умела говорить по-вьетнамски, то знала бы, что «Небеса» – это место пребывания Верховного Существа, того, кто решает, кому жить, а кому умереть и каким карам подвергнуть тех, кто не ведает уважения к жизни.

ÔNG TRỜI

ГОСПОДИН НЕБОСВОД, ОН ЖЕ ÔNG TRờI, предусмотрел восемнадцать видов посмертного наказания для тех, кто ведет себя неподобающим образом. Тому, кто расточительно относится к рису, придется съесть по целому стакану за каждое зернышко, оставленное на дне миски. Того, кто увел у другого жену, обманул ребенка или осквернил кости, бросят в гигантскую чашу с кипящим маслом. Того, кто бесчестным образом избежал приговора, заставят стоять перед зеркалом и смотреть на свое отражение, в аду все наказания четко расписаны. На земле Ông Trời наказывает без четкого плана, да и сроки разнятся. При этом он не утруждает себя обоснованием причин каждой кары. Поэтому нет объяснения тому, почему солдату восемнадцати лет, еще подростку, отдали приказ собирать среди молодых побегов риса и обломков обугленного самолета не ушедшие в трясину трупы, среди которых оказался детский трупик без единого повреждения. После этой спасательной операции солдат никогда уже не мог взять на руки ни одного ребенка, в этом младенчике, на теле которого не оказалось никаких повреждений, даже ни единой царапины, глаза солдата не увидели лика смерти – возможно, сердце его жаждало встретить там жизнь, а потому он и остался слеп к тому, что руки нащупывали переломанные кости. Тридцать, сорок лет спустя память о том, как он поднял размягченное тело ребенка, непрошено возвращалась к нему в тот момент, когда он перекладывал мешок с углем, показывал двухлетнему внуку беличье гнездо, слушал, как какая-то женщина, прижав телефон к уху, произносит: «Ах ты, Господи! Trời ơi!» перед магазинной полкой с овсяными хлопьями.

Наоми не успела оплакать шестьдесят восемь погибших, нужно было дать возможность выжить оставшимся сиротам.

В результате три с лишним тысячи детей смогли воспользоваться этой привилегией: начать жизнь заново в новой стране, с новыми родителями. Военные и волонтеры, кормившие их из бутылочек, передали первых детей приемным родителям прямо на посадочной полосе в Сан-Франциско.

Президент Форд, окруженный волонтерами, военными, родителями и детьми, с грудничком на руках, охотно улыбался в камеры. Он знал, что измученные взгляды детей, привыкших к беспризорности, послужат ему очередным способом создать под конец образ победоносных Соединенных Штатов – в канун их окончательного ухода из Вьетнама. Именно поэтому он и развернул красную дорожку для приема этих «пылинок жизни».

«ЗАЙЧИКИ»

ПО ХОДУ ОПЕРАЦИИ «BABYLIFT» ХЬЮ Хефнер, основатель и главный редактор «Плейбоя», выделил свой частный самолет и своих «зайчиков», чтобы облегчить доставку маленьких сирот из центра обработки заявок в Калифорнии к их приемным родителям в Мэдисоне, Нью-Йорке, Чикаго… «Зайчики» развлекали детишек с тем же шармом, с которым заставляли мужчин почувствовать слабость в коленях.

АННАБЕЛЬ, ЭММА-ДЖЕЙД И ХАУАРД

Родителей не выбирают не только при рождении: эм Хонг оказалась прижатой к Аннабель, к ее шее, ее духам. Имя Эмма-Джейд приводило на ум красавиц американского Юга. Так девочку окрестили на борту частного самолета Хью Хефнера, в окружении женщин из семейства «Плейбоя».

Аннабель и Хауард приняли решение вырастить Эмму-Джейд в Саванне – как будто у ребенка не было иного жизненного пути, кроме составленного ими.

Аннабель в своих платьях без единой морщинки занимает должность супруги Хауарда, почтенного политика с безупречной прической и увещевающим голосом. В любой час дня и ночи Хауард может быть уверен в том, что в доме у него идеальный порядок – самого же его непрерывно фотографируют, когда он проводит собрание или прием. Может он рассчитывать и на то, что рядом с ним будет Аннабель, столь же безупречная, как и он сам. Аннабель, в свою очередь, абсолютно уверена в том, что до конца сохранит свой титул миссис Прэтт. Выступая по телевизору или по радио, Хауард часто использует формулу «я и моя супруга».

Некоторые их друзья считают, что у Эммы-Джейд подбородок и взгляд в точности как у ее отца Хауарда, другие настаивают на том, что она вылитая Аннабель.

Вне всякого сомнения, Эмма-Джейд очень похожа на свою мать. Ее стрижет та же парикмахерша, что и Аннабель. Она носит те же платья, только в детском варианте: этакая принцесса-недотрога. Она сидит так же, как и Аннабель: колени сдвинуты и слегка наклонены влево. Следуя по стопам матери, Эмма-Джейд становится чирлидершей, играет в волейбол, баскетбол и на пианино. Аннабель отдает Эмме-Джейд все свое тело и душу. В благодарность – а скорее, из инстинкта самосохранения – Эмма-Джейд копирует ее образ.

За двадцать лет их совместной жизни не случается ни одного скандала, не возникает ни единого противоречия. Их быт лишен всяческой истории, о нем почти не осталось воспоминаний. Дни, месяцы, годы накапливаются и повторяются, как минуты на циферблате часов, их не затмевает даже и тень сомнения. Никто и не подозревает, что Аннабель взяла на себя обязательство поддержать политические амбиции Хауарда, а он взамен – защитить ее от богатого и влиятельного семейства, в котором ее заставили дать перед лицом Господа клятву, что она не запятнает своей чистоты до свадьбы, а также не запятнает репутацию семьи и откажется от плотской любви к лучшей подруге Софии.

АННАБЕЛЬ И МОНИК

В БОЛЬШОМ САДУ ПРИ историческом музее Саванны проходил ежегодный конкурс на лучший яблочный торт, и Аннабель совершенно очаровал тарт татен, который испекла Моник, – жюри сочло этот торт «голым», то есть неприличным, поскольку по всему диаметру выступали наружу четвертинки яблок. После знакомства Аннабель и Моник повадились проводить целые дни вдвоем на кухне, в результате Эмма-Джейд научилась делать салат нисуаз, рагу с фасолью, клубнику шантильи и печь «кошачьи язычки», а также освоила первые французские слова.

В присутствии Моник Аннабель становилась другой. Взрывы звонкого смеха летали по всей кухне, как и мука, которая постоянно кружилась в воздухе, оседала на пол и на лица. Моник рассказывала тысячи историй, совершенно не боясь делать ошибки в английском, непрерывно жестикулируя, чтобы изобразить, каковы на вкус свежие ягоды из Нормандии, если взять их на кончик языка, каков рост ее отца-великана, как вел себя первый ее милый дружок… От перестука колец Моник, когда она сжимала лицо Эммы-Джейд, чтобы ее поцеловать, фарфоровые статуэтки пускались в пляс, а вслед за ними и Аннабель в своих приталенных накрахмаленных платьях. В присутствии Моник Аннабель была счастлива. Она воспаряла.

Лоран, муж Моник, подписал новый контракт, и они уехали в Монреаль, тот самый город, который Эмма-Джейд выбрала для первого своего международного обмена, город, где она слушала разговоры однокурсников о звучании песков в пустыне, о богине Шакти, о северном сиянии… Там же, в Монреале, она перестала раз в месяц ходить к парикмахерше, чтобы краситься в блондинку-инженю в духе Бриджит Бардо, в таинственную блондинку вроде Ингрид Бергман, блистательную блондинку вроде Грейс Келли. В банальном и безликом обрамлении природных каштановых волос вдруг начало, неделя за неделей, проступать истинное лицо Эммы-Джейд: слегка миндалевидная форма глаз, золотистый оттенок кожи. Те, кто видел ее впервые, принимали ее за бразильянку, ливанку, сибирячку. Внезапно стало ясно, что родом она издалека, только непонятно откуда.

После Монреаля Эмма-Джейд так больше и не вернулась жить в Саванну, как и Хауард, который обосновался в Вашингтоне. Эмма-Джейд блуждала по самым разным европейским университетам, занимая там довольно неопределенные должности, до тех пор пока Уильям не сделал ей предложение.

УИЛЬЯМ

УИЛЬЯМ ПРЕДЛАГАЕТ своим клиентам виртуальные пространства, где все законы определяются фантазмами и любовью, правилами игры. Заработок его зависит от ритма тайных желаний его подписчиков, от их стремления разглядывать дерущихся в деревянной ванне женщин с неестественно длинными волосами под мышками; или следить за жизнью девушки, которая в двадцать пять лет поставила перед собой цель стать тяжелее всех на свете, насильно себя откармливая через зонд; или наблюдать за дамой, что спит с включенным феном для волос на подушке, одновременно жуя туалетную бумагу. Кроме того, Уильям стал одним из первых создателей сайтов виртуальных знакомств, где любовь дробится на множество групп и подгрупп. Получив докторскую степень по психологии, еще одну по философии и отдав много лет социальной работе, Уильям прекрасно изучил лицевую и изнаночную сторону человека. А главное – он понял, как следить за людьми не приближаясь, – чем занимались и его клиенты.

Каждый год он нанимал сотрудника или сотрудницу университета, задача которого состояла в том, чтобы открывать ему мир на манер энциклопедии, на манер его отца-лесосплавщика, который всегда брал с собой на сплав книги, чтобы читать их по вечерам и пересказывать на следующий день коллегам, а через полгода, по возвращении домой, еще и детям. Уильям довольно долго жил в убеждении, что напиток «Кул-эйд» когда-то пили «кули». Он был еще совсем маленьким, когда отец его сравнил работу в лесах с трудом рабочих другой эпохи.

УИЛЬЯМ И ЭММА-ДЖЕЙД

ПОСКОЛЬКУ УИЛЬЯМ больше не выходит из своего пентхауса, он нанял Эмму-Джейд, чтобы она за него ездила по миру и рассказывала ему про конгресс в Финляндии, посвященный высвобождению тысячелетних вирусов и бактерий из подтаявших ледников, про кропотливую работу изготовителя поддельных паспортов, про бытовые проблемы женщины, которая боится дотрагиваться до пуговиц. Эмма-Джейд пересказывала ему и разные случайные сюжеты, смешные случаи с людьми, с которыми ей довелось встретиться по ходу ее странствий.

История, подтолкнувшая Уильяма к тому, чтобы взять шефство над шкалой в Камбодже, началась со знакомства Эммы-Джейд с водителем такси, который сумел выжить, став свидетелем того, как красные кхмеры по очереди отрубили головы сначала его отцу, учителю младших классов, а потом его брату, которого сочли «интеллигентом» из-за очков. Водитель два года провел в камбоджийских лесах с группой других подростков, разлученных со своими семьями, из одежды у него была одна лишь футболка. После свержения Пол Пота он сумел отыскать свою мать и шестерых братьев и сестер, хотя их и разбросало по разным концам страны, самым младшим было семь и восемь лет. Но даже и после бегства их всех в Париж, после травмы – в голову ему пустили пулю в попытке пристрелить – он регулярно возвращался в Камбоджу, веря в то, что там все еще осталась любовь.

Благодаря разговору в поезде с попутчицей-физиком Эмма-Джейд узнала, что ученые работают с неизвестными известными, а также с неизвестными неизвестными, поскольку существует непостижимое и невозможное. После этого разговора она стала лучше понимать Уильяма, а кроме того, превратилась в одну из тех ненасытных, что считают, что знакомства – это единственная форма бесконечности, доступная людям. По этой самой причине Уильям продлил контракт с Эммой-Джейд на неопределенный срок. Он пытался не упускать мир из виду, глядя на него глазами Эммы-Джейд.

ЭММА-ДЖЕЙД

ЭММА-ДЖЕЙД ПЕРЕСКАКИВАЕТ из одного часового пояса в другой на одной ножке, будто в игре в «классы». Перемещается между ними, сбившись со счета. Ей часто выпадают дни в тридцать часов длиной и скачки во времени – часы ее раз за разом показывают одно и то же время. Перелеты позволяют ей по несколько раз в году насладиться видом цветущих магналий. За одну и ту же осень она успевает собрать и сравнить листья, опавшие с кленов в Бремене, Киото и Миннеаполисе.

Она из тех, благодаря кому в аэропортах кипит настоящая жизнь. Теперь там нередко можно обнаружить рояль и пианиста, который с одинаковой самозабвенностью играет Бетховена или Селин Дион, дабы хоть немного облагородить бургеры и суши, которые подают на пластиковых тарелках. В некоторых аэропортах появились библиотеки, залитые теплым светом, и тихие молитвенные залы, где верующие могут побеседовать с богами, прежде чем вернуться в лоно технологий, поднявшись на борт самолета. В некоторых терминалах имеются шезлонги перед большими окнами, куда падает солнце, или массажные кресла перед высоченными стенами, увитыми роскошными растениями с пяти разных континентов: корни одних сопрягаются с молодыми побегами других. Азиатские папоротники, южноамериканские бегонии, африканские фиалки радостно и самозабвенно произрастают бок о бок, заверяя пассажиров, что те не утратили контакта с внешним миром. Посреди огромных залов ожидания оазисами всплывают острова ресторанов. Кулинарная география более не уважает никаких карт. Маринованные оливки оказываются в одном глиняном горшке с исландской селедкой, а пад-тай конкурирует с фиш-энд-чипс и сэндвичами с ветчиной. В самых шикарных заведениях предлагают икру и шампанское. Тут можно отпраздновать одинокий юбилей в компании воздушных шаров и случайных спутников.

Только наметанный глаз способен выхватить Эмму-Джейд из этой толпы. На ней всегда один и тот же серый кашемировый пуловер – из шерсти одновременно легкой и теплой. В шкафу у нее всегда дожидаются еще три таких же пуловера – на замену нынешнему, когда он протрется под давлением плечевого ремня или под грузом преодоленных километров. Этот пуловер обволакивает ее и становится ей защитой в местах, где остался след чужаков, оказавшихся там до нее. Это ее укрытие, ее передвижной домик.

Перед посадкой Эмма-Джейд обычно перекусывает, чтобы крепче уснуть после того, как она займет место в салоне, после того, как самолет займет свой эшелон, а саму ее окутает запах женщины, которая перепробовала слишком много духов в дьюти-фри, и запах мужчины, который пробежался из терминала в терминал в слишком толстом пальто.

ЭММА-ДЖЕЙД И ЛУИ

В ТО УТРО ЛУИ ПРОСНУЛСЯ первым из всех пассажиров и оказался первым в очереди на посадку. На нем униформа профессионального путешественника: серый стальной чемодан, антрацитовые брюки, легкая черная куртка, тянущаяся, облегающая тело. Все цвета – темные, неприметные, почти незримые. Эмма-Джейд с первого взгляда определяет, что Луи приветствует своих соседей с подчеркнутой любезностью, дабы держать их на расстоянии и избежать всяческих разговоров. Ему, как и ей, часто приходится ночевать на земле, под облаками. Ей, как и ему, легко спится и в кресле, в тесном пространстве пронумерованных рядов, и в комнатах с цифрами на дверях.

Она поторопилась, чтобы оказаться в очереди второй, прямо за ним. Взглянула на его паспорт, уже раскрытый на нужной странице, что означает, что он потом аккуратно поставит свой чемодан на багажную полку и не будет перекрывать другим проход.

Эмма-Джейд почувствовала определенную гордость из-за того, что и на ней одежда профессиональной путешественницы, как и на Луи. Ручку чемодана она держит в левой ладони, готовая прянуть вперед при первом же звуке из громкоговорителя. Во всех странах и всех аэропортах голос, который объявляет посадку на рейс, звучит с одной и той же интонацией, ритмом, на том же дыхании. Эмме-Джейд не терпится услышать треск в динамиках, когда стюардесса включит объявление о начале взлета. Ей не терпится поудобнее устроиться на своем месте и уснуть еще до отрыва. Ей не терпится вновь оказаться в этой тесной вселенной, где, как ей кажется, она наедине с собой, хотя сосед ее неминуемо вдыхает ее воздух, его локоть на подлокотнике неминуемо сталкивается с ее локтем, а еще она узнает фильм, который решил посмотреть кто-то другой. Сосед же точно услышит, как во сне у нее в горле клокочут слезы. Запахи самолета, неподвижность пассажиров и непрерывный гул двигателей каждый раз вызывают у нее дрожь где-то в глубине желудка и необоримое желание уснуть покрепче, едва ли не до бесчувствия.

Сигнал подан, Луи и Эмма-Джейд шагают в ногу, она позади него. Выдерживают единый ритм, сопровождаемый ровным гулом колесиков их чемоданов. Продвигаются вперед уверенно, четко следуя всем правилам, как солдаты на военном параде, каждый в своем тесном коридоре, что не допускает ни малейшей неучтивости. Идут вместе, выдерживая вежливую дистанцию, следуя неписаным законам бывалых путешественников.

Жизнь Эммы-Джейд всегда напоминала эти коридоры, позволяющие продвигаться вперед, не задаваясь никакими вопросами. Вот только в этот день Луи резко развернулся на площадке, где коридор изгибался. В тот момент, когда он ловко избежал столкновения между своим чемоданом и ногой Эммы-Джейд, взгляды их пересеклись, наполнив смыслом это анонимное пространство. Они бы, возможно, и замедлили шаг, но сзади напирала толпа. Они двинулись дальше, Эмма-Джейд – на три шага позади Луи.

В салоне самолета оказалось – благодаря чистейшей и очень счастливой случайности, – что их разделяет всего один ряд. Луи улыбнулся стюардессе, заговорил с пассажиром, обремененным множеством поносок, поприветствовал своего соседа. Эмма-Джейд подобрала шарфик, который соскользнул со сгорбившихся от старости плеч своей владелицы. Протянула их общему соседу его ремень. При этом они не обменялись ни словом. Только смотрели друг на друга часто и подолгу.

Впервые за всю свою жизнь Эмма-Джейд так и не заснула, завороженная тем, в какой безупречно прямой позе спит Луи, хотя мышцы его при этом и расслаблены.

По прилете, поскольку на паспортном контроле Луи оказался в очереди прямо за Эммой-Джейд, она с ним заговорила – показала ему его фотографию, сделанную в самолете.

ЛУИ, ТАМ И ИСААК

В ПЕРВЫЙ РАЗ ЭММА-ДЖЕЙД повторно встретилась с Луи в Бордо, последовав приглашению на 122-й странице романа В. Г. Зебальда «Аустерлиц», который она читала по ходу того их общего перелета. После этого они оказались на Гуаме, на острове в Тихом Океане, на полпути между Японией и Австралией, к востоку от Филиппин, к западу от бескрайности. Луи когда-то прибыл туда в качестве малолетнего беженца и стал там сыном Там и Исаака, затерявшихся за оградой длиной в семнадцать тысяч шагов вокруг базы американских ВВС, среди четырехсот компостных отхожих мест и трех четвертей самолетов Б-52 всего воздушного флота. Там работала переводчицей при Исааке, историке из Монреаля: он был одержим судьбами первых изгнанников из Вьетнама и незамедлительно в нее влюбился. Потом она же стала переводчицей сбивчиво-тревожных слов ста тысяч вьетнамцев, которым удалось сбежать на Гуам после 30 апреля 1975 года, после утраты их Вьетнама.

ВЕРТОЛЕТ

ИЗ ВСЕХ ВЕРТОЛЕТОВ, КОТОРЫМ удалось совершить посадку под бомбежкой, чтобы вывезти раненых бойцов и подобрать искромсанные трупы, особенно прославились своими вылетами те, что в ночь с 29 на 30 апреля 1975 года, на заре, взяли на борт гражданских, сумевших перебраться через стены. Жители Сайгона бежали к воротам, а прежде всего – к дверям американского посольства, в надежде укрыться от танков, идущих на штурм с севера, дабы провозгласить наступление мира. Самые привилегированные знали, что существует еще двадцать восемь пунктов эвакуации и на крышах тринадцати из них нарисована большая буква X, по размеру точно как посадочные салазки вертолетов «Хьюи». Другие изобретательные люди отдавал и свои драгоценности или мотоциклы шоферам высокопоставленных американцев, чтобы те им сказали, в какую сторону бежать, в каком месте выбираться из города, окруженного новыми оккупантами.

На целых девять часов небо Сайгона превратилось в задник сцены, на которой исполняли балетный номер вертолеты, превращенные в эвакуационные суда. Чтобы довести до максимума грузоподъемность «Хьюи» и количество посадок и взлетов, военные отказались от соблюдения одного правила: в каждый борт сажали только по одному пилоту, а те еще и брали на борт по 20–24 человека вместо двенадцати, положенных по инструкции. Во время одного из последних вылетов какой-то американец устроился на салазках, прижавшись к пулемету, а свое место отдал одинокому мальчишке и двум детям, которых ему передали их родители, оставшиеся у трапа. На рассвете импровизированные вертолетные площадки, устроенные на теннисных кортах и на парковке посольства, освещали фарами выстроившихся в круг автомобилей.

Ответственные за операцию «Frequent Wind»[37]37
  Порывистый ветер (англ.).


[Закрыть] совершили все мыслимое и немыслимое, чтобы 31 пилот-доброволец смог спасти 978 американцев и 1220 вьетнамцев и представителей других национальностей. Из тех, кого эвакуировали, одна девочка-подросток стала специалистом по биотехнологиям в Атланте, один молодой человек – анестезиологом в Калифорнии, еще один сколотил состояние на продаже рыбы в Техасе.

ЛУИ И САЙГОН