Текст книги "Ру. Эм"

Автор книги: Ким Тхюи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Оставшиеся слитки кормилица держала в двух карманах из двойного слоя материи, подшитых к белой хлопковой блузке, – ее она носила под другой блузкой, с длинными рукавами: когда-то блузка была цвета красного вина, но выцвела на солнце. Накрыв голову старой конической панамой, кормилица проскальзывала на улицах мимо воров, злодеев и зевак – этакая тень без души, без истории. Без нее городские волки сожрали бы Там с потрохами. Хоть девочка и носила белую школьную форму, такую же, как и все лицеистки, хотя и заплетала волосы в две косы, как почти все школьницы ее возраста, сияние ее кожи ослепляло даже самый пресыщенный взор. По счастью, Там ходила, развернув плечи, и это отпугивало тех, кто привык к традиционной красоте, предписывавшей женщинам скромность. Эпоха за эпохой поэты воспевали грацию опущенных плеч. Мода за модой создатели вьетнамской туники настойчиво использовали рукав реглан, который выкраивается из одного куска ткани от шеи до подмышки, скрадывая форму плеч. В результате чужакам сложно было оценить силу плеч, легко державших тяжелое коромысло, равно годившихся для переноски кастрюль и кирпичей на рынок, не говоря уж о стекле и металле от снарядов для сдачи в утиль.

Никто бы и не заподозрил, что кормилица Там способна поднять пять дюжин початков кукурузы в одной корзине и печурку для их обжаривания в другой. Початки она предлагала прохожим в двух видах: вареные и жареные, с соусом из зеленого лука. В часы уроков она ходила со своим товаром по кварталу, после окончания занятий – никогда. Если не удавалось все распродать, остатки она раздавала местным нищенкам.

КОРМИЛИЦА И ТАМ В МАЙ-ЛЭ

НА ВРЕМЯ школьных каникул кормилица решила вместе с Там вернуться в Май-Лэ – отпраздновать рождение первенца у своего сына и появление у нее невестки. Там решила в качестве подарков прихватить с собой два вида футболок и различные шорты, а кормилица – коробочку талька, детскую бутылочку, шляпку и тоненькую золотую цепочку с красивой подвеской. По прибытии кормилица с помощью соседок приготовила воистину королевский пир: ее внуку как раз исполнился месяц, а это важнейшая дата для новорожденного, момент его вступления в настоящий мир. Кормилица задремала, опьяненная запахом детской кожи, который долго вдыхала. Там по привычке пристроилась с ней рядом, на краешке бамбуковой кровати.

Обычно кормилица просыпалась с первым светом зари. Но на следующий день после праздника она от усталости пролежала в кровати до самого появления вертолетов над рисовым полем – этакое нашествие насекомых. Крестьяне боялись солдат не из-за гранат и винтовок, сильнее всего пугала их непредсказуемость. Но поскольку в деревне уже привыкли к внезапному появлению патрулей, соседи продолжали спокойно завтракать, подруга детства кормилицы отправилась на прогулку, местный мудрец, лежа в гамаке, декламировал стихотворение, а дети в надежде на шоколадки, карандаши и конфеты бросились навстречу тем военным, которые пришли пешком. Никто не мог предугадать, что солдаты откроют по хижинам огонь, причем будут с одинаковым усердием стрелять и по курицам, и по людям.

Вечером Там легла спать ребенком, наутро проснулась сиротой. При виде умолкших взрослых с отрезанными языками на нее напал нервический смех. За четыре часа ее длинные девичьи косы расплелись сами собой, пока она рассматривала черепа со снятыми скальпами.

TAKE CARE OF THEM [33]33
  «Позаботьтесь о них» или «разберитесь с ними» (англ.).


[Закрыть]

ЕСЛИ БЫ КТО СПРОСИЛ мнение кормилицы, она бы предпочла умереть одновременно со свиноматкой и вместо соседки – только бы не видеть, как насилуют ее девочек. Пока она молила агрессоров не взламывать двери в тела Там и своей невестки, не кромсать их перочинным ножом, как то делали их братья по оружию, она уголком глаза подметила, что какой-то солдат спрятался за стогом соломы и пустил себе пулю в ногу. Товарищи его подумали, что он взревел из-за полученной раны, но она-то знала, что он взревел раньше, куда раньше, спрятав голову между ляжками. Целых четыре часа она смотрела, как жители деревни сгорали живьем в своих подземных убежищах, как им отрезали уши, вспарывали грудь. Перед глазами у нее проходили люди напуганные, растерянные, ошеломленные, разъяренные – все сразу.

Прямо у нее на глазах один из солдат получает приказ оттеснить небольшую группу к ирригационному каналу, проложенному вокруг рисового поля. Он решает, что ему приказано их охранять: «Take care of them». Поскольку время в обществе этих безоружных тянется медленно, солдат решает поиграть с детьми, рассказать им считалочку, показывая все жестами: «Jack and Jill go up the hill»[34]34
  Джек и Джилл пошли в горку (англ.). Строка из стихотворения, переведенного С. Я. Маршаком так:
Идут на горку Джек и Джилл,Несут в руках ведёрки.Свалился Джек и лоб разбил,А Джилл слетела с горки.

[Закрыть] и одновременно выдувая огромные пузыри из жвачки. Для него большое облегчение, что ему поручили именно это, потому что он уже успел обмочиться от страха при мысли, что ему придется вскрывать подземные укрытия. Он ведь понятия не имел, сколько человек поджидают его в этих кавернах разной глубины. Метр, два, пять? С гранатой или без? С бамбуковыми шестами, кончики которых пропитаны уриной и измазаны фекалиями и вот-вот вонзятся ему в плоть, – или без них? Он в свои девятнадцать лет еще очень отчетливо помнит, как играл в прятки с братьями, родными и двоюродными. Он был из тех детишек, которые вздрагивали, обнаружив друзей в их надежном укрытии. Отец наверняка был бы горд, увидев, как он нависает над врагами, сидящими на пятках, – он ведь еще даже не успел пережить первую любовь. По счастью, отец его никогда не увидит солдатика, который рыдает, стоя перед командиром, – тот вернулся, чтобы рявкнуть ему прямо в лицо: «Take care of them!» После этого он закрыл глаза и выпустил из винтовки всю обойму.

Пройдет много месяцев, и тогда политики и судьи покажут ему фотографию младенца, почти совсем голого, лежащего на животике поверх горы трупов – такая вишенка на мороженом.

– Я получил приказ стрелять во все, что движется.

– И в гражданских?

– Да.

– В стариков?

– Да.

– В женщин?

– Да, в женщин.

– В младенцев?

– В младенцев.

Ответы выскакивают будто сами собой, без осознания. Оказалось, что не он один способен на подобное бесстрастие. Его проявит и солдат, который будет комментировать фотографию кормилицы – плечи ее расправлены, спина согнута. Он станет утверждать, что избавил кормилицу, ее сына, внука и невестку от страданий, попросту их пристрелив. Фотографу, видимо, дали задание поймать момент ожидания – с целью грядущего изучения человеческой психологии. За тридцать секунд до смерти, еще не объявленной, но неизбежной, каждый ведет себя по-своему. В тот день вариантов была масса: сгореть живьем, быть заживо погребенным или подвернуться под пулю.

Кормилица стоит в полный рост между столетним деревом и объективом фотоаппарата, на лице у нее ужас, как будто смерть уже успела впиться в ее тело. Сын всем телом загораживает мать, а его молодая жена прижимает к себе ребенка, одновременно застегивая верхнюю пуговицу блузки. На фотографии видно треугольник кожи прямо над пупком; лицо у женщины неестественно спокойное, наклоненное вниз, взгляд сосредоточенный, волосы только что прибраны, одежда смята и присыпана пылью. Фотограф впоследствии задавался вопросом: а может, именно щелчок фотоаппарата заставил солдата нажать на спусковой крючок. Медленно и размеренно выговаривая слова, он дает показания: молодую женщину изнасиловали, и она как раз одевалась, когда в нее полетели пули. Пальцы ее напрасно пытаются вставить пуговицу в петлю, потому что по низу блузки сучит ножками ее ребенок.

Она упала, так и не успев поднять голову и посмотреть в объектив.

ТАМ БЕЗ КОРМИЛИЦЫ

ТАМ СТОЛКНУЛИ в овраг. Она не присутствовала при последних мгновениях жизни кормилицы, как не видела и смерти родителей. Соответственно, она вполне могла верить, что они улеглись в гамак в саду, рядом со шпалерой из бугенвиллей, и встретили смерть, так и не выйдя из глубокого любовного сна.

Там воображала, что кормилице удалось бежать и она живет с маленьким внуком в какой-нибудь дальней горной деревушке. В тот день ей верилось, что до нее долетели звуки выстрелов, которые прекратились, когда солдаты выполнили приказ командира. На деле она потеряла сознание, когда увидела, как пули размозжили головку ребенка, привязанного полоской ткани к материнской груди. Там не сомневалась: солдат стрелял в женщину, будучи уверен, что она переносит оружие в корзинах на коромысле.

ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

АМЕРИКАНЦЫ ГОВОРЯТ о «вьетнамской войне», вьетнамцы – об «американской». Видимо, в различии формулировок и сокрыта ее причина.

ТАМ И ПИЛОТ В МАЙ-ЛЭ

ЗНАЙ ТАМ, ЧТО ЕЕ, когда она оторвется от безжизненных тел, заметит пилот вертолета, она б и не шелохнулась. В отличие от младенца, которого убили вторым залпом, потому что он заплакал, Там не требовалось ощутить во рту материнскую грудь, чтобы замолчать и прикинуться мертвой. Чужая кровь затекла ей в ухо, и у нее сложилось впечатление, что теперь ее оберегает сам ад – место, куда людям вход заказан. Но смерть дарована не всем.

Пилот заметил, что волосы Там струятся по спине так же, как и у его дочери Дианы, которую он убаюкивал несколько месяцев, дней, часов тому назад.

Пилот увидел внизу живую жизнь. Летательный аппарат спустился, Там извлекли из горы трупов, омытых светом. Мужчина поднял ее, дернув за мокрую блузку, покрытую несмываемыми узорами. А потом, всей душой стремясь ее спасти, по вертикали поднялся в небо.

Пилот дал ей шанс на жизнь. Он и себе дал шанс на жизнь – на ту, которая ждала его после войны, после Май-Лэ, Там, после возвращения к своим.

СОЛДАТ И ВОЕННАЯ МАШИНА

КОГДА СОЛДАТ, застреливший кормилицу и ее родных, вернулся к мирной жизни, он рассказывал одновременно и с отрешенностью, и с воодушевлением о том, как уцелел, оказавшись в двух шагах от змей, яд которых убивает на месте, о том, как взорвалась граната, привязанная к вражескому знамени, которое он хотел взять себе на память, когда их батальон занял деревню. В нем проснулось высокомерие человека, который по ходу выполнения боевого задания не раз оказывался на грани смерти, которого через несколько секунд могли уничтожить и для которого каждый глоток воздуха мог стать последним вздохом. Он женился, воспитывал своего ребенка уверенно и непринужденно – до того дня, когда сыну его попала в голову шальная пуля, когда он бежал за своей собакой. С тех пор бывший солдат неподвижно сидит в своем кресле по четырнадцать часов в день и трясется всем телом – не помогают никакие лекарства. Спать он боится, потому что на внутренней стороне век запечатлелся труп женщины, который он перевернул на спину. Стоит закрыть глаза – и он вновь впадает в панику при виде размозженной головки ребенка, приникшего к материнской груди. О последующих жертвах он вообще ничего не помнит. Он прицелился и, открыв глаза, выстрелил из своей М16 в первых двух обреченных среди моря других смертей. Он всех их похоронил, а потом похоронил и себя в крепком алкоголе – до похорон своего сына.

Когда рамка с фотографией мальчика упала на пол, разбившееся стекло отправило его обратно к той черте, у которой он стал роботом, – в тот миг в голове у него заработала машина и завращалось по кругу одно-единственное слово: kill[35]35
  Убивать (англ.).


[Закрыть]. Он запретил жене покупать новую рамку. С того момента, когда он уселся в кресло рядом с покалеченной фотографией, он начал травить сам себя, глотая каждый день по двадцать таблеток, мечтая наконец уйти, вновь обрести своего сына, встать на колени перед той женщиной и ее младенцем – живыми. И тогда время пошло бы вспять, вернуло себе чистоту, возвратилось к моменту сотворения мира.

Там могла бы в точности описать, как солдаты запихивали тузы пик под ремешки своих касок, описать закатанные до локтя рукава, брюки, заправленные в ботинки. Но при этом она не могла вспомнить их лица. Возможно, у военной машины и вовсе нет человеческого лица.

ТАМ, ПИЛОТ И НЕБО

В ЕЕ ВОСПОМИНАНИЯХ только один солдат походил на человека. У него были круглые щеки и нежная кожа. Когда американский пилот поднял ее за блузку, за спиной у нее оказалось небо. Незримая рука с головокружительной скоростью выхватила ее из кровавой бани, отделила от соотечественников, от ее истории. В полете она осознала не только то, что жива, но и что сейчас дотронется до неба благодаря этому солдату со щеками столь же румяными, как и у ее отца Александра.

ТАМ И СЕСТРЫ

ОНА НЕ МОГЛА С ТОЧНОСТЬЮ сказать, в какой момент вернулась на землю и оказалась в руках у сестер-сиделок – женщин, что верны своему Богу и жизнь свою посвятили тем, кто лишился корней.

Три года Там подрастала под их опекой, слушая беззаботный смех сирот, которым уже нечего было больше терять.

ТАМ И МАДАМ НАОМИ

11 ЯНВАРЯ 1973 ГОДА сестры попросили Там отвезти одного из сирот в Сайгон и передать там приемным родителям. Путешествие, которое должно было уложиться в двое суток, затянулось из-за задержки рейсов, зимнего ненастья и новой тактики ведения войны. Там спала, обнимая ребенка со спины, на полу в сайгонском приюте, основанном мадам Наоми. Новые младенцы поступали туда ежедневно – через входную дверь, боковое окно, по соседней улочке, чаще уже в темноте, но случалось и при свете дня, когда пот затмевает зрение. Там задержалась в приюте еще на неделю. Не вздохнув и глазом не моргнув, она взялась за работу: тут же погрузила руки в огромный бак с мыльной водой, полный детских трусиков и квадратных лоскутков, – их складывали треугольниками и использовали вместо подгузников. Она смахивала пыль с циновок и намывала полы, так, как это делала ее кормилица, от краев к центру.

Поскольку Там успела поучиться в лицее, столичная сутолока и стремительный темп жизни не были ей в новинку. Вот почему именно ее мадам Наоми и отправила в отель с заданием забрать банку молочного порошка, пожертвование благотворителей-американцев. Там знать не знала, что в тот день входит в дверь штаб-квартиры ЦРУ и что в холле мужчины в галстуках пытаются заставить замолчать пилота с румяными щеками.

ПИЛОТ И ЕГО РОДИНА

КОГДА ТРЕМЯ ГОДАМИ раньше пилот решил свеситься вниз из открытой двери, чтобы вытащить из оврага девочку-подростка, он продемонстрировал, что готов открыть огонь по товарищам по оружию или пасть от их пули. Впоследствии, уже на родине, армейская семья, компатриоты и политические наставники упрекали его в том, что он пошел против своих личных ценностей и долга перед собственной страной. Его поступок представил добро злом, смешал в одну кучу силу и невинность. Обвинение и развернувшиеся потом дискуссии и дебаты ввергли пилота в коловращение света и тьмы, откуда не вырвешься.

И только теперь, в холле гостиницы, которой пользовалось ЦРУ, на него снизошла благодать: он увидел скромное серое платьице Там, такое же, как и у сестер из приюта, но с вышивкой на воротничке.

ПИЛОТ И ТАМ В САЙГОНЕ

ПИЛОТ И ТАМ НЕ узнали друг друга. Однако взгляды их встретились. И его вдруг так к ней потянуло, что он решился прервать дискуссию с людьми в галстуках и подойти к ней. В тот же вечер он пришел к ней в приют, пришел и завтра, и послезавтра.

Он уговорил ее остаться в Сайгоне, дождаться его в Сайгоне, полюбить его в Сайгоне. Снял ей квартирку в самом сердце города, рядом с центральным рынком Бен Тхань, рядом с президентским дворцом, с отелями, подальше от полей сражений, подальше от самого себя. Пилот и девушка провели три дня и три ночи, предаваясь любви.

В первую ночь пилот отвел в сторону волосы Там и стал ласкать ее левое ухо. Увидел, что на нем нет мочки, ему вспомнилась мочка, оторванная наполовину, которая упала ему в руку после того, как он вскинул на спину ту девочку в вертолете. Потом он всю ночь просил у нее прощения, а она просила у него любви. И когда взгляд его встретился со взглядом Там, бушевавший в нем разлад между человеком и солдатом утих. Он наконец-то понял, что не зря бросил вызов человеческому безумию и попытался сохранить то, что еще осталось от невинности. На третий день пилоту нужно было возвращаться на базу. Он уехал. Там ждала его три часа, три дня, три года. Продолжала ждать и потом, но уже не считала ни недель, ни месяцев, ни десятилетий. Ибо три дня с ним стали тремя вечностями, ее вечностями.

Там очень быстро заманили в один из тысяч борделей, которые вырастали по всему городу как грибы. Удаляющееся позвякивание ключей в его пальцах за порогом их квартирки, стихшие сквозняки в коридоре и повторяющиеся угрозы выставить ее за дверь заставили Там принять тот факт, что ей придется питать изголодавшихся своей плотью. Она надеялась снова услышать интонации пилота в голосе кого-то из солдат, которые подступались к ней с любовными заигрываниями. Каждый очередной перепих был для нее что удар в сердце. В живых она осталась лишь потому, что продолжала ждать, притом что о гибели пилота уже успели сообщить его жене и дочери, проживавшим на другом берегу Тихого океана, в Сан-Диего. Никто не сказал Там, что пилота случайно придавило колесом самолета. Вес летательного аппарата сплющил сердце, слишком одурманенное любовью, чтобы помнить еще и о благоразумии. Пилот умер в тот миг, когда, впервые после Май-Лэ, ощутил, каково это – дышать полной грудью.

ТАМ И ВОЕННЫЕ В САЙГОНЕ

ТОВАРИЩИ пилота потом говорили между собой: смерть настигла его так быстро, что даже не успела стереть улыбку с его лица.

Там про это ничего не знала. Она, в своем одиночестве, принимала авансы военных, страдавших от незримых ран, которые становились ощутимы на ощупь в сумерках, – так фосфоресцентные водоросли в морских глубинах становятся видимыми только после наступления ночи. Страхи и страдания этих мужчин смягчали ее собственные, вес их сдавленных тел давал свободу ее телу. Некоторые из них даже увлекались Там, ее английским, пересыпанным французскими словами и окрашенным вьетнамским акцентом. Прижимаясь к ней, они грезили о самых банальных вещах – о возможности зажить с нею одной семьей в Остине, Седар-Рапидс, Трентоне… Там всякий раз выражала полное согласие с их грезами, опускала ладони им на щеки, прежде чем отпустить их обратно в джунгли, где тесно от растений, подобных огромным слонам растений, которые роняют, точно слезы, капли смолы в лес, населенный «летающими тиграми», теми, что когда-то набросились на нее со своими железными зубами и стальными когтями.

«R&R»

ПОСЛЕ ТРЕХ МЕСЯЦЕВ СЛУЖБЫ БОЙЦАМ предоставляли пятидневный отпуск. Из длинного списка, составленного в порядке предпочтений, они могли выбрать место для его проведения. Влюбленные часто выбирали Гавайи, чтобы встретиться там со своей милой американочкой. Увлеченные электроникой и фотоаппаратами направлялись в Японию и на Тайвань. Гонконг и Сингапур притягивали тех, кто хотел перед возвращением домой приукрасить свой гардероб. На первом же месте находилась Австралия, потому что там жили женщины, чествовавшие их как героев, говорившие на их языке и обладавшие привычными лицами.

Могли военные сделать и другой выбор: остаться во Вьетнаме, отправиться на пляжи Вунгтау или погрузиться в дурманящую сутолоку Сайгона. Но вне зависимости оттого, в какой части страны они оказывались, их там встречала специальная команда, дабы оградить от опасностей, подстерегавших в барах. Дело в том, что командиры их знали заранее: большинство солдат предпочтут провести весь свой отпуск в опытных руках женщин, лучше их самих постигших суть их фантазмов, демонов и потребностей. Вот только в силу ограниченности времени женщины могли предложить им лишь одно утешение: выпивку и неискренние любовные ласки, вроде тех, которые показывают в кино. Солдаты возвращались в джунгли удовлетворенными, потому что женщины давали им именно то, чего они ждали. И вот постепенно понятие «R&R», сокращение от «rest and recreation», отдых и разгрузка, подверглось уточнению и превратилось в «rape and run», насилуй и беги, или в «rape and ruin», насилуй и губи. Возникли и другие сокращения, столь же реалистические: например, «А&А», означающее «ass and alcohol», задница и выпивка, «I&I», то есть «intercourse and intoxication», случка и спиртное, и «Р&Р», писька и попкорн.

По возвращении на базу армия обеспечивала бойцам медикаменты – пользовать тех, кто притащил в промежности нежелательные недуги. Во что она не вмешивалась никак, так это в процесс укоренения их семени в телах местных женщин. Именно поэтому азиатское население, в целом однородное, как в Южном Вьетнаме, оказалось разбавлено детишками со светлыми или курчавыми волосами, с круглыми глазами и длинными ресницами, темнокожими и веснушчатыми, почти всегда растущими без отца, а часто и без матери.

ЛУИ

НОВОРОЖДЕННЫЙ МАЛЬЧИК, ЕЩЕ БЕЗ имени. Торговка маниокой, нежными бататами – оранжевыми, голубоватыми и белыми – выделила ему квадратик прозрачного полиэтилена, чтобы защитить от дождя. Она назвала его «mỳ đen», то есть «штатовский/американский черный». Цирюльник, который вот уже не первый десяток лет каждое утро вешал свое зеркало на вбитый в дерево ржавый гвоздь, предпочитал его называть «con lai», «ребенок смешанных кровей», или просто «đen». Дама, которой приходилось каждую ночь привязывать дополнительные ветки к своей метле, чтобы подметать тротуары, выкормила Луи вместе со своим ребенком, у которого кожа была примерно того же оттенка. Эта мать-кормилица не дала ему имени, поскольку была немой от рождения – а может, онемела, когда ей пришлось прикинуться мертвой, чтобы выжить по ходу очередного нашествия в родную деревню; а может, дар речи она потеряла при рождении собственного сына, который цветом кожи был точь-в-точь в свою мать и в своих обугленных двоюродных братьев. Этого не знал никто, ибо никто у нее ничего не спрашивал. Так оно принято в этом уголке мира, в этом уголке тротуара.

Однажды, ближе к середине дня, на тот же тротуар шагнула, выйдя из бара, молодая женщина – дверь она держала открытой по ходу долгого прощального поцелуя со своим солдатом-американцем, для которого, в его солидном возрасте девятнадцати или двадцати лет, наверняка стала первой возлюбленной. Музыка, игравшая внутри, была слышна и на улице, там, где стоял местный велорикша. Он хотя и не был лично знаком со всеми посещавшими бар военными, но мог, однако, предвидеть последствия каждого из таких затяжных поцелуев. Ему не раз и не два приходилось возить этих девушек к женщинам постарше, которые умели вытравливать последствия эфемерной любви. А случалось, что девушки и сами исчезали из танцзалов и баров в тот момент, когда приходила им пора родить ребенка.

Луи стал не первым, кто появился на свет среди стволов тамариндов, подобно созревшему плоду, упавшему с ветки, или проростку, пробившемуся из земли. Никого это совсем не удивило, и не то чтобы его совсем уж все бросили, нашлись для него картонная коробка, рисовая вода, какая-никакая одежка. На улице самые старые берут под опеку самых молодых, пусть далеко и не насовсем, из них возникают нестойкие семьи.

Вообще-то личность ребенка должна обрисоваться еще до того, как ему придумают имя. Иногда детям просто дают прозвище: con què («хромоножка») или thằng thẹo («мальчик со шрамом»), в случае с Луи имя ему дал голос Луи Армстронга, который часто доносился из приоткрытой двери бара в начале полуденной сиесты.

Такая блестящая мысль пришла в голову именно велорикше – это он обнаружил связь между черной кожей Армстронга и кожей Луи. Возможно, он хотел, чтобы Луи научился представлять себе нежность clouds of white – белых облаков – вопреки жару бетона у себя под попкой, чувствовать аромат red roses – красных роз – сквозь запах собственной мочи и видеть перед глазами the colors of the rainbow, все цвета радуги, когда москиты станут слишком уж назойливо жужжать над его головой, когда его будут смахивать в сторонку метлой с прочим мусором, когда он будет пускать слюни перед парнями, шумно втягивающими в рот горячую вермишель, чтобы охладить ее так, немного, так, чуть-чуть… в ритме мелодии про wonderful world, прекрасный мир.

МАТЕРИ ЛУИ

УЖЕ В ШЕСТЬ-СЕМЬ ЛЕТ ЛУИ ОСВОИЛ искусство просовывать длинный крючок между железными прутьями оконных решеток, чтобы вытащить оттуда жареную рыбину, перстень, кошелек… Когда пальчики его обшаривали карманы прохожих, купюры исчезали оттуда в мгновение ока. Луи с малолетства умел с полувзгляда определять «черное сердце», tim den человека, то есть точнейшим образом оценивать соотношение в нем желания и слабости. Он знал, что мать, вскормившая его своим молоком и тем самым позволившая ему выжить, сделала это не бескорыстно, а чтобы сдать его после внаем профессиональным нищенкам. Дитя с тощенькими ножками, протянутая рука женщины в лохмотьях, благородство материнства. Да, измученный вид, тусклый взгляд, землистые щеки недокормленных кормилиц подталкивали прохожих к тому, чтобы восстановить справедливость.

Луи научился различать своих «матерей на день» по запаху. От той, что копалась в мусорных свалках по углам, пахло жизнью, вываренной дотла, и всей совокупностью тайн обитателей квартала. Продавщица лотерейных билетов испускала запах отсыревшей почвы, а вот от водоноски исходил аромат свежести. Когда Луи подрос и научился ходить, его послали сопровождать слепого певца, который с помощью портативного магнитофона представлял фрагменты из фольклорных музыкальных комедий. Луи быстро понял, что чем сильнее трещат динамики, тем охотнее зрители кидают монетки в пластмассовое ведерко.

Матери научили Луи, как нужно тереться вокруг уличных лотков и выгребать из мисок остатки, прежде чем хозяин погонит тебя прочь. Некоторые клиенты случайно или намеренно оставляли в недоеденном бульоне кусочки мяса. Остальные – гораздо чаще – предпочитали бросать кости на землю или скармливать их бродячим собакам, а не протягивать их Луи. Некоторым случалось бросить в остатки супа бумажную салфетку, прямо на глазах у выжидающих нищих. Такие клиенты часто обнаруживали, что еду им подают не слишком спешно, а в Тонкинских напитках не хватает корицы или добавочного цветка звездчатого аниса.

Чтобы ловчее высматривать и выхватывать объедки, Луи научился угадывать характер клиентов. Он заранее примечал тех, что разогревали себе вкусовые рецепторы острым перцем, дабы извергать пламенные слова в лицо неверному спутнику. Он умел распознать капельки пота на щеках – пар от горячего бульона вызывал их у тех, кто сильно нервничал. Луи знал, что барабанная дробь пальцев по столу способна сказать очень многое. В этом случае лучше остаться в сторонке от зашифрованного разговора, потому что в зоне конфликта невинность перестает быть оправданием, когда ты достиг сознательного возраста. К семи годам человек уже способен отличить добро от зла, правду от вымысла, поступки от помыслов. В семь лет можно влезть на террасу, забитую военными, чтобы слямзить оттуда бутылки, еще запятнанные кровью, или чтобы взорвать там гранату, если тебе приказали это сделать взрослые. В семь лет человек ощущает, что выходит из эдиповой фазы, – но Луи в его развитии этот этап оказался полностью чужд. Да и в любом случае возраст Луи варьировался в воспоминаниях разных попрошаек из его квартала.

ЛУИ И ТАМ

ПОД БАЛКОНОМ ТАМ СНУЮТ торговцы сигаретами, бродячие собаки и взрослые дети, такие как Луи. В свои восемь лет – а именно тогда Там обосновалась в этом квартале – Луи успел стать знатоком здешней дороги: он распознавал на ощупь температуру асфальта у себя под ногами днем и у себя под спиной ночью. Он братается в тени огненных деревьев с водителями служебных машин, которые, поджидая хозяев, играют в китайские шахматы – игру генералов. Прогуливаясь по тротуару, показывает нездешним, как пройти на почту или попасть в гоу-гоу-бар – эти заведения скрывались под вывесками, гласившими: «Ресторан». В дневные часы бродит по улицам с безногим нищим, тот лежит на животе на низенькой тележке с колесиками. Луи прокладывает ему путь, разделяя толпу на три части: сердца стыдливые, сердца сочувствующие и сердца черствые. Луи знает, в какой момент сделать нужный жест, дождаться, пока человек вытащит деньги из кармана, или самому запустить в этот карман руку. Луи племянник одним, двоюродный другим, собственной фамилии у него нет.

Ночью он возвращается в свое официальное, а именно сиротское состояние, то есть в состояние темнокожего сироты, который ночует за кустом или под скамейкой на площади, который исчезает под звездами, в черноте распахнутых небес.

ЛУИ И ПАМЕЛА

КОГДА ЛУИ ДОСТАТОЧНО подрос для того, чтобы бегать за прохожими, таская за собой коробку с ветошью и ваксой и предлагая почистить им обувь, он присмотрел себе одну американку, которая преподавала английский язык в центре подготовки резервного состава авиакомпании «Панам». Памеле нравится сидеть на скамейке в парке и рисовать портреты гуляющих там детишек, а также разучивать с ними песни из ее собственного детства. В Луи и его уличных собратьях она видит чрезвычайно фактурные модели, крайне выпуклые характеры, сокрытых гениев. Несколько повторений – и вся компания уже хором распевает алфавит.

Грамоту Луи освоил, выводя буквы в тетрадях, которые приносила с собой молодая женщина, а кроме того, он писал еще и в пыли. В самые жаркие дни пот, выступавший на кончиках пальцев, заменял ему чернила, чтобы писать на гранитных парковых скамьях.

Малыши вьются вокруг Памелы, к детскому смеху примешиваются уличные словечки, те самые, то мужчины бросают направо и налево, без конкретного направления, просто после вспышки гнева, низвергающей в ад. Памела повторяет за ними чужие ей звуки, округляя ударения, смягчая низкие гласные и облегчая тяжелые, поскольку в английском языке отсутствуют тонкие вариации тона, которые есть во вьетнамском. Общими усилиями они создают новый язык, в котором полно плеоназмов: «ОК được! Go đi! Má Pamela». «Má» означает «мама». Самые маленькие предпочитают называть ее «Ма-мела».

Памела раз за разом объясняла детям, что ей придется уехать в Солт-Лейк-Сити, чтобы учиться дальше, дети слушали и даже утешались. Они для себя порешили: совершенно нормально, что она хочет вернуться в город, где вместо рыбного соуса едят соль, совершенно нормально, что она их бросит, ибо нет в мире ничего постоянного.

ЛУИ И ЭМ-ХОНГ

ЧЕРЕЗ ДЕНЬ ПОСЛЕ ОТЪЕЗДА Памелы Луи, спавшему под скамейкой, подкинули младенца. Заметил он младенца на рассвете, когда одна из мам разбудила его пинком, чтобы он шел побираться по кафе. Вернувшись с утреннего обхода, Луи обнаружил, что за это время ребенок даже не пошевелился. Недолго думая, он сходил украл коробку из-под лапши быстрого приготовления и уложил в нее крошечное создание со светлыми волосиками и закрытыми глазками. Луи уже привык исполнять в своей эфемерной семье роль Робина Гуда – видимо, потому, что ростом был высок, а еще Памела накинула ему на плечи плащ, пытаясь объяснить, что означает «superhero». Люди, у которых нет иной одежды, кроме той, что у них на теле, считают своим священным долгом поддерживать друг друга. Те, что режут низ дамской сумочки лезвием от бритвы, чтобы вытащить оттуда кошелек, всегда могут рассчитывать на то, что их собратья «по кости и крови» устроят вокруг жертвы отвлекающий спектакль. Та, что меняет деньги клиента на вьетнамские донги, дважды отсчитает одну и ту же купюру, зная, что дружественные руки в нужный момент потянут клиента за рубашку или штаны. Именно поэтому недавно родившая женщина, которая торговала контрабандными «Салемами», «Винстонами» и «Лаки-страйк», согласилась выкормить найденного Луи младенца.