Текст книги "Ру. Эм"

Автор книги: Ким Тхюи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

МНЕ НРАВИТСЯ КРАСНАЯ КОЖА дивана в курительной, на который я, обнажившись, тихо ложусь рядом с другом или иногда с незнакомцем, незаметно для них. Пересказываю им обрывки своего прошлого, словно это просто смешные истории, юморески или забавные сказки дальних стран в экзотическом антураже, с необычными звуками, карикатурными персонажами. Сидя в этом прокуренном холле, я забываю, что я тоже азиатка и у нас нет фермента дегидрогеназы, расщепляющего алкоголь, забываю, что родилась с синим пятном на ягодице, как у инуитов, у моих сыновей и у всех, в ком течет восточная кровь[30]30
  Имеется в виду так называемое монгольское пятно – разновидность невуса, вызванная пигментом меланином. Чаще всего появляется у новорожденных представителей монголоидной расы, но встречается и у других младенцев. Как правило, со временем исчезает.


[Закрыть]. Я забываю про это монгольское пятно, хранимое генетической памятью, потому что за первые годы детства оно стерлось, а моя эмоциональная память размывается, растворяется, стирается на расстоянии.

ЭТО РАССТОЯНИЕ, ОТСТРАНЕННОСТЬ, дистанция позволяют без зазрения совести, вполне осознанно купить пару туфель за деньги, на которые там, где я родилась, целый год может питаться семья из пяти человек. «You’ll walk on air»[31]31
  Рекламный слоган, который можно перевести как «вы будете летать»; буквально: «вы будете ходить по воздуху» (англ.).


[Закрыть], – обещает продавец, и я покупаю. Когда удается взлететь, оторваться от корней, – не только пересечь океан и два континента, но и навсегда избавиться от положения безродных беженцев, этого вакуума идентичности, – мы можем смеяться над невероятными приключениями моего браслета из акрила для зубных протезов, в котором родители спрятали все свои бриллианты, неприкосновенный запас. Кто мог подумать, что после того, как мы не утонули, избежали пиратов и дизентерии, этот браслет, целый и невредимый, найдется на помойке? Кто мог подумать, что воры обнесут людей, живущих в такой бедной квартире, как наша? Кто мог подумать, что они прихватят и это глупое украшение из розового пластика? Все члены моей семьи убеждены, что воры сразу выбросили браслет, перебирая добычу. И, может, когда-нибудь, через тысячи лет, какой-то археолог ломал бы голову: почему бриллианты выложены в земле по кругу? Наверное, он решил бы, что это религиозный обряд, а бриллианты – таинственное приношение, как все те золотые таали, в невероятных количествах обнаруженные на морском дне в Юго-Восточной Азии.

НИ ОДНА ЖИВАЯ ДУША НЕ УЗНАЕТ истинную историю розового браслета, когда акрил искрошится, когда годы станут тысячелетиями, сотнями напластований, ведь всего через тридцать лет я и нас узнаю лишь по фрагментам, по шрамам, по отблескам.

ЗА ТРИДЦАТЬ ЛЕТ СЯО МАЙ восстала, как феникс из пепла, – так же, как возродился Вьетнам, избавившись от железного занавеса, а мои родители – от необходимости драить унитазы в школьном туалете. Эти персонажи моего прошлого по одиночке и все вместе скинули коросту, наслоившуюся на их спинах, и расправили крылья с красно-золотым опереньем, чтобы взмыть в огромную синюю даль, расцветив собой небо моих детей, показав им, что за одним горизонтом всегда кроется другой, – и так до бесконечности с ее непередаваемой красотой обновления, с ее неосязаемым блаженством. Для меня такой бесконечностью стала возможность этой книги, когда мои слова заскользили по изгибам ваших губ, когда чистые листы примирились с пунктиром, прочерченным мной или, скорее, теми, кто шел впереди меня, ради меня. Я ступала по их следам, как будто это был сон наяву, в котором аромат раскрывающегося пиона – не благоухание, а период расцвета; в котором темно-красная поверхность кленового листа осенью – не цвет, а благодать; в котором твоя земля – не место, а колыбель.

А ЕЩЕ В ЭТОМ СНЕ ПРОТЯНУТАЯ рука – не просто жест, но миг любви, длящийся, пока не уснешь и пока не проснешься, и так изо дня в день.

ЭМ

В основном своем значении слово em – это обращение к младшему брату или сестре, а также к младшему или младшей из двух друзей (подруг), а если речь идет о паре, то к женщине.

Мне очень нравится, что слово em является омонимом повелительного наклонения французского глагола aimer – любить.

Люблю. Любим. Любите.

ЗАРОЖДЕНИЕ ИСТИНЫ

СНОВА ИДЕТ ВОЙНА. По всей зоне конфликта в трещины зла просачивается добро, отыскивает там себе место. Героизм дополняется предательством, любовь флиртует с самопожертвованием. Противники все сближаются, при этом у них одинаковая цель: превозмочь. И в этом процессе, едином для обеих сторон, человечность являет себя одновременно во всей своей силе, глупости, трусости, лояльности, величии, низменности, невинности, невежестве, доверии, жестокости, отваге… поэтому и война. Снова.

Я буду рассказывать вам чистую правду – или, как минимум, правдивые истории, но истории неполные, незавершенные, невнятные. Ведь мне все равно не удастся восстановить для вас, какого именно оттенка синевы было небо в тот момент, когда моряк Роб читал письмо возлюбленной, а повстанец Винх в то же время писал свое по ходу передышки, в миг обманчивого покоя. Было ли небо нежно-голубым, или лазурным, или лиловатым, или сиреневым? Когда рядовой Джон обнаружил список повстанцев в горшке муки из маниоки, сколько там было килограммов этой муки? Была ли мука свежемолотой? Какой была температура воды, когда господина Юта сбросили в ствол шахты – прежде, чем сержант Питер заживо сжег его огнеметом? Весил ли господин Ют вполовину меньше сержанта Питера или всего на треть? И сильно ли Питера донимал зуд от комариных укусов?

Ночи напролет я пыталась представить себе демарш Трависа, робость Гоа, испуг Ника, отчаяние Туан, раны от снарядов у одних и победы других в лесу, в городе, под дождем, в грязи… Каждую ночь, размеченную стуком кубиков льда, падающих в контейнер моей холодильной машины, разыскания вновь и вновь приводили меня к выводу, что никогда моему воображению не воссоздать реальности во всей ее полноте. Существует свидетельство одного солдата, где он вспоминает: он видел, как противник оголтело мчится на штурмовой танк, а на плече у него винтовка М67 длиной 1 метр 30 сантиметров, весом семнадцать килограммов. Перед солдатом этим находился человек, готовый умереть, уничтожая своих врагов, готов был уничтожать их, умирая, готов был даровать смерти ее триумф. Как вообразить себе такое вот самоотречение, такую беззаветную преданность делу?

Как представить себе, что мать способна пробраться с двумя маленькими детьми через джунгли, преодолев расстояние в несколько сотен километров? Одного она будет привязывать к ветке, чтобы защитить от диких зверей, другого уносить вперед, привязывать тоже, а потом возвращаться за первым и совершать тот же путь снова. Однако эта женщина сама рассказывала мне про эту свою прогулку голосом воительницы девяносто двух лет от роду. Мы с ней беседовали шесть часов, но я так и не выяснила многих подробностей. Я забыла ее спросить, где она взяла веревки, сохранились ли у детей и поныне следы на теле. Кто знает, может, эти воспоминания стерлись вовсе, осталось единственное – вкус диких клубней, которые она сперва пережевывала, чтобы потом накормить детей? Кто знает…

И если при чтении этих историй о предсказуемой одержимости, о неразделенной любви или рядовом героизме у вас будет сжиматься сердце, помните, что истина во всей ее полноте запросто могла бы вызвать у вас либо остановку дыхания, либо приступ эйфории. В этой книге истина раздроблена, фрагментарна, недостижима – как во времени, так и в пространстве. Остается ли она при этом истиной? Предоставлю вам дать на это собственный ответ, в котором прозвучит отзвук вашей собственной истории, собственной истины. Я же тем временем обещаю вам достичь в словах, которые последуют, определенной упорядоченности переживаний и неизбежной неупорядоченности чувств.

КАУЧУК

ИЗ РАЗРЕЗОВ В КАУЧУКОВОМ ДЕРЕВЕ струится белое золото. Многие века майя, ацтеки и народы, населявшие Амазонию, собирали эту жидкость и изготавливали из нее обувь, непромокаемые ткани и мячики. Когда это вещество обнаружили европейцы-эксплуататоры, они прежде всего стали использовать его для производства эластичных подвязок для чулок. На заре XX века спрос на каучук вырос на волне появления автомобилей, которые полностью видоизменили пейзаж. В результате потребность возросла до такой степени, что пришлось изобрести синтетический латекс, материал, который теперь удовлетворяет 70 % наших потребностей. Несмотря на все предпринятые в лабораториях усилия, только чистый латекс, известный под названием, означающим «слезы (каа) дерева (очу)», способен выдерживать ускорение, давление и термическое воздействие, которым подвергаются шины самолетного шасси и уплотнители космического корабля. Темп человеческой жизни все ускоряется, человечество все сильнее нуждается в латексе, который производится естественным путем, со скоростью вращения Земли вокруг Солнца, по воле лунных затмений.

Благодаря своей эластичности, резистентности и влагостойкости естественный латекс объемлет определенные выступающие части нашего тела точно вторая кожа и тем самым защищает нас от следствий страсти. По ходу Франко-прусской войны 1870 года, равно как и за следующий год, заражение заболеваниями, передающимися половым путем, выросло среди военных как минимум на четыре процента, до семидесяти пяти процентов с лишним, и в результате по ходу Первой мировой войны немецкое правительство объявило производство презервативов одной из своих приоритетных задач, дабы обезопасить личный состав, что привело к острому дефициту каучука.

Да, людей сражали пули – но, похоже, и страсть тоже.

АЛЕКСАНДР

АЛЕКСАНДР ПРЕКРАСНО ПОНИМАЛ, как важно держать в повиновении шесть тысяч вьетнамских кули в лохмотьях. Его работники лучше его знали, как вогнать тесак в ствол каучукового дерева – под углом в сорок пять градусов от вертикали, – чтобы оттуда вытекли первые слезы. Они проворнее его устанавливали чаши из скорлупы кокосового ореха, в которые падали капли латекса, скапливавшиеся в нижнем уголке надреза. Александр полностью зависел от их трудолюбия, притом что знал: по ночам работники его шушукаются исподтишка, обсуждают, как бы им устроить бунт сперва против Франции, потом против него, а через него – и против Соединенных Штатов. Днем он вынужден был вести с американскими военными переговоры касательно того, сколько нужно вырубить деревьев, чтобы освободить проезд для грузовиков, джипов и самоходных артиллерийских установок, в обмен на защиту от бомбежек и обработки дефолиантами.

Кули знали, что каучуковые деревья ценятся выше, чем их жизни. Поэтому и прятались под развесистыми кронами пока еще нетронутых деревьев, когда работали, бунтовали или совмещали два этих занятия. Ужас, заставлявший Александра просыпаться по ночам, – вид плантации в огне – он прятал под льняным костюмом. Страх, что его прирежут во сне, он смирял, окружая себя слугами и молодыми женщинами, своими con gái.

В те дни, когда в каучуковых зарослях появлялась новая прореха или когда грузовики, перевозившие каучуковые шары, попадали в засаду по дороге к порту, Александр отправлялся бродить между рядами деревьев в поисках руки с тонкими пальцами, чтобы она разжала ему кулак, в поисках ловкого языка, чтобы он расцепил ему стиснутые зубы, в поисках узкой горловины между ног, чтобы она утолила его гнев.

Хотя кули были неграмотными и даже помышлять не могли о том, чтобы выбраться за пределы Вьетнама, большинство из них понимали, что синтетический каучук все прочнее утверждается во всем мире. Их терзали те же страхи, что и Александра, в итоге многие покидали плантацию и уходили искать работу в города, в крупные центры, где присутствие американцев – десятков тысяч американцев – создавало новые возможности, новые способы жить и умереть. Некоторые из бывших кули превращались в продавцов американской тушенки SPAM, солнцезащитных очков или гранат. Те, кому по силам оказывалось быстро освоить тональности английской речи, становились переводчиками. А самые решительные делали другой выбор: исчезали в извилистых туннелях под ногами у американских солдат. Они умирали смертью двойных агентов: между двух линий огня или в четырех метрах под землей – разорванные бомбами или съеденные личинками, проникшими под кожу.

В тот день, когда Александр понял, что после обработки соседних лесов «оранжевым веществом» отравленной оказалась четверть его деревьев, а старшего над рабочими придушил во сне главарь коммунистов-повстанцев, он взревел.

И сорвал свой гнев на Маи, которая попалась ему на пути, пролегавшем между злостью и безнадежностью.

МАИ

ДЛЯ ФРАНЦИИ КОЛОНИЗАЦИЯ ИНДОКИТАЯ, а с ним и Вьетнама была прежде всего вопросом экономической эксплуатации, а не заселения новых территорий. Франция сумела наладить здесь производство каучука, засадив целые плантации. Требовалась несгибаемая воля, чтобы удерживать на местах артели местных сельскохозяйственных рабочих, которые истребляли бамбуковые леса, выкорчевывая глубоко вросшие в почву корни, а потом выращивали на их месте каучуковые деревья, чтобы потом от зари до зари собирать их сок. Каждая капля собранного латекса оплачивалась каплей крови или пота. Собирать с каучуковых деревьев сок можно было в течение двадцати пяти – тридцати лет, но каждый четвертый из сорока восьми тысяч кули, отправленных на плантации, столько не проживал. Эти тысячи смертников до сих пор пытаются отыскать в шепоте листьев, шорохе веток и вздохах ветра ответ на вопрос, почему при жизни они занимались тем, что сажали на месте родного тропического леса деревья, привезенные с Амазонки, почему эти деревья лишали их жизни, почему с этими деревьями на головы им свалились какие-то иноземцы, притом что эти рослые люди с такими бледными щеками и такой волосатой кожей ничем не напоминали их предков с их костистыми телами и эбеново-черными волосами.

Маи, как и все кули, обладала кожей медного цвета, а Александр обладал внешностью властителя, короля своих владений. Александра в момент встречи с Маи обуревала злость. Маи в момент встречи с Александром обуревала ненависть.

КУЛИ

ЭТО СЛОВО ИСПОЛЬЗОВАЛОСЬ В САМЫХ разных странах на пяти континентах еще с прошлого века. Изначально так называли всех работников родом из Индокитая, которых на тех же судах перевозили те же капитаны, которые в свое время перевозили рабов.

По прибытии на место кули заставляли работать как скот на плантациях сахарного тростника, в шахтах, на строительстве железных дорог – очень часто они умирали еще до истечения пятилетнего контракта, так и не увидев обещанной им платы. Компании, занимавшиеся таким фрахтом, с самого начала исходили из того, что двадцать, тридцать или сорок процентов «лотов» не вынесет перевозки по морю. Индусы и китайцы, которым все-таки удавалось дожить до конца срока контракта в британских, французских и нидерландских колониях, обосновывались на Сейшелах, Тринидаде-и-Тобаго, на Фиджи, Барбадосе, Гваделупе, Мартинике, в Канаде, Австралии, США… До кубинской революции самый большой китайский квартал Латинской Америки находился в Гаване.

В отличие от индийских кули, среди которых были и женщины – их на это толкали издевательства мужей или полная безысходность, – все китайские кули были мужчинами: китаянки эту наживку не заглатывали. Китайцы, заброшенные в эти отдаленные колонии без всякой надежды на возвращение к родному очагу, утешались в объятиях местных женщин. Те, кому удалось избежать самоубийства, выжить в условиях недоедания и постоянных издевательств, потом организовывались, чтобы издавать газеты, объединяться в клубы, открывать рестораны. Благодаря рассеянию этих людей рис на пару, соевый соус и суп вонтон завоевали популярность по всей планете.

Что же до индийских кули, у них был один шанс из трех завоевать симпатии индианки, вслед за мужчинами отправившейся в авантюру, где стирались различия между полами и кастами. У этих женщин появлялся богатый выбор, и они даже получали приданое вместо того, чтобы приносить его мужу. Эта новообретенная женская сила внушала мужчинам страх, что им не достанется подруги или они ее потеряют. Угрозой служили соседи, встречные, сами женщины. Случалось, что мужчины запирали своих жен в наглухо задраенных домах или опутывали их веревками – так обвивают ленточкой подарочную упаковку. Женская сила, стол кнувшаяся с мужским страхом, влечет за собой погибель, смерть.

Рабов, а также китайских и индийских кули выдергивали из привычной среды обитания, а вьетнамские кули оставались в родных местах, но в схожих условиях, в которые их помещали чужеземцы-колонизаторы.

АЛЕКСАНДР И МАИ

МАИ ПОЛУЧИЛА ЗАДАНИЕ проникнуть на плантацию Александра. Она была счастлива тем, что ей удавалось каждый день спасти по несколько деревьев: она делала на них слишком глубокие надрезы и тем самым мешала соку вытекать заново, не давала выдаивать дерево ради обогащения хозяина. Каждое утро она вставала в четыре утра, чтобы продемонстрировать свою любовь к родине, навредив хозяину, Александру, а именно уничтожить еще небольшую часть его собственности: тут дерево, там надрез, как действовали китайские императоры. Death by a thousand cuts[32]32
  Смерть от тысячи порезов (англ.).


[Закрыть].

Задание провалилось, когда она полюбила Александра.

Александр за волосы приволок Маи к себе в комнату. Приказал ей совершить привычные телодвижения всех своих con gái. Но Маи не просто отказалась, она еще и кинулась на него со своим топориком, явно готовая вонзить лезвие ему в горло под углом в сорок пять градусов от вертикали.

Маи намеревалась убить Александра или, как минимум, изгнать его с плантации, а потом и из страны. Но Александр был старым волком, его закалили заработанные на латексе богатства, укусы красных муравьев и жаркие ветра, опалившие его галльскую кожу.

Этого момента Маи ждала с момента своего появления на плантации. Воспламененная желанием уничтожить Александра, отмстить за своих соотечественников, она тут же устремилась в его глаза – две нефритовые бусины. Но спокойствие его взгляда полностью вывело Маи из равновесия, ее кровожадный порыв тут же угас, потому что ей вдруг показалось, что она вернулась в свой родной город, к густо-зеленой глади залива Халонг. Что же до Александра, он так устал жить без любви, что тут же поддался порыву, понадеявшись на долгий отдых, на завершение вековой битвы, не утихавшей на этой чужой земле, которая волею судеб стала его землей.

Если бы ученые проведали об истории любви Маи и Александра, возможно, стокгольмский синдром назвали бы тэйниньским, бенкуйским, ксакамским… Маи, юная и решительная, приверженная порученной ей миссии, не знала, как противиться любви и ее нелепым выходкам. Она не знала, что сердечные порывы способны ослеплять не хуже полуденного солнца – без предупреждений, без всякой логики. У любви, как и у смерти, нет никакой нужды стучать в дверь дважды, чтобы ее услышали.

Эта вспышка молнии, превратившаяся в любовь между Маи и Александром, со временем расколола их окружение. Мечтателям, идеалистам и романтикам, нравилось усматривать в ней доказательство возможности существования лучшего, единого, не столь одномерного мира. Реалистам и их сторонникам виделся в ней пример легкомыслия, равно как и опрометчивости: ведь смена ролей выходит за всякие рамки.

В этом сочетании близости и соперничества рождение Там, дочери двух врагов, хозяина и его работницы, приобрело тем не менее налет повседневности и банальности.

ТАМ, АЛЕКСАНДР И МАИ

ТАМ РОСЛА В КОКОНЕ защищенности и нежности, которым ее окружили в тесном семейном кругу, росла, пользуясь двумя привилегиями: могуществом Александра и чувством стыда, которое испытывала Маи, предавшая свои патриотические устремления. На день рождения ей пекли торт с кремом, и он обозначал отчетливую границу между нею и детишками из деревни, в которой обитали кули и их семьи. Александр и Маи, ее родители, а также кормилица, садовник и кухарки окружали ее столь прочной стеной, что у нее не возникало никаких возможностей поиграть с детьми работников. Однако в тот день, когда враждующие лагеря решили вступить в открытое противостояние, все оказались на одном общем поле боя. Снаряды не делают различия между теми, кто задыхается в дыму от горящего каучука, и теми, кто берет уроки игры на фортепьяно. С теми, кто таскает стокилограммовые рулоны латекса, и теми, кому руки нужны только в делах любви, перед последним вздохом обходятся совершенно одинаково. До появления дронов, до атак на расстоянии, до тех времен, когда люди научились стрелять, не пачкая при этом ни рук, ни взора, зоны боевых действий были единственным местом, где все обретали полное равенство, истребляя друг друга.

Именно таким образом судьбы Александра и Маи соединились навеки с судьбами их работников: все они погибли в одном и том же месте, тела одних упали на тела других под обломками, под безмолвием ужаса, под ливнем искр, мечущихся среди деревьев.

Укрывшись под непробиваемым сейфом, который стал им надежным щитом, и под сундуком с посудой, кормилица умудрилась спасти Там и, по сути, стала ее матерью.

ТАМ И КОРМИЛИЦА

КОРМИЛИЦА ВЫВЕЛА ТАМ из убежища в момент первого же затишья, когда единственным немолчным шумом, рассекавшим залитый светом город, стал шум лопастей вентиляторов. Они вдвоем бросились бежать в сторону, противоположную от фабрики, – ритм дыхания подстроен к ритму шагов, под нестройные крики птиц, подальше от трупов, у которых отобрали их суть и их чувства. Земля лежала нагая, танец солнца и ветвей прекратился. Тропический климат проявил свою жестокость – без фильтров, без жалости. Благодаря любезной помощи мальчика – погонщика буйвола, солдата – водителя джипа, шофера, который вез пустые кувшины, они за несколько недель добрались до родной деревни кормилицы. Там – лицо ее превратилось в маску из пыли – представили новому «старшему брату» и новой «бабушке». В дорожной грязи ее светлые волосы и кофейного цвета глаза потускнели, ветра стерли красные розочки с ее платья. Срезанный цветок – детство ее увяло, не распустившись.

В Май-Лэ Там прожила три года. От «бабушки» она научилась подбирать зернышки риса, которые выпадают из снопов в процессе веяния и обмолота. И в Май-Лэ, и во многих других деревнях детей растили бабушки и дедушки. Нужда заставляла отправлять самых работоспособных членов семьи туда, где можно что-то заработать. Долг заставлял тех, кому удавалось зарабатывать, помогать тем, кто от них зависел. Любовь заставляла родителей, мать или отца, бросать детей, чтобы они не видели страшной картины: как он оправляется после потока оскорблений, вылитых на него в доме или в свинарнике, собрав перед тем черепки разбитой миски, которой его стукнули по голове.

СЛУЖАНКА И АЛЕКСАНДР

ДВА С ЛИШНИМ десятка лет пришлось дожидаться служанке Александра, прежде чем ее, после рождения Там, повысили до кормилицы. Она единственная претерпела все внутренние и внешние ненастья, познала все глубины печали, все безысходные безумства своего хозяина. Она умела распознавать надвигающуюся беду по стуку его каблуков по плиткам пола. Одна лишь она могла измерить тяжесть его тоски по родине и нежелания пускать корни во Вьетнаме. Поначалу он еще носил пиджак и видом своим напоминал инженера, в отличие от предшественников в мятых несвежих рубахах нараспашку. Он заставлял себя сидеть на стуле прямо, чтобы не выглядеть развязным, как его соотечественники. В отличие от более пожилых собственников, он погружал руки в красную почву, чтобы почувствовать ее на ощупь, как и туземцы. Но потом, невозмутимо и неотвратимо, тело его начало подражать повадкам ему подобных. Сам того не сознавая, он стал все чаще бить своих кули по затылку, винить их в спаде производства – вместо того, чтобы внимательнее всмотреться в отравленные корни деревьев. Старый вояка, закаленный муссонами, финансовыми проблемами и утратой иллюзий, все меньше и меньше отличался от прочих хозяев.

Кормилица поступила к нему на службу в пятнадцать лет: девочка, разлученная со своим внебрачным ребенком. Поначалу ее назначили бонной бонны старшей бонны. Она последней доедала остатки любой трапезы, хотя именно ей приходилось ощипывать курицу, чистить рыбу, рубить свиную тушу… В день ухода своей непосредственной начальницы она унаследовала все хозяйственные дела в спальне Александра, сиречь теперь ей полагалось сторожить его отдых, оставаясь при этом совершенно незаметной. По складкам на простыне она могла определить, в какие ночи Александр, измученный заботами, сидел на краю постели, уронив голову на руки. По волоскам цвета воронова крыла и местам, где они обнаруживались, она умела до тонкостей восстанавливать хореографию его амурных услад. За годы, прожитые у Александра в кильватере, у нее развилась логика, с помощью которой она сокращала некоторые его расходы. Она стала хранительницей гроссбуха, откуда были вырваны страницы, а на месте их лежали пачки банкнот и золотые кольца, нанизанные на цепь, тоже золотую, в двадцать четыре карата. Твердый переплет гроссбуха она проверяла каждый день, после того как стирала с него все следы пальцев Александра. В итоге ворам было бы непросто отличить эту книгу от прочих, стоявших на этажерке. Кормилица стала тенью, следовавшей за тенью Александра. Его ангелом-хранителем.

КОРМИЛИЦА И ТАМ

С РОЖДЕНИЕМ ТАМ служанка, произведенная в кормилицы, снова почувствовала себя матерью, снова научилась улыбаться – умение это она утратила, когда оставила сына у бабушки в Май-Лэ. С тех пор другие работники стали ее называть chị vú, то есть «старшая сестра-грудь». Богатые женщины часто нанимали молодых матерей вскармливать своих отпрысков, дабы не портить формы собственной груди. Вьетнамский язык отличается большим целомудрием, однако слово, обозначающее женскую грудь, произносят без колебаний и без стыда, поскольку в этом контексте оно полностью лишено эротической подоплеки. При этом, беря в аренду груди женщин chị vú, хозяйки относились к ним как к неодушевленным предметам и требовали, чтобы они вскармливали только их ребенка и никого больше. Некоторые chị vú умудрялись по ночам бегать к собственным детям, что грозило им наказанием или увольнением. Большая же часть привязывалась к своему выкормышу, поскольку собственный ребенок такой матери мог жить на расстоянии в пятьдесят, сто, пятьсот километров. Хозяйки жертвовали материнскими привилегиями во имя красоты, зная при этом заранее, что к запаху пота своей chi vü их младенец привяжется сильнее, чем к запаху заграничной туалетной воды, которой настоящие матери опрыскивали кожу.

Что до Там, ей кормилица не давала грудь. Она вскормила ее, бегая за нею с ложечкой в руке, превращая каждый прием пищи в игру в прятки, в которой участвуют две подружки.

ТАМ И ЛИЦЕЙ

ПОКА ОНИ ЖИЛИ В МАЙ-ЛЭ, кормилица возила Там за много километров на велосипеде, чтобы та могла брать уроки игры на пианино. Она раз за разом штопала свои панталоны, но только в самых крайних случаях открывала книжку, заполненную монетами и слитками: ее она сумела спасти при побеге. Днем она твердила Там, что нужно ходить в школу и учиться; по ночам прятала ее от любопытных взглядов, укладывая спать между собой и бабушкой.

Уважая волю Александра и Маи, кормилица прибегла к помощи сотрудников местной системы образования – вместе они заполнили документы, дававшие Там право на сдачу экзаменов в самую престижную школу Сайгона. Лицей имени Зя Лонга сумел пережить переезды, оккупацию и метаморфозы собственной миссии, сохранив при этом репутацию. На момент его основания в начале XX века – тогда он еще назывался Колледжем для девочек туземок – все занятия велись только на французском, за исключением двух уроков вьетнамской литературы в неделю. Несколько десятилетий спустя вьетнамский язык все-таки сумел проникнуть в учебный процесс, а за ним вскоре последовал и английский. В лицей зачисляли лишь десять процентов из тысяч девочек, приезжавших со всех концов страны сдавать вступительный экзамен. Таким высоким конкурс был потому, что с дипломом об окончании лицея можно было удачно выйти замуж, получить хорошую работу, а то и вовсе стать революционеркой.

Кормилица считала, что Там должна перебраться из Май-Лэ в большой город, Сайгон, где перед ней открывались самые разные возможности, в отличие от деревни, где нужно было пригибаться и горбиться, чтобы дурные слова, сорвавшиеся с дурных языков, пролетели мимо.

Накануне долгого пути, который им предстояло проделать на автобусе, кормилица не спала всю ночь, отгоняя москитов и освежая Там – осторожно поводя веером у нее вдоль спины; когда девочка проснулась, ее уже ждал bánh mì из свиной колбасы, огурца и кориандра. Кроме того, кормилица приготовила миски клейкого риса со свежим арахисом, которые завернула в листья банана, а потом упаковала сушеную каракатицу – подарок хозяину трактира в Сайгоне, бывшему работнику с плантации.

Улицу за лицеем запрудили матери, тетки, женщины. Все два дня, пока проходил экзамен, кормилица исступленно перебирала пальцами бусины на своих четках. Было совершенно очевидно, что ни Господь, ни Будда не смогут откликнуться на молитвы всех, кто дожидался на тротуаре: их было в сто раз больше, чем мест в лицее. Поэтому кормилица взывала о помощи к душе Маи, которая знала все ответы на экзаменационные вопросы, поскольку сама в свое время прошла это испытание.

Когда имя Там появилось в списке зачисленных в лицей, кормилица окончательно уверилась в том, что Маи продолжает и с небес оберегать свою дочь.

ФРАНЦИЯ

ВОЗДЕЛЫВАЯ ВЬЕТНАМСКУЮ ЗЕМЛЮ, Франция бросила туда свое семя. И пустила крепкие корни – вьетнамцы и по сей день используют в обиходе добрую сотню французских слов, сами того не сознавая:

Кафе – café: cà phê

Пирожное – gâteau: ga-tô

Масло – beurre: bơ

Велосипед – cyclo: xích lô

Паштет – pâté: pa-tê

Антенна – antenne: ăng-ten

Притча – parabole: parabôn

Перчатка – gant: găng

Крем – crème: kem / cà rem

Купюра – bille: bi

Пиво – bière: bia

Мотор – moteur: mô tơ

Рубашка – chemise: sơ mi

Кружево – dentelle: đăng ten

Кукла – poupée: búp bê

Мотоцикл – moto: mô tô

Компас – compas: com pa

Команда – équipe: ê kíp

Рождество – Noël: nô en

Скандал – scandale: xì căng đan

Гитара – guitare: ghi ta

Радио – radio: ra dô

Такси – taxi: tắc xi

Поклонник – galant: ga lăng

Шеф – chef: sếp

Все эти слова вписаны во вьетнамскую повседневность. Взамен французы-колонизаторы обзавелись рядом вьетнамских слов. Их они произносили по законам своего языка, а порой еще и насыщали вторым, новым смыслом. «Con gái», например, теперь значило не просто «девочка», но еще и «проститутка». Прежде всего проститутка. Только проститутка.

После рождения Там Александр никогда больше не произносил слова «con gái», хотя она и была девочкой. Потому что она была его собственной, его родной девочкой.

КОРМИЛИЦА И ТАМ В САЙГОНЕ

В ПАМЯТЬ о любви между Маи и Александром кормилица перебралась в Сайгон, чтобы заботиться о Там как мать, вернее, вместо матери. Каждый день после уроков она готовила Там стакан свежего сока со льдом. Другие стали ей подражать, полагая, что именно благодаря витаминам из rau má девочка и получает отличные оценки. А кормилице напиток из сока сахарного тростника нравился именно из-за слова «ма», означающего маму. Ей хотелось, чтобы Там ежедневно слышала слово «ма». Обряд этот выполнялся неукоснительно по ходу всего первого года ее обучения в лицее. Золотые слитки продавали по мере необходимости – начиная с оплаты аренды дряхлой халупы два метра на пять, затиснутой между двумя новыми зданиями, и заканчивая баночками фиолетовых чернил, а ведь были еще и нижнее белье, и четыре закалки, которыми Там скрепляла на уроках свои прекрасные волосы.