Текст книги "Таш любит Толстого (ЛП)"

Автор книги: Кэтрин Ормсби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Ни хрена себе… – выдыхает Пол.

– Они специально? – спрашивает Джек.

– Я стараюсь об этом не думать, но нет. Похоже, это было незапланированно.

– Зачем им еще один ребенок? – продолжает Джек. – Они только-только вырастили вас с Клавдией! Сколько твоей маме, за сорок? Разве рожать так поздно не опасно для жизни?

– Не знаю. Наверно.

Я замечаю, что Пол смотрит на сестру с укором. Он видит, что я это заметила, и произносит:

– Черт, это жесть.

– Это просто какая-то хрень, – отвечаю я. – Не знаю даже, откуда они собираются брать деньги. Мы не то чтобы купаемся в роскоши.

Я хмурюсь. Серьезно, откуда они достанут деньги? Сколько подробностей можно было бы узнать, если бы я не распсиховалась и выслушала бы их до конца?

У меня звонит телефон. Пока я тянусь за ним, в голову приходит шальная мысль: «А вдруг это Фом?» Размечталась. Номер мамин. Я отключаю звук.

– Пора домой. Простите, что ворвалась!

– Тьфу на тебя! – отвечает Пол. – Ты поспала на нашем диване и хочешь сбежать? Хуже Золушки!

Джек забирает у меня упаковку, где осталось еще полтора печенья:

– Пусть будет платой за ночлег.

Я рассеянно киваю и поднимаюсь на ноги, рукой пытаясь расчесать спутавшиеся волосы.

– До скорого!

– Угу, – Джек уже набила рот печеньем с ягодной начинкой. – Передай привет своей плодовитой маме!

***

Я не хочу сразу идти домой. У меня болит голова, наверно, от того, что я не слишком удобно спала утром. Так что я сворачиваю направо, а не налево, и вместо дома отправляюсь в ближайший парк.

Холли-парк – та еще дыра. Желтовато-коричневая краска детской площадки так давно начала слезать, что сейчас остался только голый металл и ржавчина. Горка, как в старые-добрые времена, широкая и металлическая: тот, кто ее проектировал, явно считал, что ожоги на бедрах укрепляют детский характер. За рядом столиков для пикника виднеется заросший водорослями маленький прудик. Я только недавно осознала, какая же здесь разруха. В детстве я считала Холли-парк волшебной страной. Я все время просила папу собрать нам еды, и мы с Полом и Джек грузились в мою игрушечную тележку и отправлялись в парк.

Даже теперь, когда я понимаю, что наш парк просто выгребная яма, детская привязанность к нему не отпускает меня. Я все еще прихожу сюда покататься на качелях и обойти парк по обсаженной деревьями гравийной дорожке. Сегодня я иду по ней маленькими, размеренными шагами. В парке больше никого нет, так что я решаю спокойно подумать.

Я так зла на родителей! Они не должны были вот так вот вываливать на нас эту новость, а тем более не должны были столько молчать. А вообще я злюсь в основном от того, что внутри меня закипает бешеная, бесконтрольная зависть.

Наверно, «зависть» – не совсем верное слово. Я не могу завидовать еще не родившемуся ребенку. Я скорее… запуталась. И так достаточно перемен: в конце лета Клавдия уедет в колледж, а через год уеду и я. Но родители должны оставаться чем-то неизменным, и дом должен быть надежным пристанищем. Ага, размечталась. Теперь все изменится. Я больше не буду младшим ребенком. Этот младенец будет заботить их куда больше, чем мое будущее. На выходных вокруг будут сплошные соски, детские вопли и игрушки под ногами. Я так не хочу! Мне этого не надо. Но это происходит, хочу я или нет. Так что надо приспосабливаться.

По пути домой я так погружаюсь в собственные невеселые мысли, что не слышу ни стука баскетбольного мяча, ни криков подростков, ни шагов Пола. А потом я оказываюсь в его объятьях и вся в чужом поту.

– Фу, прекрати! – бормочу я, но не пытаюсь вырваться, потому что он защищает меня от солнца и печальных размышлений.

– Привет, – говорит Пол мне на ухо, чтобы другие ребята ничего не слышали. – Все в порядке?

Я киваю, уткнувшись головой ему в грудь. Капля пота падает с его лба мне на нос, и я вытираюсь его футболкой.

– Хочешь, сейчас пойдем, поговорим по душам и разломаем еще один стол для пинг-понга?

Теперь я все же отталкиваю Пола, смеясь:

– Все хорошо, правда!

Я немного кривлю душой, но здесь, кажется, разговор с Полом не помог бы.

– Эй, хватит уже! – кричит кто-то из баскетболистов. – Давай прощайся со своей девушкой!

Мы с Полом переглядываемся, и у нас на лицах написано: «Они просто ничего не понимают!» Пол посылает мне воздушный поцелуй, я посылаю такой же в ответ, и тут кто-то сильно бьет его мячом в живот. Все игроки громко, отрывисто смеются.

Они просто ничего не понимают.

Хотя…

Всю дорогу домой у меня в горле как будто лопаются пузырьки, словно я выпила слишком много газировки. Мне иногда нравится, когда меня принимают за девушку Пола. И это правда странно. Он, конечно, не встречается ни с кем с тех пор, как расстался со Стефани Кру, но я точно знаю, в каком именно смысле он хочет быть с кем-то, и в этом наши интересы не пересекаются.

Но это не значит, что пузырьки из моего горла просто возьмут и исчезнут.

«Слушай, Таш, они просто ничего не понимают!»

Я достаю телефон, чтобы отключить себе мозг сидением в социальных сетях. У меня новое сообщение. От Фома. Мы обсуждаем последнюю серию «Бурь Таффдора», нового шоу на кабельном телевидении, о котором в последнее время судачили все мои знакомые ботаники в сети. Фом пишет:

«ЭТИ ЧУВСТВА ПОРАБОТИЛИ МЕНЯ».

Вот так вот – раз! – и у меня прекрасное настроение. Я улыбаюсь, останавливаюсь и пишу ответ.

12

Умнейший из людей, Лев Толстой, говорил, что человек по-настоящему живет только тогда, когда в его жизни происходят маленькие перемены. Знаю, звучит банально, хоть вышивай цитату на подушках и продавай. Но эта мысль становится куда глубже, если добавить в нее парочку отрицаний: «Если в вашей жизни ничего не меняется, вы почти что и не живете». Это значит, что не надо бояться перемен: они напоминают нам, что мы живы и в нашей жизни что-то происходит.

Иногда мне кажется, что летом я живу по минимуму. Недели наполнены рутинным перемещением из моей спальни в спальню Джек, оттуда – в их подвал, потом – в Old Navy на работу, и снова в спальню.

Интересно, неужели всем на роду написано всю жизнь носиться из одного привычного места в другое, пока они не сольются в большое мутное пятно? Я где-то читала, что средний американец тратит шесть месяцев своей жизни на то, чтобы стоять на светофоре. Интересно, сколько лет большинство проводит у себя в спальне? Какая часть жизни протекает в этих четырех стенах? Кажется, я думаю об этом дольше, чем полезно для здоровья – и обычно я размышляю именно в спальне.

Июнь становится все жарче и жарче, а потом передает горящий факел одуряющей жары июлю. Три дня в неделю я работаю, два дня мы снимаем, а оставшиеся два я сижу у себя в комнате и думаю о всяком.

В целом съемки проходят хорошо. Как и Джек, большая часть команды отказывается от идеи поехать на церемонию, потому что это слишком дорого им обойдется или отнимет слишком много времени. В итоге ехать собираемся только мы с Джорджем. Но это ничуть не отравляет общей радости: выдвижение на премию – огромное событие, подтверждение, что мы делаем что-то настоящее.

Дома все не так гладко. На следующий день после того, как родители обещали подарить нам на рождество ребенка, они разрешили мне съездить в Орландо. Это точно была попытка вновь завоевать мое расположение, но если мне должно быть стыдно за то, что я заглотила приманку, пусть лучше мне будет стыдно.

Я, конечно, разговариваю с родителями, но не как прежде. Тогда, в парке, я чувствовала себя сбитой с толку, и это чувство все еще со мной, изредка дает о себе знать не слишком радужными картинами будущего. Вот я заканчиваю «Кэлхаун-хай», а на трибунах ревет какой-то крошечный член моей семьи. Вот я по скайпу звоню родителям из колледжа, а мама уже устала приглядывать за ребенком и ушла спать. Конечно, это все только предположения, галлюцинаций у меня пока еще нет. И я знаю, что не в моей власти помешать тому, что в положенный срок у меня появится младший брат или сестра. Это случится. Сверлить родителей злобным взглядом, когда мы вместе смотрим телевизор, не имеет смысла. Но все-таки чем они думали, когда решали добавить в нашу адскую семейную смесь еще одного ребенка? Не то чтобы я сержусь, но мне неприятно, и я ничего не могу с этим поделать. Наверно, тут может помочь только время.

Кстати, я еще ангелочек в сравнении с Клавдией. Она и так проводила большую часть времени вне дома, а теперь я вижу ее максимум раз в неделю. Она совершенно забила на все договоренности с папой и больше не смотрит с ним бейсбол. Те пару раз, когда она все же обедала с нами, она почти все время молчала, быстро съедала еду и сразу же уходила.

– Кажется, кто-то созрел для колледжа, – заметил папа как-то раз после особенно неудачного семейного ужина. Это глупость, потому что Клавдия за год все уши нам прожужжала о том, как она хочет в колледж, и все мы знаем, что она перестала с нами разговаривать не поэтому.

***

В первую пятницу после Дня Независимости я обхожу примерочные и вдруг замечаю в отделе клетчатых рубашек Джея Прасада. С самыми зловредными намерениями я подкрадываюсь к нему со спины и тыкаю его в бок. Джей подскакивает на месте и резко разворачивается ко мне.

– Таш! – смеется он. – Черт, я думал, ты обвинишь меня в краже.

Я окидываю взглядом зеленую в белую клетку рубашку, которая уже на нем:

– Думаю, если ты вынесешь на себе одну из наших рубашек, никто и не заметит.

– Ты же сотрудник, тебе нельзя говорить такие вещи!

– Я работаю тут третье лето и могу делать все, что захочу.

Джей смеется в ответ и спрашивает:

– Ты скоро заканчиваешь?

Я смотрю на часы, хотя могла бы этого не делать. Я и так знаю, сколько времени. Посетителей сегодня мало, так что я проверяю время каждые пару минут, как будто от этого секундная стрелка решит ускориться. Мама бы сказала, что я излишне суечусь и не стремлюсь к просветлению.

– Пара часов осталась, но начальник не будет злиться, если мы поболтаем. Сам видишь, тут почти пусто, – я обвожу рукой пустое помещение, на заднем плане в миллионный раз играет Walking on Sunshine.

– Ищешь что-нибудь конкретное? – спрашиваю я, стараясь не выходить из образа продавца. – А тебе идут клетчатые рубашки.

– Как же без них? – отвечает Джей. – Как синие джинсы. Они идут всем и вся.

Я с ним не согласна, но улыбаюсь, как нас научили перед приемом на работу, – как бы говоря: «Да, скупи-ка весь ассортимент!»

– Не знал, что ты здесь работаешь, – добавляет друг. – Как я умудрился? Казалось бы, должен был уже знать.

Я пожимаю плечами:

– Похоже, мы последнее время говорим только про сериал.

– Ага. Кстати, я тебе говорил уже, что получил несколько писем от продюсеров веб-сериалов? Ничего сверхъестественного, просто просьбы выслать резюме и фотографии. Они все, конечно, живут где-то далеко, один из Онтарио, другой где-то в окрестностях Лос-Анджелеса. Оба написали, что согласны провести прослушивание в формате видео, если я вдруг захочу переехать. Ну и я такой: «Эй, ребят, я что, профессиональный актер с бездонным кошельком?» Кажется, они не понимают, что большая часть из нас еще даже школу не закончила. Но мне польстило.

– Ничего себе. – Я только пытаюсь переварить тот факт, что команда какого-то крутого сериала из самого Лос-Анджелеса попросила у Джея фотографию. А он уже меняет тему:

– В Орландо правда поедете только вы с Джорджем?

– Да, – при этом я стараюсь сохранить спокойное лицо и не выдать своего недовольства. Недовольство – это непрофессионально.

– Понятно. Как собираетесь экономить? Может, возьмете один номер на двоих?

– Джей!

– Что? – невинно спрашивает он. – Ты же знаешь, от ненависти до любви один шаг. Противоположности притягиваются, все дела. Он же красавчик, а теперь к тому же еще и знаменитый.

– Я сама сделала его знаменитым, – надменным тоном произношу я. Как бы побыстрее сменить тему?

Иногда мне кажется, что Джею можно рассказать всю правду и он нормально ее воспримет. Он знает, каково не оправдывать всеобщих надежд и ожиданий. Но чаще всего думаю, что признаться ему будет хуже, чем наступить на больную мозоль. Как можно выставлять напоказ свою незаинтересованность в сексе, когда Джею приходится отстаивать право на любые проявления своей ориентации? Это будет не слишком деликатно. В конце концов, мне-то никто не говорит, что мне нельзя вступать в брак и что я буду гореть в аду.

В девятом классе я вступила в школьный альянс геев и гетеросексуалов. Тогда я представилась «союзником». На одном из прошлогодних собраний Тара Роудс заметила: «Союзники это важно. Без них альянс не был бы альянсом, а значит, не было бы буквы “А” во всех наших аббревиатурах!» (прим. пер.: сокращение LGBTQIA включает слово “asexual”, но многие считают, что это значит “ally” – союзник). Мне тогда захотелось встать и закричать: «Эта буква расшифровывается иначе! Я здесь, я существую, и запуталась во всем не меньше вашего!» Но я, конечно, промолчала, потому что мне не хотелось раскрывать свою тайну в школьном классе, который пах средством для мытья доски. А неосторожная фраза Тары беспокоила меня еще много месяцев. Из-за нее мне казалось, что никто не признает существования людей вроде меня. Что мы как бы не в счет. А если нас даже в этом чертовом альянсе не принимают всерьез, куда мне с этим пойти?

– Таш? – я молчала так долго, что Джей перестал улыбаться. – Прости, не хотел тебя смутить.

– Все в порядке, я просто думала, что было бы и правда гораздо дешевле делить с кем-нибудь комнату. Только… ну, не с Джорджем. Знаешь, Тони одно время тоже хотел поехать, но, похоже, предпочел купить новый синтезатор.

– Да, он любит музыку, – Джей внимательно рассматривает стойку с шарфами, стоящую прямо у меня за плечом.

– Дже-е-ей, – неуверенно тяну я, – слушай, это, конечно, совершенно не мое дело, но…

Джей кривится:

– Я не хочу говорить… о… ну, об этом.

Я быстро киваю:

– Хорошо.

– Просто… ты – подруга Джек, а он – ее бывший, так что мне неудобно обсуждать это с тобой.

Он совершенно прав. Не знаю, зачем я вообще подняла эту тему. Вернее, вот зачем: каждый раз, когда Джей и Тони играют в одной сцене, Джей становится похож на маленького большеглазого щеночка, который ждет, что Тони погладит его по голове и назовет хорошим мальчиком. Даже на записях, как бы Алекс и Вронский ни наседали друг на друга, в глазах Джея плещется капелька тоски. Может быть, ее видно только мне. Так или иначе, смотреть больно.

– В смысле, он мне правда очень нравится, – продолжает Джей, хотя мы, вроде, уже договорились этого не обсуждать. – И, думаю, все, кроме него, давно все поняли. Но я не хочу испортить нам съемки. Я обожаю Джек, она реально крутая. У нас и так та еще путаница творится со всей этой сетевой шумихой, уходом Клавдии и Джорджем… ну, с Джорджем всегда сложно.

Он очень точно перечислил все мои поводы для бессонницы.

– Знаю, знаю, – продолжает Джей, хотя я его за язык не тяну. – Еще я просто боюсь, что Джек меня убьет. Мне иногда кажется, что она из тех, кто способен совершить убийство и не попасть под подозрение.

– Она может, – не подумав, соглашаюсь я.

Лицо Джея перекашивает почти до неузнаваемости.

– Слушай, ты прав, – добавляю я. – Это правда слишком странно.

Джей запихивает рубашку обратно на полку.

– У них с Тони все было всерьез?

Я вспоминаю все наши с Джек долгие телефонные разговоры за месяцы, пока они встречались, все ее слезы и восторги. Я вспоминаю всю музыку, которую Тони кидал ей, а она, соответственно, кидала мне. Все песни о любви, которые Тони посвятил ей, и все песни о расставании, которые она написала о нем. Вспоминаю тот декабрьский вечер, когда Джек поздно-поздно зашла ко мне, заползла в постель и рассказала, что они с Тони впервые спали вместе. Через два месяца они расстались.

– Ну, ты видел их, когда они встречались, – отвечаю я наконец.

– Это все-таки другое. Вы никогда не теряете делового настроя во время съемки.

Отрадно это слышать. Мы всегда стремились к профессионализму. Все эти месяцы после расставания Джек и Тони, как правило, просто игнорировали друг друга, а не ругались на глазах у всей команды.

– Тогда да, я бы сказала, что у них все было всерьез. Почти дело жизни и смерти.

– Может, вопрос?

– В смысле?

– Кажется, правильно говорить «вопрос жизни и смерти».

– Плевать.

– Не совсем.

– Джей, может быть, тебя интересуют наши шарфы? Ты как-то подозрительно долго на них смотришь.

– Что? А, нет, прости, – Джей мотает головой и проводит рукой по лицу. – Прости, нам, наверное, действительно не надо это обсуждать.

Я тыкаю пальцем ему в щеку:

– Так и прекрати это обсуждать.

На лицо Джея возвращается долгожданная улыбка.

– Надо бы почаще видеться. В смысле, кроме съемок. Я так скучаю по временам, когда мы виделись просто так…

– Я тоже. Что-то мы совсем забегались с этим сериалом.

– Включи это в расписание съемок. Обязательные сеансы простого общения.

– Хм, как заманчиво...

Джей не обращает внимания на мой сарказм и с обаянием кандидата в президенты произносит:

– Если веселье не идет к тебе, иди к веселью!

– Надеюсь, однажды кто-то напишет это на огромной мраморной доске и подпишет твоим именем.

Джей берет одну-единственную клетчатую рубашку:

– Думаю, я готов расплатиться.

Я натягиваю деловое лицо и одобрительно киваю:

– Прекрасный выбор. Вам в ту сторону.

***

– Бабушка, ты нас слышишь?

Изображение на экране дрожит и пропадает, голос бабушки Янг вырывается из колонок хриплыми рваными порциями. Иногда ее слова сложно разобрать из-за новозеландского акцента, но сегодня всему виной чисто технические проблемы.

Мы проговорили по скайпу с дедушкой и бабушкой Янг уже около часа, и вдруг изображение замерло. Сегодня мы сидим перед компьютером втроем. Клавдия ушла из дома до ужина, никого не предупредив, и лично я страшно на нее зла. Клавдия знала, что мы собираемся им звонить. Знала и сознательно сбежала.

Я считаю, что дедушка с бабушкой это святое, потому что они старые и нельзя сказать наверняка, не станет ли этот разговор последним. Целуя бабушку Зеленку в щеку на парковке в «Олив-гарден», я не знала, что целую ее в щеку последний раз. Это был совершенно обычный вечер. Бабушка Зеленка обняла меня за талию и наказала мне быть хорошей девочкой, а потом они погибли в автокатастрофе по пути домой.

Так что этим самым вечером Клавдия может лишиться последнего разговора с бабушкой и дедушкой Янг. Я тоже не писаю кипятком от новостей про ребенка, но я не собираюсь отыгрываться на дедушке с бабушкой.

Я пытаюсь отбросить свою обиду: не то чтобы Клавдия этого не заслуживала, просто я не хочу, чтобы злость отражалась у меня на лице. Хотя, конечно, при таком соединении дедушке с бабушкой еще повезет, если они рассмотрят, где я стою.

– Мам? – кричит моя мама в сторону экрана. – Мам, если ты нас слышишь, мы сейчас отключимся и попробуем снова.

Когда она нажимает на отбой, папа молитвенно складывает руки и умоляет:

– Можно мы скажем, что у нас интернет вырубился?

В этом еще одно большое различие моих родителей. Мама обожает длинные разговоры. Она расспрашивает о всяких мелочах, вроде того, что дедушка с бабушкой сегодня делали и что они едят на завтрак. Она спрашивает, как они себя чувствуют, и что они об этом думают, и как относятся к этим мыслям. Папа тоже любит поговорить, но он предпочитает громкие, оживленные разговоры о спорте или политике. Когда мы созваниваемся с дедушкой и бабушкой, инициатива, понятно, принадлежит маме, так что мы говорим долго и с удовольствием, не говоря ни о чем конкретном и не приходя ни к каким выводам. Они уже знают про мамину беременность, так что минут двадцать разговор был довольно интересным – хотя я сидела и тихо закипала, потому что как они могут обсуждать нового внука так, будто это не страшное несчастье? Но после этого напряжение пошло на спад, и к тому моменту, как пропала связь, бабушка уже жаловалась на мозоль на левой пятке.

Я стойко переношу этот вынос мозга просто потому, что, опять же, дедушка с бабушкой это святое. Ну и еще чуточку ради мамы, потому что она все время повторяет, что это по ее вине мы так плохо знаем дедушку с бабушкой. Мы говорим с ними по скайпу и приезжаем на две недели каждые пять лет. Вот и все. И маму это беспокоит. Настолько, что по ночам она тихо плачет, сидя перед телевизором.

Она перезванивает и говорит папе:

– Ты можешь в любой момент пожелать им спокойной ночи и уйти к себе. Думаю, они не будут возражать.

– Конечно, не будут, – ворчит папа. – Твоя мама будет слишком занята разговором о мозолях, чтобы заметить хоть что-то.

Они все еще не берут трубку.

– Может быть, у них нет интернета, – предполагаю я. Папа радостно кивает:

– Интернет погиб геройской смертью!

Мама вздыхает:

– Ян, иди уже наверх. Я за тебя попрощаюсь.

У папы лицо ребенка, который только что услышал, что сегодня не будет уроков.

– Да иди уже, – мама шлепает его по локтю. – Ты сделал свое доброе дело.

Папа взлетает по лестнице, где его ждет спальня и несколько часов спортивного канала.

– Мужчины… – вздыхаю я. – Никакого терпения.

Мама смотрит на меня с укором, как бы говоря: «Вообще-то это не так, но в данный момент, увы…» Тут дедушка с бабушкой наконец поднимают трубку, и на сей раз их видно гораздо лучше.

– Бабушка, ты нас слышишь? – снова спрашиваю я.

Бабушка Янг улыбается в камеру:

– Да, прости, дорогуша, Джон решил перезапустить программу. Эти новые технологии – и дар, и проклятие, так ведь?

Я от души киваю.

***

Клавдия возвращается домой после полуночи. Я еще не сплю: мы с Фомом обсуждаем последнюю серию «Бурь Таффдора», в которой пролилось немало крови и слез.

Я набираю: «Одни только титры можно смотреть на повторе целый день», отправляю и тут же слышу тихий стук шагов по лестнице. Я быстро печатаю: «Прости, надо отойти», слезаю с кровати и бегу к двери. Мне удается поймать Клавдию в коридоре. Как дикое животное, я бросаюсь на Клавдию, хватаю ее за локоть и вцепляюсь в него ногтями. Сестра вскрикивает, вполголоса чертыхается и стряхивает мою руку:

– Чего тебе надо? Чем ты вообще думала?

– Это ты чем думала? – набрасываюсь на нее я. – Ты пропустила разговор с бабушкой и дедушкой! Это было невежливо!

В воздухе витает какой-то смутно знакомый, но совершенно неуместный запах. Обычно я чую его, когда гуляю по пригороду или иду по школьной парковке. Это запах сигаретного дыма. От Клавдии пахнет куревом!

– У нас с Элли и Дженной были другие планы, – отвечает сестра.

– Надо было их отменить. Семья это святое, а с Элли и Дженной ты года через три и разговаривать-то, может, перестанешь.

Лицо Клавдии переполняет презрение. Это выглядит отвратительно, так даже герои мультфильмов не смотрят на своих заклятых врагов, не то что одна сестра на другую.

– Ты ничего не знаешь о моей жизни! – шипит Клавдия.

– Слушай, я тоже на них обижена, но не всеми вещами можно бросаться. И я бы на твоем месте не вела себя так с людьми, которые, между прочим, будут платить за твое высшее образование.

– Всего одну восьмую суммы! – выплевывает Клавдия. – И я пахала как проклятая, чтобы заслужить стипендию!

– Так или иначе, за мое обучение в Вандербильте они платить не будут вообще.

– Да ладно тебе, Таш, ты в Вэнди даже не пройдешь. Спустись уже с небес на землю!

Теперь уже на моем лице написана уродливая злоба. Меня трясет. Так бы и выцарапала ей сейчас глаза!

– Ты же понимаешь, что все это на самом деле значит? – спрашивает Клавдия, и у нее изо рта идет еще один знакомый, но непривычный аромат. – Знаешь, что мама хочет этим сказать? Что мы с тобой – ее неудача. Что мы выросли не такими, как она хотела. Так что она хочет попробовать еще разок.

– Ты ничего не понимаешь! – шепчу я, хотя она высказала вслух то, о чем я много раз думала.

– Это опасно и безответственно с точки зрения денег, и если ты собираешься плыть по течению только ради гармонии или в какую там буддистскую лабуду ты все еще веришь…

– Я не плыву по течению!

– Ну, значит поплывешь. Ты же готова на все, лишь бы мама была тобой довольна. Ты же такая подлиза!

– Да ладно? Ты учишься на отлично, занимаешься машиностроением, как дедушка, смотришь с папой спортивный канал и получаешь стипендию за миллион всевозможных заслуг – и это я еще подлиза?

– Ладно, как хочешь, ври себе еще и об этом, раз уж ты уже врешь себе о том, что попадешь в приличный университет!

Мы говорим слишком громко. Сначала мы беседовали сердитым шепотом, а теперь уже орем друг на друга. Я вдруг замечаю, что в дверях родительской спальни стоит мама. Сколько она там простояла? Клавдия замечает, куда я смотрю, оборачивается и застывает.

– Девочки, – обычным своим ангельским голосом произносит мама, – уже давно пора спать.

Как будто она ничего не слышала. Как будто единственная проблема в том, что мы не спим после полуночи.

Договорив, мама разворачивается и закрывает за собой дверь.

Клавдия начинает говорить, но я не собираюсь ее слушать. Я хлопаю дверью спальни и сползаю по ней, пытаясь обдумать то, что только что услышала. Клавдия сама не понимает, о чем она говорит. Подлиза здесь она. Она всегда такой была. Каждое лето она занималась волонтерством и работала над проектами в кэлхаунском кружке физики. Она часами готовилась к вступительным экзаменам, сидела с чужими детьми и налаживала отношения с соседями. Она, в конце концов, много времени проводила с семьей. Она так старалась быть идеальной девочкой, что, кажется, превысила все допустимые лимиты и стала просто святой.

По крайней мере, так было до этого лета. Не знаю, во что они с Элли и Дженной решили влипнуть, но, в конце концов, она взрослый человек. Если ей хочется устроить себе встряску, тогда пускай, она, наверно, этого заслуживает. Но вести себя как последняя сволочь вовсе необязательно.

У меня из головы не идут ее слова про Вандербильт и выражение маминого лица, когда она услышала, какие ужасные вещи мы друг другу кричим.

Когда я уже лежу в постели, мне приходит в голову, что все эти годы я считала Клавдию идеальной дочерью. Лучшей из нас двоих. Королевой нашего семейства. Но теперь я уже ни в чем не уверена. Кажется, годы ее правления подошли к концу. Мне даром не нужна ее корона, вот только Клавдии, похоже, позарез понадобилось ее сбросить.

13

– Стой, мы что, опять злимся на Клавдию?

Мы с Джек и Полом сидим под горкой в Холли-парке и готовимся к нашей ежегодной гонке горящих задниц. Эта традиция появилась в четвертом классе. Правила просты: жарким летним днем мы садимся на железную горку голыми ногами и сидим там столько, сколько можем. Тот, кто продержится дольше всех, собирает дань с проигравших. В начальной школе ставка была по доллару с каждого, теперь – двадцать долларов и целый год почета, славы и права гордиться собой.

Джек щедро мажет ноги увлажняющим лосьоном: она утверждает, что именно благодаря ему она побеждает последние два года (я со средней школы не выигрывала).

– Мы не злимся, – отвечаю я. – Мы просто… выведены из себя.

– Серьезно? У нас даже тон злобный.

– Почему мы говорим о себе «мы»?

– Мы не знаем.

Я вздыхаю:

– Она считает меня предателем, потому что я смирилась с пополнением в семье. Как будто у меня был выбор!

– Я уже излагала свой гениальный план, – отвечает Джек. – Ты имела глупость отказаться.

– Ты про то, чтобы заключить сделку с дьяволом, сделать моего будущего братика или сестричку Антихристом и доказать родителям, что они неправы?

– В твоих устах это звучит слишком мрачно.

Я не рассказывала друзьям, что Клавдия сказала про Вандербильт. Слишком больная тема.

Пол лежит на боку, так что его длинные ноги высовываются из-под горки. Он набирает горсть песка, поднимает руку над головой и провозглашает:

– Сколько вы заплатите мне, чтобы я это съел?

– И это мой брат… – закатывает глаза Джек.

– Может, и нет. Может, я – Антихрист! – он размахивает полной ладонью песка над головой и кричит: – Посмотри, Дэмиен! Это всё для тебя, Дэмиен!

– Я бы поймала тебя на слове, будь это обычный песок, – замечаю я. – Но эта адская смесь, наверно, потоксичнее Чернобыля будет. Вряд ли здесь подметали или насыпали новый песок хоть раз со времен Вьетнамской войны. Как думаешь, сколько собак здесь с тех пор нагадило?

– И сколько маленьких детей здесь пописало? – с энтузиазмом подхватывает Джек.

– И сколько сигаретных бычков тут лежало?

– И сколько птиц здесь спаривалось?

– Хватит, хватит, я проникся! – Пол молниеносно оттягивает ворот футболки Джек и ссыпает весь песок ей за спину.

Джек не визжит, не вопит имя Пола и не набрасывается на него с кулаками. Она холодно, с угрозой смотрит на брата и произносит:

– Я убью тебя. Сегодня я задушу тебя во сне, Пол Маркус Харлоу.

Мне внезапно становится тоскливо. Даже сейчас, когда Джек замышляет братоубийство, я вижу, как они с Полом друг друга любят. Они понимают друг друга, как лучшие друзья. От этого зрелища мне грустно и немного завидно. По-хорошему, у нас с Клавдией должно было быть точно так же. Наша разница в возрасте еще меньше, к тому же, мы обе девочки. Мы должны были стать прекрасными подругами. Мы должны были знать все секреты друг друга, меняться одеждой и делиться сердечными тайнами. Но у нас почему-то не вышло. И никогда не выходило. Наверно, мы просто слишком разные. Пока Клавдия занимается школьным самоуправлением, я тусуюсь в театральном кружке. Пока Клавдия решает уравнения, я пишу сценарии. Клавдия получает стипендию Вандербильта, я… быть может, «Золотую тубу».

Знаю, я не в силах это изменить, но иногда мне хочется сойтись с ней получше. Чтобы ее можно было обнимать, грозить ей и подкалывать так же запросто, как выходит у Джек с Полом. Те несколько месяцев, когда Клавдия играла Долли, мне казалось, что мы можем стать ближе друг к другу. Что у нас наконец-то появились общие интересы. Мы проводили вместе больше времени, чем обычно, и радовались этому. Но, видимо, радовалась я одна, потому что теперь Клавдия говорит, что съемки только отнимали у нее кучу времени и нервов.

Вот вам и сестринское взаимопонимание.

Джек не успевает додумать, что еще она сделает с Полом, потому что на нас набрасывается выводок маленьких детей. Их пятеро, и, судя по пятнам зеленой глазури на щеке у одного из них, они празднуют чей-то день рождения. В наше убежище вторгается девочка от силы лет шести и упирает руки в боки.

– Вы слишком ста-а-арые, чтобы здесь сидеть! – заявляет она, тыкая в нас пальцем. – Детская площадка – для детей! Таковы правила!

– Мы еще не закончили школу, – улыбается Пол, – так что, наверно, сойдем за детей.

– Не-а! – девочка топает ножкой.

На ней кроссовки с подсветкой, и от движения вокруг носка сверкают сине-зеленые вспышки. А вот стоящему рядом с ней мальчику, похоже, плевать на это вопиющее нарушение правил: