Текст книги "Необъявленная война: Записки афганского разведчика"
Автор книги: Ким Селихов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
ГЛАВА XIII
Ты не знаешь, о чем петухи голосят?
Не о том ли, что мертвых не воскресят?
Что еще одна ночь истекла безвозвратно,
А живые, об этом не ведая, спят?
Омар Хайям
Немного пришлось нам с Гульпачой топать пешком. Границы фактически не существовало. Никаких пограничных полос и полосатых столбов, строгих пограничников с собаками. Просто узкая тропа вывела из ущелья в долину, которая на географических картах принадлежала уже другому, как принято говорить, сопредельному государству.
– Вот мы и за границей! – объявила Гульпача.
Остановилась, сняла с плеч пузатый вещевой мешок, ладонь ко лбу приставила. Смотрит на бетонную дорогу, что змеей извивается среди узких зеленых полос, огороженных где саманным дувалом, где проволокой колючей, а где тяжелыми камнями. Ждет кого-то, головой недовольно качает…
И вдруг заулыбалась.
– Слава Аллаху! Появился наконец-то!
По шоссе навстречу к нам спешила машина. Вот она уже рядом, скрипнули тормоза, джип как вкопанный замер на дороге. Молодой парень с густой копной волос, в узких джинсах, с пистолетом за поясом акробатически выскочил из машины. Прижал руки к сердцу, улыбается подобострастно, низко кланяется моему проводнику.
Видать, не простая птица эта Гульпача, если мужчина перед женщиной сгибается в три погибели, как перед знатным саибом. Пытался с ней в дороге разговориться, остановила строго, по-командирски:
– Отставить разговорчики! Двигаться тихо, след в след, без всякого шума!
Так, не сказав друг другу и словечка, вышли из ущелья.
Я и сейчас молчу, в разговор чужой не вмешиваюсь, жду, покуриваю в стороне, пусть себе шепчутся, когда надо, окликнут, позовут… Кажется, кончили секретничать. Парень уложил на заднее сиденье вещевой мешок девушки, вручил ей ключ от машины.
– Прошу садиться! – приглашает моя спутница и первая занимает место в машине – за рулем.
Я следую ее примеру, устраиваюсь за спиной водителя. Гульпача небрежно кивает на прощание парню и громко, с озорством:
– Буру бахайр![17]17
Буру бахайр – поехали.
[Закрыть]
Выжала мягко сцепление, джип, набирая скорость, покатил по гладкой дороге. Парень остался на шоссе, широко расставив ноги. Лениво так, на всякий случай, если обернется Гульпача, помахивал рукой на прощание.
Гульпача наслаждается быстрой ездой… Лихо развеваются на ветру ее длинные волосы, она словно слилась с баранкой, напевает вполголоса какую-то веселую песенку. Я вытянул поудобнее ноги, подставил лицо теплому солнцу. Гладкая дорога быстро убаюкала, и я заснул хорошим, крепким сном.
Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем снова открыл глаза. Джип, к моему удивлению, стоял на обочине дороги с выключенным мотором.
– Что случилось? Почему мы стоим? – спросил я у Гульпачи.
– Протри глаза, не видишь, похороны, – зло ответила девушка. – Наших с тобой соотечественников на кладбище несут.
Я вышел из машины. Мимо меня торопливо двигалась похоронная процессия. Одни мужчины, как и положено по мусульманскому закону. Белые чалмы покрывали головы живых, белые саваны спеленали мертвых. Я насчитал десять покойников, которых несли на руках, опустив глаза, погруженные в свои печальные думы далеко уже не молодые люди. В конце процессии шел бабай, опираясь на посох, то останавливаясь, чтобы передохнуть, то снова семеня слабыми ногами.
– Кого хороните, уважаемый бабай?
Он вздрогнул от неожиданности, услышав родную речь. Остановился, с удивлением посмотрел на меня.
– Хороните, спрашиваю, кого? – еще громче переспросил я старика.
– Сыновей своих. Привезли с гор… Бой там был большой. Самый младший здесь мой сын – Джамиль.
– А сколько у вас детей, уважаемый?
– Десять дал Аллах, и все мальчики. Трое здесь, у повстанцев, остальные там, у Бабрака. Старший-то мой, Махаммад, большой начальник на родине, капитан, – не без гордости говорит словоохотливый бабай… Помолчал, подумал и уже с печалью в голосе:
– Может, Махаммад убил Джамиля? Разбрелись в этой заварушке. Кто родной, а кто нет… Карает нас, афганцев Аллах за грехи тяжкие. Слыханное ли дело, брат на брата руку поднял.
Чуть замедлил свой шаг похоронный кортеж. Сменились люди, приняли на свои руки тела погибших, двинулись гуськом по серому бетону. Опираясь на палку, заспешил и старик к своему сыну. А вокруг буйствовала весна, расстилалась зеленым ковром ранних всходов с дурманящими запахами миндаля и акаций. Ослепительно блестят вдали снежные вершины молчаливых гор, над головой ясное, ключевой синевы безоблачное небо. Но мертвых не разбудит солнце. Земля, которая рождает жизнь, уступила смерти, она готовится принять в свои объятия погибших неизвестно за что молодых афганцев. Жестокая несправедливость оборвала песню на полуслове.
– Пора ехать, Салех! – услышал я за своей спиной. Еще раз посмотрел вслед удаляющейся процессии и послушно пошел к машине. Надоело играть в молчанку, спрашиваю Гульпачу:
– Послушай, будь другом, куда все же мы едем, что ждет меня впереди?
Она взглянула на меня через боковое зеркальце, усмехнулась.
– Какой нетерпеливый… Узнаешь все в свое время.
– Но где я жить буду? Это, надеюсь, не тайна?
– Не бойся, в лагерь беженцев тебя не поселят. Найдутся более комфортабельные условия. Не всем, кто с родины бежит, живется плохо в чужих краях. Ты будешь жить богато, – продолжает она, не снимая рук с руля машины. – Если, конечно, дураком не окажешься. Деньги, что дождь, твою голову осыпать могут. Надо только постараться. Ты слышишь меня, Салех!
– Бисер хуп! – отвечаю я, закуривая новую сигарету.
ГЛАВА XIV
Может, все ночи в единый слились монолит?
Может, все звезды пьяны, а вселенная спит?
Утро, явись! Иль тебя удушили в дороге?
Небо, вращайся! Неужто твой обод разбит?
Джамаладдин Исфахани
Вместо обещанного подполковником Сарваром отдыха предстояла каторжная работа. Она начиналась сразу же после завтрака в моем номере гостиницы «Интерконтиненталь». Я попал в руки к двум настырным парням. Трудно понять, кто они были по национальности. Парни говорили почти без акцента как на пушту, так и на дари. И тут же, без всяких раздумий и пауз, переходили на чистый английский. На вид вроде земляки, особенно Гулям. Он очень был похож на тот романтический образ юного героя-повстанца с черной бородой и ястребиными глазами, о подвигах которого невесть что сочиняют западные газеты. Надыр в героя явно не вышел. Плечи худенькие, нос почти не виден из-под больших стекол очков, раньше времени плешь на затылке.
– Здесь вопросы задаем мы! – строго, словно с ним кто спорил, сказал Гулям при первом знакомстве.
– Надеюсь, нет надобности предупреждать о наказании за ложные показания, господин Салех? – вежливо, в отличие от своего товарища, спросил Надыр, заправляя лист чистой бумаги в каретку портативной машинки.
Гулям задавал вопросы, ответы печатал Надыр… Делали перерыв, пили по чашечке превосходного кофе по-турецки, дымили сигаретами – и снова вопросы. Теперь уже пришла очередь Надыра. Черная борода Гуляма чуть не ложится на клавиши машинки. Вот здесь-то я и оценил по-настоящему своего друга Ахмада. Недаром он так дотошно по нескольку раз требовал от меня точных и ясных ответов, которые можно легко проверить, подтвердить документами, свидетельством самого Седого.
– Никакой фантазии. Только голые и правдивые факты.
Этих парней интересовало буквально все, начиная от первого дня моего пребывания в Пули-Чархи до калибра новых горных орудий, от доходов моего дядюшки до организации политической учебы солдат. Люди, с кем общался, их настроение, отличительные черты характера. Отряды народных добровольцев: явление случайное или закономерное, взаимоотношения между афганскими и русскими офицерами. Новая амнистия заключенным, как это нужно понимать? И снова к пушкам, вертолетам, боеприпасам. Парни они были нетерпеливые, иногда, не дослушав ответ на один вопрос, задавали другой.
К обеду покидали мой номер, унося каждый раз портативную машинку и папку с ценными сведениями агента по кличке Хирург. Черт их знает, почему они решили так меня именовать в целях конспирации. Ну да пусть, Хирург так Хирург…
Выжатый как лимон, я спешил принять ванну, чтобы, отобедав и отдохнув немного, садиться за письменный стол. Рабочий день продолжается… Я должен письменно ответить на ряд вопросов, которые, уходя, не забывали оставить на листе бумаги Гулям и Надыр. Эти парни даром хлеба не ели, собирая по крупицам нужные для ЦРУ сведения.
* * *
«Пешавар… Угрюмому… Беспокоимся здоровьем Хирурга. Анис».
«Кабул… Анису… Проверка прошла нормально. Разведданные, переданные Хирургом для ЦРУ, не вызвали подозрений. Хирург получил передышку. Угрюмый».
* * *
Наконец я имел возможность осмотреть город, в котором живу уже несколько недель. С утра отправился бродить пешком по его улицам и закоулкам. Это был типичный город Востока. Здесь такие же, как и в Кабуле, водители машин. Попав в затор, отчаянно нажимают на сигналы, высовываются из окон кабины и, не стесняясь в крепких выражениях, ругают на чем свет стоит друг друга! Верблюды, запряженные в тележку с автомобильными скатами, презрительно поглядывают свысока на разгоряченные головы водителей. Стоит, не шелохнется, как будда, на своем высоком дорожном постаменте полицейский. Сухопарый, сонный, кажется, ко всему безразличный. Но вот ожил, задвигался, щелкнул каблуками, лихо повернулся, жезл к груди, и, как по мановению волшебной палочки, с визгом и стоном рванулся вперед автомобильный поток. Толпа людская, собственных машин не имеющая, тоже спешит неизвестно куда.
Но сколько ни колеси по улицам, а города не познать без базара. Здесь, в толчее людской, весь он как на ладони, со своими нравами и обычаями, характером и трудолюбием. У меня кончились сигареты. Рядом оказался крохотный табачный дукан, сколоченный из тонких досок от ящиков, ржавых листов жести. Сюда, видно, редко заходит покупатель. Хозяин разомлел от жары, похрапывает, причмокивая губами, за прилавком своей лавчонки. На кончик горбатого носа уселась жирная надоедливая муха. Дернулась лохматая голова хозяина раз, другой. Муха ни с места. Хватил со злости пятерней по своему носу – вмиг проснулся. Увидел меня – обрадовался.
– Добро пожаловать! День добрый! Очень хорошо, что заглянул ко мне…
– Пачку «Кемел». Только не американскую, а турецкую. Найдется, надеюсь?
– Найдется, найдется… для такого важного господина! – Он говорил на дурном английском языке и все время улыбался, показывая красивые, белоснежные зубы. – Я сейчас принесу… Здесь не держу… Табак, боюсь, пересохнет…
Он поднялся со своего места, ростом под потолок, молодой, здоровый и… без ноги…
– А вы садитесь вот в это кресло… Я сейчас, мигом в кладовую!
Взял стоящие в углу костыли, заковылял к перегородке.
Я решил воспользоваться любезностью хозяина и присел на краешек кресла. Здесь же крохотный, низкий столик с медной, внушительной пепельницей и в кожаном переплете пухлый фотоальбом. От нечего делать перевернул первую страничку и снова встретился с хозяином. Стоит он нарядный, поверх белой до колен рубашки ладный, полосатый пиджак, лицо гладкое, улыбается в объектив, как сытый кот. Двумя ногами твердо стоит на земле, а за его спиной широкое окно с богатым ассортиментом табачных изделий. Сигареты разных марок и разных стран, сигары, трубки большие и малые, с крышками и без крышек, с разными бороздками и серебряными насечками. Над входом в лавку вывеска на дари: «Табачный магазин. Абдулазис-старший».
– Это я – «Абдулазис-старший», – представился он за моей спиной. – Была у меня настоящая лавка в Кабуле с постоянными клиентами на бойком месте.
Абдулазис уже успел вернуться из кладовой, вздыхает, костыли к стене, скрипит табурет, усаживается за прилавком.
– Да, была лавка – и нет лавки… Бежал, все бросил.
– А от кого бежал?
– Известно, от новой власти…
– Тебя что, обидел кто? Преследовали, имущество собирались конфисковать, грозились в тюрьму посадить?
– Да нет… Так получилось… Дядя у меня богатый человек. Несколько магазинов в разных городах имел. В Кабуле универсам двухэтажный. В отряд свой позвал, бороться против неверных. «Нельзя, говорит, сидеть сложа руки, когда религия осквернена. Рано или поздно, но лавку закроют, а тебя самого за решетку. Торговля вся будет государственной».
– И ты поверил?
– Поверил.
Я угощаю хозяина из своей пачки… Он берет сигарету, щелкает зажигалкой, закуривает. Табак натуральный, турецкий, за такой не жалко и переплатить.
– Ну и как дальше было? – спрашиваю я его, наслаждаясь ароматом сигареты.
– А дальше все плохо… Под Гератом отряд в первом же бою солдаты Бабрака разбили… Много правоверных сложило свои головы. Меня ранило. Чудом спасся… Да вот гангрена… Ногу здесь оттяпали… Остался гол как сокол, и на костылях…
– А дядя как поживает?
– При первых выстрелах удрал. Бросил отряд. Здесь обосновался. Со мною знаться не пожелал, живет, как сыр в масле катается. Богатым везде хорошо.
Парень оказался словоохотливый, особенно когда разговор зашел о его дядюшке. Здесь не стеснялся в выражениях, ругал его на чем свет стоит. Обманул племянника, никто частную торговлю в Кабуле не запрещал, мечети как работали, так и работают. За что же он пострадал, стал калекой? Был человеком состоятельным, уважаемым соседями и родственниками, а теперь нищий, как тысячи других афганцев в Пакистане.
– Вон посмотрите, сколько их здесь, несчастных, на базаре. Дожили, гордые афганцы в помойных ямах копаются… Кого жизнь сломила – стоят с протянутой рукой, – рассказывает Абдулазис. – Живем, как в аду мучаемся. Э, да что там говорить! Каждое слово, что топор по своей голове.
Я знал, что и до Апрельской революции много афганцев покидало родную землю. Нужда, голод гнали несчастных людей в Иран и Индию, Пакистан и Западную Европу. Их было не сотни и не тысячи. В одном Иране, по данным королевских чиновников, насчитывалось около двух миллионов моих земляков. Это была беднота, согласная на любую грязную и самую трудную работу. Только дай, только предложи! Но работа на чужбине не валялась под дувалом. И в этих странах слишком длинными были очереди по утрам на биржах труда. Своих безработных некуда девать, а тут еще афганские конкуренты.
Но вот за рубеж отправились и люди имущего класса. Особенно много их оказалось в Пакистане. Помещики, королевские и даудовские высокопоставленные чиновники, сподвижники и родственники Амина, бывшие офицеры, ростовщики и просто искатели легкого счастья. Они, что мутная пена, сброшенная с широкого плеча революционной волны. Пристала, прибилась к черному берегу не с пустыми руками, а с солидным капиталом за пазухой, припасенным на черный день. У кого он исчисляется в тысячах, а у кого и в миллионах афгани. Валюта довольно устойчивая на мировом рынке. Все, чего лишила их народная власть, приобретается здесь, в Пакистане. Они живут в роскошных особняках, разъезжают в дорогих машинах. Они по-прежнему господа, а бедные, темные афганцы, обманом втянутые в водоворот мирового заговора, остаются бедными и темными здесь, на чужой земле… Правда, пакистанское правительство проявило заботу об этих беженцах, поселило в палаточные городки.
Семья мусульманина не должна жить на виду у чужих людей… Все домашнее, интимное охраняется глухим дувалом, крепким крючком внутри ханы[18]18
Хана́ – дом.
[Закрыть].
– А здесь в одной палатке несколько семей, как овцы в кошаре, – продолжал Абдулазис. Увлекся, забыл о сигарете, от нее только пепел один остался.
– Грязь, духота, голод, болезни. Нужду справить – одно наказание, за тридевять земель бегаем, друг друга пугаемся. Подняться бы и уйти назад, за перевал, в родные края… Нельзя, убьют самого, семье не поздоровится.
Умолк, стряхнул пепел в ладонь. Посмотрел пристально, изучающе и уже шепотом, голову вперед:
– Вижу, вы порядочный человек. Не желаете ли сигарет с чарсом! А может, героин в чистом виде? Только для вас, возьму недорого…
* * *
Не так давно завтракал в отеле, а вот мимо аппетитного, щекочущего ноздри запаха из раскрытых дверей кебаба пройти не могу. Не то время раннее, не то кебаб не пользовался достаточной популярностью, но посетителей здесь почти что не было. А мне он пришелся по душе. Чисто, опущены шторы от палящего солнца, бесшумный пропеллер на потолке нежит тело приятной прохладой. Не успел я за столик сесть – с гладко выбритыми до синевы щеками, весь отутюженный, накрахмаленный, с нижайшим поклоном, сам кебабщик.
– Добро пожаловать! Спасибо, что в гости зашли! – соловьем разливается он, осторожно кладя передо мной меню.
Я заказал люля-кебаб, салат, кружку пива. Подошел к музыкальному автомату, выбрал пластинку, опустил монету. И вот я слышу знакомый голос. Он пел о девушке, которую больше не увидит. Ей цвести розой в своем тенистом саду, ему умирать в пыли на чужой дороге. Злые люди разлучили любимых. Не верь, что по утрам на лепестках розы – роса. Это мои слезы, прикоснись к ним губами, почувствуешь соль, горечь моих страданий. Пел Ахмад Захир. Я хорошо помню его, крепко сбитого, грудь нараспашку, бархатные волосы до самых плеч и улыбка… Она могла растопить снежные цепи Гиндукуша. Открытая, зовущая, радостная улыбка жизни. Его нашли на дороге в пыли, залитого кровью. Он очень любил людей. Был их радостью и совестью. Амин людей не любил, совестью его Аллах обделил в день рождения. По его личному высочайшему приказу утром на рассвете был убит Ахмад Захир.
Пластинка замерла, остановилась на месте, а песня, как эхо, отзывалась в моей груди. Я боялся пошевельнуться, чтобы не оборвать ее на полуслове, слушал, думая о своей розе, о своей неразделенной любви. И вдруг чье-то дыхание над самым ухом. Повернулся и невольно попятился назад. Передо мной стоял человек с лицом, словно печеное яблоко. Он был одет в грязную, пропитанную потом и пылью длинную рубашку, поверх вязаный жилет, котомка за плечами, мятая чалма и стоптанные, облезшие сандалии на босу ногу. В руках увесистый, с его рост, кизиловый посох.
– Что, не узнаешь меня, Салех? – попытался улыбнуться он, отчего лицо его стало еще безобразнее.
– Эй, кто пустил это страшилище в мой кебаб? – закричал хозяин, возвращаясь с кухни. – А ну убирайся скорее, пока я тебе ребра не переломал!
Вытащил откуда-то из-за стойки бара резиновый жгут и коршуном подлетел к несчастному.
Я остановил его повелительным жестом, спросил незнакомца на дари.
– Кто ты, страшный человек, откуда знакомо тебе мое имя?
– Я твой товарищ… Товарищ по Пули-Чархи… Хабибула. Теперь меня трудно узнать, Салех.
Да, это был его голос, того самого муллы из провинции Газни, с кем свела меня судьба в мрачные дни заточения в Пули-Чархи. Только лицо другое, страшное, сожженное огнем лицо Хабибулы. Я протянул к нему руки, он бросился в мои объятия. Кебабщик от удивления только рот раскрыл.
Ел Хабибула быстро и жадно, а у меня пропал аппетит, к еде даже не притронулся. Чуть отпил из бокала ледяного пива. Сижу, молчу, жду, когда можно сказать свое слово. Начисто куском лепешки вычистил Хабибула свою тарелку. Осторожно стряхнул в ладонь крошки со стола и – в рот.
– Может, еще заказать что-нибудь? – спрашиваю я его.
– Благодарствую. Давно так сытно не ел. Разве что чаю пиалушку. Побаловал себя всласть щедротой твоего сердца. В этом кебабе все дорого. Надо много рупий иметь.
– Э, полно тебе о деньгах беспокоиться. Есть у меня и рупии, и афгани, и доллары.
– Ты стал богатым?
– Обо мне потом. Расскажи лучше о себе. Как поживаешь, куда путь держишь, дружище!
– В Мекку! Совершаю хаджж!
Умолк, пока чайники и пиалы расставлял на нашем столике кебабщик. Продолжал с глубоким вздохом:
– Иду к святому храму Кааба. Нелегким путем, через огонь дьявола.
ГЛАВА XV
И тесный склеп – последний кров – рыдает надо мной,
И этот прах на сто ладов рыдает надо мной.
На камне высечь вас прошу, как горько мне сейчас,
Услышит камень – и без слов заплачет надо мной.
Аухади Мараги
Он поклялся еще там, в нашей тюремной камере: жив останется, обязательно совершит хаджж. Хабибула строго соблюдал все мусульманские обычаи. Пять раз в день сотворял намаз, в рамазан от восхода до захода в рот маковой росинки не брал. Скрепя сердце раскошеливался, совершал закят[19]19
Закят – подаяние нищим.
[Закрыть]. Не знал вкуса алкоголя и табака, избегал женщин, не играл в азартные игры. И все же покарал его Аллах, посадил за железную решетку, откуда одна дорога – вслед за профессором и майором на тот свет… А жить хочется, как ни странно, здесь, на земле. И если дарует ему свободу Аллах, клянется, пойдет в Мекку. Без денег, пешком, от кишлака к кишлаку, от хребта до хребта, пока сил хватит. Упадет на колени перед древними стенами храма святыни из святынь мусульманства – храма Кааба. Помолится на коленях Аллаху, очистится от грехов своих тяжких – и в обратный путь, умиротворенный, ясный, душой выше всех… А пока петляет узкая тропа, ведет в гору. Долго добираться от его кишлака до шоссейной дороги, не один хребет надо оседлать, не одну ночь скоротать на холодной земле. Странным каким-то стал Хабибула с тех пор, как вернулся из тюрьмы в родной дом. Встретит человека – радуется, черепаха ползет – улыбается, птица в небе парит – смотрит весело, долго не налюбуется.
– Не случилась ли беда с нашим муллой? Что ни день, ходит праздничный, – толковали между собой удивленные односельчане.
Беды никакой не случилось. Просто была большая радость, та самая, которую испытывает соловей, выпущенный из железной клетки на волю. Радость, что видит вокруг жизнь, слышит, как блеют овцы, погоняемые пастухами, копошатся в пыли голопузые малыши, как пошла в рост на его поле кукуруза. Нисходит покой на сердце с прогнившего свода старой мечети. О тюрьме никому не рассказывал, забыл, не желает помнить. А вот ночь подходит, и снова он в камере, рядом с ним – мы. Правда, лиц наших не видит… Профессор очки все свои ищет… Кажется, нашел. И вот он видит его глаза, они смотрят в упор, как дуло пистолета. Хабибула слышит чуть с хрипотцой голос профессора:
– «И не ходи по земле горделиво: ведь ты не просверлишь землю и не достигнешь гор высотой». Что это? Дай, Аллах, памяти. Да, да… Коран, сура семнадцать. Стих тридцать девять.
– Я запомнил все, чему ты учил меня, моулави. Ты служил людям, профессор… Я – Аллаху… А можно – и Аллаху и людям? – спрашивает мулла и тут же просыпается в холодном поту.
У него был транзистор, купил еще до ареста в Газни, когда овец покойного муллы на базаре продавал. Любил слушать чужие голоса, особенно песни. После Пули-Чархи к приемнику не прикоснулся, а газеты в такую глушь сюда не доходили, да и читать их некому… Единственный грамотный человек в кишлаке помещик Фазула исчез в неизвестном направлении. Люди гадали-рядили, почему да отчего все так. Оставил помещик жену с малыми детьми, двух взрослых сыновей взял с собой и подался неизвестно куда от своего богатства. Говорят, удрал и из соседнего, за горой, кишлака хозяин. Куда бегут, зачем бегут, вроде новая власть в тюрьму теперь не сажает, законы мусульманские соблюдает. А какая она, власть, – никто не знает, в глаза не видали ни одного чиновника. И как с землей быть, что пустует, хоть не своя, конечно, грех брать чужое, но грех ей сиротой оставаться. Надо бы у муллы порасспрашивать, а он все одно твердит:
– Политикой не занимаюсь и вам не советую. Молитесь лучше Аллаху, думайте о спасении своей души и ближних… Пусть тучи грозовые обходят нас стороной.
И пока обходили. У новой власти забот, видать, было много. Никак руки до их кишлака не доходили. И Аллах с ней, с этой властью. Без нее можно, оказывается, жить мирно и тихо. Только вот земля не засеяна. Помещик бежал, ничейная теперь землица, весна проходит… Грех, грех… А мысли никак покоя не дают. Не накликать бы беды на свою голову. Надо спрятаться за дувалом, крепко-накрепко закрыть засовы и крючки калитки, молиться и молиться, гнать прочь дьявольские соблазны…
Еще солнце не успело проснуться за черным пиком горы, а Хабибула был уже в дороге. Шел легко, с радостным сердцем, вдыхая аромат травостоя, наслаждаясь утренней прохладой… Чтобы выйти на проезжую дорогу, надо было оседлать не один перевал, попетлять вместе с тропой день-другой, с ночевками на жестких колючих камнях. Спешить ему было некуда. Шел, не забывая сотворять намаз на привалах… В пути никого не встретил, только орлы парили над головой. Ночью слышал, как выли шакалы, а может, и волки где-то рядом с его костром. Пугали, мешали спать, но к огню подойти не осмеливались. Скоро должна быть первая встреча с людьми. Хабибула хорошо знал эту дорогу, до кишлака Кизилсу оставался день перехода. Пошел спуск, альпийские травы с большими пучеглазыми ромашками, диким луком, васильками и незабудками сменяются зарослями алычи и кизила. Все чаще попадаются чудом пробившие себе жизнь в расщелинах скал миндалевые и тутовые деревья.
Снял обувь, поплескал из фляги на ноги, потом на руки и на колени. Пора было помолиться. Странное дело, ему что-то мерещится, вроде тень какая-то промелькнула, но от молитвы не отвлекся. Стерпел, не осквернился, пока не воздал должную славу всевышнему. Собрался голову повернуть, почувствовал на шее холод металла. Резкий, каркающий, как у вороны, голос:
– Руки вверх! Сидеть, ни с места, не шевелиться!
Липкие и скорые ладони ощупали бока, забрались под рубашку, нашли то, что искали.
– А кошелечек пузатенький! Овечка попалась нам жирная. Сосчитаем сначала капитал или кокнем благочестивого? – спрашивает все тот же голос. – Как ты считаешь, Назар?
– Давай кокнем! – без долгого раздумья решает невидимый Назар. – Тащи его к обрыву.
Язык, который присох от испуга в первое мгновение, вдруг заработал у Хабибулы, как пулемет:
– Не позволю! Не имеете права! Я – мулла! Иду в Мекку! Аллах накажет! Тяжкое наказание вам будет! Я – мулла! Душманы вы несчастные!
– Да заткни ты ему глотку, Муса! – слышит он в ответ. – Ишь как разошелся, на нас, своих освободителей, партизан, лает!
– Вы не партизаны, а грабители! Я всю жизнь деньги копил… для дороги в Мекку… Не имеете права! – кричит уже мулла, а сам ногами упирается, не дает себя тащить сильным рукам.
– Бери его, Муса, крепче, бери за хребет! – командует Назар, детина огромного роста, лицо повязано клетчатым платком, одни глаза видны. В чалме, длинная рубашка перехвачена ремнем, с автоматом в руках.
Муса помельче, но жилистый, сильный, лица не прячет, весь оброс щетиной. Сдавил муллу, как клещами, рывком потянул на себя.
– Вот так-то его! – одобрил Назар. – А то раскричался, думает, мы испугаемся. Нам деньги тоже для святого дела нужны.
– Нельзя… чужое брать… Коран… – все еще пытался говорить мулла.
– Нет, он явно мне действует на нервы. А ну дай я его сейчас здесь же и порешу на месте.
Муса швырнул муллу, как мешок с отрубями. Назар вскинул автомат. Но выстрелить не успел. Чужая пуля срезала ветку у самого уха детины. Назар от неожиданности присел на корточки, и хорошо сделал… Вторая пуля была предназначена для его бесшабашной головы, впилась со стоном в ствол тутового дерева, только щепки полетели.
– Бежим! Засада! – закричал Муса, выхватил пистолет, пальнул через плечо – и в кусты.
Назар и без Мусы знал, что делать, когда стреляют над ухом. Плюхнулся со всего размаху на землю и пополз, извиваясь, как спугнутая змея, быстро-быстро. Уже из зарослей, опомнившись, дал длинную автоматную очередь. И незамедлительно в ответ прошлись по кустам веером пули. Потом все стихло. Хабибула лежит, не шелохнется, сам не знает, жив он или нет. И вдруг как милость с неба:
– Вставайте, почтенный! Вы – вне опасности! Душманы удрали!
Мулла и раньше знал, что небезопасно странствовать по Афганистану. Испокон веков на узких тропах и широких дорогах пошаливали разбойники. Они нападали на целые караваны, очищали карманы богатых купцов и чиновников, забирали на вечную память золотые кольца, колье, браслеты у иностранных туристов, выворачивали кошельки у собственных министров и вождей племен. Но чтоб муллу, который совершает паломничество в Мекку, обобрать, как белку, да еще чуть жизни не лишить, такого он себе не представлял. Он даже расплакался, когда увидел своего спасителя.
Кривоногий, худой парень в крестьянской одежде. Глаза добрые, лучистые, родинка пухлая черной меткой на подбородке. На шее боевой автомат. Один не испугался вступить в перестрелку, заставил душманов удирать, как зайцев.
– Дай тебе Аллах богатырского здоровья, – причитая, всхлипывал мулла. – Пусть сбудутся все твои желания, я вечный твой раб и должник. Назови свое имя.
– Рамз, Рамз меня зовут, – отвечает парень с автоматом. – Да будет, будет вам хныкать. Дайте лучше руку, я помогу вам на ноги подняться.
Оказалось, что Рамз был не один… из-за его спины выглядывала ко всему на свете равнодушная морда ишака.
* * *
…Не успел Хабибула опомниться после встречи с душманами, разразилась над головой гроза. Настоящая, неведомо откуда взявшаяся. Гром, словно задумал разорвать на куски серое небо, пугал все живое на земле. Слепила глаза яркая молния, завертелся, поднял пыль ветер, с ног валит, срывает с головы чалму…
– Эй, Хабибула! Давай скорее сюда! Здесь пещера! Сейчас ливень грянет! – кричит Рамз, а сам тянет за узду упрямого ишака.
Лопоухое животное, послушно несущее на своих боках нелегкую поклажу вот уже несколько дней, вдруг заупрямилось, не слушает своего хозяина. Хабибула пришел на помощь, ткнул палкой ишаку под хвост, брыкнул тот недовольно копытами, но послушался, пошел все же за Рамзом. Едва успели втащить ишака в пещеру, хлынул дождь.
– Теперь надолго… Хорошо, хоть крыша над головой, – говорит Рамз.
– Да… дождь в наших горах – бедствие превеликое! – со знанием дела добавляет Хабибула.
Он вроде успокоился. Конечно, что греха таить, очень жаль кошелька с деньгами. Но, слава Аллаху, сам целым остался. Нищий, но живой… Вовремя объявился этот парень со своим автоматом. Интересно, кто он, куда держит путь… Хорошо бы разделить с ним хлеб, соль, да котомку с продуктами бандиты тоже успели унести. Покарайте их, злые силы! Рамз подходит к ишаку, запускает руку в одну из переметных сум, достает завернутые в шелковый платок лепешки, брынзу, лук, помидоры, чайник и алюминиевую кружку. Походная посуда выставляется из пещеры под поток воды.
– Где-то здесь и хворост должен быть припасен, – говорит Рамз, оглядывая пещеру. Она была довольно вместительная. Судя по засохшим катыхам, в ней не раз укрывались от непогоды вместе со своими овцами пастухи. В дальнем темном углу Хабибула нащупал рукой драгоценное топливо – тяжелую вязанку хвороста.
– Вот и славно, – обрадовался Рамз. – Огонь разведем, попьем чайку с тобой, Хабибула, крепкого. В городе купил с запасом, не одну пачку.
– Что, на базар ездил? – поинтересовался мулла. – Вижу, нагрузил ты своего ишака товаром нелегким, к земле пригибается. Пока мы отдыхаем, может, расседлать серого, пусть спина отойдет от тяжестей.
