Текст книги "Таш любит Толстого (ЛП)"
Автор книги: Кэтрин Ормсби
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
«Молодому “продюсеру”, Наташе Зеленке, всего семнадцать лет, и, к сожалению, это видно. Выбор “Анны Карениной” в качестве сюжета для мыльной оперы говорит сам за себя. До меня говорилось, что сериал слишком упрощает идею книги. По-моему, он ее просто убивает. Если прекратить сходить с ума по Кевину, можно увидеть хиленькую сюжетную линию, где нет ни напряжения, ни страсти великого романа. Сделав главных героев подростками, Зеленка и Харлоу уничтожили все, на чем держалась книга. Подумать только, Анна бросает Алекса, с которым так долго встречалась, и уходит к Вронскому! Это ни в какое сравнение не идет с оригиналом, где Анна покидает мужа и любимого сына и становится изгоем, и все это во времена Российской империи. А как быть с ее трагическим концом? Зеленка “не может пока рассказать о финале, но надеется, что он удовлетворит публику и будет достойным завершением сериала”. Для такой низкосортной продукции сложно придумать недостойное завершение, но если вы ждете чего-то удовлетворительного, смотрите не обманитесь».
Я отдаю телефон Джек и сжимаю губы. Кажется, я сейчас либо рассмеюсь, либо расплачусь, либо упаду в обморок.
– Итак, – начинает Джек, – ты собиралась скрыть от меня, что дала эксклюзивное интервью известному блогу без моего участия?
– Джек, прости меня.
– Серьезно? Выглядит так, как будто ты знатно развлеклась за мой счет.
Я не знаю, что на это ответить, но Джек и не ждет ответа:
– Я подумала, что надо показать тебе, какая грязь гуляет по интернету, – продолжает она. – Желательно перед тем, как ты улетишь в Орландо. Ты мне не сказала, и в итоге твои слова вывернули наизнанку. Кажется, это у вас и называется кармой?
– Прости, – шепчу я. – Прости меня.
Джек только качает головой:
– Таш, да что с тобой происходит? Я понимаю, что у вас в семье все сложно, потому что Клавдия уезжает, и твоя мама беременна. Но это не повод так относиться к Полу. Только я могу так с ним обращаться, и то по очень особым случаям. Только когда он этого заслуживает. Может быть, расскажешь мне свою версию истории? Он правда заслужил это?
– Нет, – мой голос срывается и летит с обрыва. – Нет, конечно, не заслужил.
– Знаешь что? Я много об этом думала и поняла, что ты ни во что нас не ставишь. Особенно Пола, конечно, но и меня тоже. Я терпела, когда ты трещала на каждом углу, что хочешь пойти в дорогущий, навороченный университет, хотя у меня даже близко такой возможности не было. Однако ты ни разу не задумалась, что я-то останусь здесь. Как будто тебе плевать, что мы разъедемся по разным штатам, как будто это ничего для тебя не значит. Я терпела, что ты все планируешь и составляешь все эти расписания, потому что мне нравится, что тебя так волнует судьба сериала. А я тебя вообще волную, Таш? Хоть один из нас тебя заботит?
У меня внутри все переворачивается. На последнем издыхании я выдавливаю:
– Пол сказал, что влюблен в меня.
Джек всплескивает руками, как будто я очень неудачно пошутила:
– Ну приехали, Таш. Ясен перец, он в тебя влюблен. Чего ты вообще ожидала? Вы вместе выросли, да еще и не родственники. Это было почти неизбежно.
Она пинает ножку моего стула и добавляет:
– Знаешь, что самое смешное? Он ведь собирался пригласить тебя на зимний бал. Он бросил Стефани Кру и потом целый чертов год ныл про тебя. «Джек, я ей вообще нравлюсь? Это же может разрушить всю нашу дружбу!» И все в таком духе. В конце концов, он разработал хитрый план. Он хотел купить пятнадцать тыкв, вырезать в каждой из них по букве и зажечь их перед твоим окном, чтобы они образовали надпись: «Танцуй со мной, Таш». И я никак не могла отговорить его, хотя меня от этого просто выворачивало. И вот серьезно, недели не прошло с тех пор, как он это придумал – и ты сообщаешь нам, что не хочешь ни с кем встречаться.
– Джек… Я вообще не подозревала!
– Ну, мы все заметили, что тебе плевать на чувства других людей.
Это довольно жестко, но я не спорю. Кажется, я заслужила и чего похуже.
– Мы… ничего не понимали, – продолжает Джек. – Ты так сказала, как будто тебе не нравятся парни и точка. Как будто тебе никто не может нравиться. Нам казалось, что мы не имеем права даже поднимать эту тему при тебе. Мы оба боялись сказать что-то не то. Знаю, мы тоже были не совсем правы, но… ты должна понять, что выбила Пола из колеи.
– Да, раньше он считал меня нормальной девушкой.
Если Джек собирается на меня давить, я могу позволить себе немножко театрального самоуничижения. Вот только, судя по ее взгляду, номер не пройдет.
– Он уже почти смирился, и тут у тебя заварилось что-то непонятное с этим Фомом-из-интернета. Это сильно расходилось с тем, что ты сказала нам в сентябре. Конечно, я не могу винить тебя за то, что ты не отвечаешь Полу взаимностью. Но постарайся посмотреть на это с его стороны. Ты сильно усложнила ему жизнь.
– Нет, я… теперь я понимаю. Боже! Он… он правда собирался купить пятнадцать тыкв? – Джек кивает. – Пятнадцать? Можно же было просто вырезать: «Танцуй»!
– Ага. Думаю, он решил, что ты заслуживаешь пятнадцати.
Я оседаю на стуле. Как будто где-то на моей коже есть дырка, в которую выходит воздух. С каждой секундой я сдуваюсь все быстрее и быстрее.
– Не могу сказать, что он мне не нравится, – шепчу я. – Когда-то давно я тоже была влюблена в него. Ты сама сказала, что это неизбежно. А потом… не знаю. Теперь это невозможно. Ничего не получится.
– Потому что… он хочет секса?
– Джек, мы не будем об этом разговаривать.
Подруга снова всплескивает руками, как бы говоря «Ну что ты будешь делать!»
– Я его слишком хорошо знаю, – продолжаю я. – Я знаю, с кем он встречался. Я помню все, что он о них рассказывал. И Стефани Кру я тоже помню. Я знаю, чего он хочет. Со мной это не получится.
– Ладно, я понимаю, но, может быть, тебе стоит получше подумать? Я не говорю, что все непременно получится, но если уж он хочет попробовать… И потом, чем он хуже Фома? Если ты ничего не знаешь о парне, это не делает его идеальным.
– Н-не делает, да.
Я не могу признаться, что Джек ударила в яблочко. Хотя я прекрасно знаю, что это невозможно, что это так не работает, я все это время надеялась, что, пока мы с Фомом не говорим о сексе, этой проблемы вроде как и нет. И никогда не будет. Да, это глупо. И Джек учует эту глупость с любого расстояния.
– Ладно. – Джек садится на кровать рядом со мной. – Слушай, я понимаю, что ты не виновата в том, что чувствуешь. Помни это. Ты можешь хотеть чего угодно и от кого угодно. Серьезно. Я просто не понимаю, зачем тебе понадобилось снимать с себя половину одежды.
– Я хотела уличить его во лжи, – произношу я, хотя уже понимаю, что эта фраза лишена всякого смысла. – Не знаю, я не могу…
– Обещай мне не делать так больше, ладно? Не трепли ему нервы лишний раз. – Прежде чем я открываю рот, она продолжает: – Знаю, знаю, я не могу тебя винить в том, что ты всех запутала, когда мне ни разу в жизни не приходилось ни в чем таком признаваться. Но у меня полно других поводов злиться на тебя. Например, то, что ты не сказала мне про интервью. И то, что тебе плевать на Пола. И на меня плевать.
– Джек, я…
Подруга яростно качает головой и снова перебивает меня:
– Нет, я еще не перестала на тебя злиться. Тем более, до тебя, похоже, пока не дошло.
С этими словами она уходит. Я стою на крыльце и смотрю, как она идет мимо двенадцати участков, разделяющих наши дома. Через сутки нас будут разделять уже не двенадцать участков, а восемь сотен миль.
24
Утром мама отвозит меня в аэропорт. Самолёт взлетает ровно в семь. Ничто не может оправдать будильник на пять утра, особенно если на дворе каникулы, так что я сползаю на переднее сиденье бесформенной полубессознательной кучей.
Мама сочувственно улыбается:
– Жить будешь?
– Вот что значит самый дешёвый рейс, – бормочу я.
– Но дело того стоит, не так ли?
Я обдумываю её слова и угрюмо киваю.
– Позвони, когда приземлитесь, – просит мама. – И когда заселишься в номер, ладно? Мне все еще не слишком нравится, что ты будешь жить одна в огромном отеле.
– Мам, всё будет хорошо. И я буду не одна, Джордж Коннор ведь тоже едет.
– Час от часу не легче...
– Боже, мама, успокойся! Мы с Джорджем вообще с этой стороны друг друга не рассматриваем.
Я так и не рассказала маме про Фома. Мне казалось, что это необязательно, ведь я его даже живьем ни разу не видела. Да, знаю, это нелогично.
В каком-то смысле даже хорошо, что вчерашнее «интервью» всплыло именно перед поездкой: мне просто не до него. Вчера вечером я даже не стала открывать его на компьютере, чтобы перечитать самые жестокие места и посмотреть комментарии. Это бы только лишний раз меня расстроило, а мне не хотелось ехать в Орландо в плохом настроении. За последние пару месяцев я хорошо усвоила, что плохие отзывы держатся у меня в голове куда дольше хороших. Так что, если я не хочу навеки забить их себе в мозг, не надо их читать. И точка.
Про Пола я тоже стараюсь не думать, но это уже сложнее. Я сворачиваюсь калачиком в кресле зала ожидания и пытаюсь читать Entertainment Weekly, но мое сознание улетает далеко и все время подкидывает мне новые образы и куски фраз. Лицо Пола, когда я сняла с себя футболку. «Пятнадцать тыкв». «Запутались». «Тебе плевать». Я загоняю их обратно, говоря себе, что сейчас надо думать совсем о другом. Об Орландо. О том, на какие форумы и встречи я хочу пойти, как уложить волосы к торжественному ужину и что сказать залу, если мы получим «Золотую тубу». Ну и про Фома тоже можно подумать.
Я достаю телефон и читаю его последнее сообщение: «До скорой-скорой встречи!»
Мы наконец-то увидимся. Мы наконец-то поговорим, используя голос. Это огромный шаг вперёд. Так что мне надо сосредоточиться на этом. А Лексингтон пусть пару дней подождет.
Пять раз подряд прочитав одно и то же предложение, я решаю, что временно разучилась это делать, и отрываю глаза от строчек. Я верчу шеей в поисках Джорджа: он сидит в паре рядов от меня и сосредоточенно стучит по клавишам ноутбука. Я пытаюсь поймать его взгляд или даже помахать рукой, но в итоге привлекаю внимание сидящей рядом с ним девушки, и та оглядывает меня так, как будто я горный тролль. На этом сдаюсь и возвращаюсь к своему журналу. Читать у меня по-прежнему не выходит, но, по крайней мере, можно полюбоваться закулисными фотографиями актёров из «Бурь Таффдора».
Мне удаётся достучаться до Джорджа, только когда я сажусь в самолёт. Он сидит на одном из передних рядов эконом-класса, а я пробираюсь по проходу.
– Привет, – говорю я.
Он кивает.
– Увидимся в Орландо!
Он кивает еще раз.
И все. Просто идеальный собеседник. Джордж как раз тот человек, который может испортить мне всю поездку.
Я снова смотрю на свой билет. Судя по номеру места и по тому, где я сейчас стою, мне надо в самый хвост. Так и есть. К счастью, место рядом со мной пустует и мне есть куда положить ноги. Зато у стюардессы кончается печенье раньше, чем она доходит до меня.
– Обычно такого не случается, – оправдывается она и даёт мне вместо него две пачки жареного арахиса, как будто это достойная замена. Интересно, почему они продолжают раздавать арахис, когда вокруг столько аллергиков? Тут я вспоминаю Пола и поедающую арахис на моей кухне Джек. Меня наполняет тоска. Я надеваю наушники и слушаю Сен-Венсан на такой громкости, что, кажется, мои барабанные перепонки мне никогда не простят.
***
– Хочешь, возьмём такси на двоих?
Я снимаю сумку с багажной ленты и обнаруживаю, что Джордж нависает надо мной не хуже Духа прошедшего рождества. Надо же, он снизошел до слов. Прогресс, однако.
– Вообще-то, до отеля ходит шаттл, – отвечаю я. – Он куда дешевле. Я поеду на нем.
– Серьёзно? Ну ладно.
У Джорджа такой вид, как будто ему предложили ехать по шоссе верхом на осле.
– Прости, – отвечаю я, выдвигая ручку сумки на колесиках и направляясь к указателю «Автобусы и шаттлы».
– Подожди! – раздается за спиной. Джордж догоняет меня и спрашивает: – И часто они ходят?
– Примерно раз в полчаса. А что, ты куда-то спешишь? Фанатки уже заждались автографов, а, Левин?
Джордж хмыкает:
– Придётся им подождать еще немножко.
В общем, могло быть и хуже. Через десять минут приходит шаттл, и в нем хороший кондиционер, что просто прекрасно после девяностоградусной жары. Я делаю себе мысленную пометку никогда не жаловаться на кентуккийское лето, потому что во Флориде в сто раз хуже. Доехав до отеля, я снимаю сумку с полки, прежде чем водитель успевает это сделать, потому что я могу справиться сама и вдобавок не знаю, сколько чаевых ему надо за это дать.
Мы с Джорджем встаем в очередь к стойке регистрации. Меня начинает мучить беспричинный страх, что, поскольку номер бронировала мама, меня не заселят или вообще вызовут охрану. Как будто я подросток, пытающийся нелегально купить бутылку джина. Но никто не вызывает охрану. Проблема оказывается не в моём возрасте, а в том, что сейчас слишком рано и в свободных номерах еще не успели убрать. Меня просят вернуться через несколько часов, после того, как горничные завершат уборку.
Я качу сумку по направлению к диванчику в уголке лобби. Из стоящих рядом колонок играет Моцарт, столик перед диваном выполнен в виде огромной фиолетовой жеоды. Это слишком ярко, но, пожалуй, выглядит прикольно. Я кладу ноги на краешек стола и пишу маме, что нормально добралась до отеля. Следом я пишу Фому:
«Я здесь, я здесь, я здесь! Встретимся в полдень, на регистрации, правда же?»
Мы еще неделю назад договорились встретиться на регистрации на премию и потом вместе отправиться на торжественный ужин в честь начала церемонии. Может быть, где-нибудь между этими двумя событиями Фом купит мне стаканчик кофе в маленьком киоске «Старбакса» и скажет, что тайно влюблен в меня с тех пор, как увидел мой первый влог.
Может быть.
Фом не спешит с ответом, как бы я ни гипнотизировала взглядом экран. Вдруг над моей головой кто-то прочищает горло. На одну безумную секунду я решаю, что Фом решил сделать мне сюрприз и прийти пораньше.
Размечталась. Это Джордж.
– Тоже не дали заселиться? – произносит он.
Я мотаю головой.
Он с раздраженным вздохом садится рядом со мной:
– Тогда зачем было лететь так рано?
Я бросаю на него злобный взгляд. Не специально, само выходит. Мне не хочется сидеть рядом с Джорджем, и вообще, я подумывала лечь на диван и хорошенько вздремнуть, как бы это ни выглядело со стороны.
– Уже видишь знакомые лица? – на Джорджа внезапно напала разговорчивость.
– Нет, – отвечаю я. – Но я особо и не всматривалась.
– Вон Грета Фэрроу, – кивает он в сторону противоположного угла. – Ну, та, которая «Грета Гундит», знаешь?
– А.
Действительно, теперь я замечаю миниатюрную девушку с короткими ярко-розовыми волосами, одетую в чёрную джинсовую жилетку и непринужденно болтающую с двумя парнями на добрый фут её выше.
– Да, её правда сложно не разглядеть.
– Подумать только, любой из них может жить рядом с нами!
– Я об этом даже не думала. А вообще да. Слушай, они ведь такие же люди, как мы.
– Не совсем, – поправляет Джордж. – Они по большей части из Лос-Анджелеса.
Я склоняю голову набок:
– Да, но от этого они не перестают быть обычными людьми. Может быть, у них лучше загар и противнее характер, но они такие же, как мы, Джордж.
– Да, согласен. Ты просто... а, неважно. Ты просто не понимаешь.
– Ненавижу поклонение звёздам! – отвечаю я. – Они не стоят и десятой доли того внимания, которое им достается. Нам просто нужно чем-то заполнить пустоту, которая образовалась, когда мы перестали верить в Геракла и Медузу.
Джордж фыркает:
– Ну да, у техников всегда проблемы с самооценкой.
Я сердито смотрю на Джорджа:
– Вообще-то, без нас никакого кино бы не было. У актёров не было бы ни единого шанса прославиться, если бы кто-то не занимался технической стороной вопроса.
– Ага, конечно.
Я сужаю глаза:
– Ты уже подготовил речь для награждения, правда же?
Он странно на меня смотрит:
– Это твоя работа, ты же главная.
– Да, но ты наверняка все равно подготовил.
Джордж молчит и самодовольно ухмыляется. Потом встаёт и берётся за свой рюкзак:
– Пойду, разведаю местность.
Я только киваю, боясь, что какое-нибудь неосторожное слово может заставить его передумать. Я смотрю, как он исчезает из виду, и только потом достаю телефон. Фом ответил:
«Слушай, прости, неотложные дела, не могу. Позвоню, как освобожусь».
Я неверующе пялюсь на экран. Позвонит он. Как это вообще называется – бросать меня в последнюю минуту и даже не пытаться что-то объяснить?
Я убеждаю себя не злиться и не психовать. Должно быть, что-то срочное. В семье что-то случилось, или вылет задержали, или что угодно еще. И, наверно, у него просто нет времени объясняться. Когда он мне позвонит – я молю вселенную, чтобы это случилось поскорее, – то уж точно все расскажет. А потом мы встретимся, и все будет отлично. Так, наверно, даже лучше. Если бы мы встретились на регистрации, я бы пыталась переварить кучу новой информации и могла бы произвести на него плохое впечатление. Так что все хорошо. Все к лучшему.
Раз уж Фом не собирается появляться с минуты на минуту, я могу сама зарегистрироваться на церемонию и осмотреться вокруг. Так что я подхожу к стойке и спрашиваю, можно ли оставить сумку на хранение. У меня страшно вежливо принимают сумку, я запихиваю номерок в сумочку через плечо и иду по стрелке указателя: «Регистрация на “Золотую тубу” там».
Отель даже больше, чем я ожидала. Я выхожу из лобби и оказываюсь в широком коридоре с высокими потолками, заполненном двадцати-тридцатилетними людьми. Все они оглушительно хохочут, шепотом делятся секретами и слишком яростно жестикулируют. Все и вся вокруг меня кипит жизнью и предвкушением. Вдоль коридора идут многочисленные двойные двери с табличками отеля («Зал А», «Конференц-зал № 2») и листами картона с менее официальными названиями помещений («Французский рожок», «Саксофон»). Проходя «Саксофон», я снова вспоминаю Пола, и внутри у меня все переворачивается. Я заставляю себя смотреть только на два длинных стола в конце коридора. На них висит плакат с золотыми буквами: «Регистрация».
Я встаю в очередь к столу с буквами «P – Z», все еще блуждая взглядом вокруг. Мы стоим рядом с самой большой дверью, под названием «Зал С» или «Туба». Думаю, здесь завтра вечером и будет проходить награждение. У меня не самая удачная точка обзора, но я вижу круглые столы с белыми льняными скатертями, так что, видимо, торжественный ужин тоже будет здесь.
– Ваше имя?
Подошла моя очередь, и жизнерадостная женщина с ярко-розовой помадой и «Доктором Кто» на футболке выжидающе смотрит на меня снизу вверх.
– Наташа Зеленка.
Женщина кивает, открывает последний из скрепленных степлером листов и ведёт указательным пальцем вдоль списка, бормоча себе под нос: «Зеленка, Зеленка, Зе... Ага, вот и ты!» Она закрашивает мою фамилию зелёным маркером и лезет под стол за толстым конвертом. И вручает его мне:
– Здесь все, что тебе нужно. Расписание мероприятий, пропуск на торжественный ужин и именная бирка. Надень её как можно скорее! Без неё тебя не пустят ни на одну встречу.
Я медленно киваю, благодарю и отхожу от стола.
Теперь мне кажется, что народу прибыло вдвое. Вокруг столько чужих разговоров, столько тел протискивается мимо меня. Это ошеломляет, и я не понимаю, нравится мне это или нет. Это... чужасно. У меня болят глаза, а все тело чешется и просит душа, еще не отойдя от утреннего перелета. Больше всего на свете мне хочется наконец запереться в номере, плеснуть себе холодной воды в лицо и на часик вырубиться.
Но это пока что невозможно, а моё насиженное местечко у столика-жеоды уже заняла семья из четырёх человек, так что я подхожу к киоску «Старбакса» и заказываю большой стакан ледяного кофе. Потом сажусь за маленький столик у окна и открываю свой конверт. Там столько всяких документов и брошюр, что некоторое время скучать мне не придётся. Хорошо бы Фом позвонил раньше, чем они закончатся.
***
Проходит несколько часов – все еще ни единой весточки от Фома. Я пью второй стакан кофе и читаю книгу, которую взяла с собой, – «Смерть Ивана Ильича» моего гениального возлюбленного Лео. Я уже не могу не злиться на Фома, и он явно это заслужил. Уже четвёртый час дня, а он до сих пор не позвонил и не написал. Ни единого словечка хотя бы о том, что ему стыдно и он постарается приехать поскорее. Я кладу в книгу закладку и пытаюсь посмотреть на вещи оптимистично: сейчас уже должен освободиться номер. Я собираю вещи в сумочку, снимаю бирку с именем (я зачеркнула «Наташу» и вписала механическим карандашом: «Таш») и иду к стойке регистрации.
Мне выдают ключ от комнаты на седьмом этаже. Я считаю это хорошим предзнаменованием, потому что могу. Я забираю свой багаж и поднимаюсь наверх с одной-единственной целью на уме – рухнуть лицом вниз на огромную кровать.
Я с наслаждением падаю на кровать – заслужила, после стольких-то мучений. А вот засыпать нельзя: уже разгар дня, а если я сплю после двух, то превращаясь в ворчащего Йети. Нужно как-то продержаться, поэтому я включаю телевизор и отправляюсь в ванную, где вылезаю из пропотевшей одежды и принимаю душ. Когда я заканчиваю, играет The Fresh Prince of Bel-Air. Пока снимаю шапочку для душа и расчесываю спутавшиеся волосы, такие знакомые голоса семейства Бэнкс наконец-то разгоняют мою хандру. Поскольку до торжественного ужина остаётся два часа, я решаю сразу надеть платье. Когда наношу макияж, оживает телефон. Сообщение от Фома. А обещал позвонить...
«Буду через полчаса. Встретимся в лобби?»
Голос где-то на задворках подсознания напоминает мне, что надо бы возмутиться, но я не собираюсь разрушать наконец-то найденный покой. Так что я отвечаю: «Хорошо!» и следующие двадцать минут выбираю из двух пар взятых с собой сережек и борюсь с чувством, что оба выпитых стакана кофе вот-вот растекутся по моему столу.
Потом я спускаюсь в лобби.
Вот так вот встречаться – просто запредельно странно. Мы оба знаем, кто как выглядит и у кого какой голос, потому что оба смотрели влоги друг друга, но ни разу в жизни не виделись и даже не созванивались. Так что мы, конечно, сейчас узнаем друг друга, но это будет странно. Мы видели друг друга только в записи. Вот такие вот чудеса цифровой эры...
Я замечаю его первой. Он сидит – что бы вы подумали? – у столика-жеоды. Пусть это будет хорошим знаком, потому что сейчас все на свете – хороший знак. На нем узкие черные джинсы, белая рубашка и тонкий горчичного цвета галстук. Его короткие волосы лохматятся на макушке, как я видела во влогах. И все же он отличается от своего образа на видео. Его плечи уже, чем я думала, и я с трудом узнаю его в профиль. Как будто раньше я видела только плоский, черно-белый карандашный набросок, а теперь он обрел объем, цвет и кучу спецэффектов. Мои кишки пытаются вылезти через горло, но я уже стою здесь и заметила его первой, так что мне придется сделать первый шаг.
Он не замечает меня, пока я не подхожу вплотную, не хлопаю его по плечу и не произношу:
– Привет, незнакомец.
Он поднимает голову и немедленно расплывается в улыбке:
– Боже, – произносит он. – Кого я вижу!
Он встает мне навстречу, и мне кажется, что сейчас мы обнимемся, но он решает закинуть мне руку на плечо. Выходит неловко; но чего я ждала? Внимание, Фом и Таш, друзья по переписке, впервые в жизни видят друг друга живьем.
Я отстраняюсь и нарочито-официально произношу:
– Здравствуй, Фом Козер, – и изображаю книксен.
Он шутовски склоняет голову:
– Ну здравствуй, Тэш Зеленка.
Он неправильно произносит мое имя. У него оно рифмуется со словом «брешь». Мои кишки медленно ползут обратно в живот. Казалось бы, такая крошечная ошибка, и все же она кажется огромной. Как он может не знать такой мелочи? Как можно общаться со мной и даже не знать, как произносится мое имя?
Мы просто разговариваем впервые в жизни, вот и все. Это логичное объяснение, и Фом ни в чем не виноват. Но мне все равно становится больно и чуть-чуть неприятно с ним разговаривать.
Он продолжает говорить, и все, момент упущен. Я уже не могу его поправить. Будет очень невежливо прервать его словами: «Если ты не заметил, Таш – это уменьшительное от Наташи».
Так что я стараюсь не обращать внимания и сосредоточиться на его словах.
– Там начинается такая скукота и панибратство, что я предлагаю пойти поужинать куда-нибудь еще. Я знаю шикарный ресторан с итальянской кухней, «У Джузеппе». Я ел там в прошлом году. Тут недалеко.
Я тупо гляжу на него, все еще не в состоянии обрабатывать его слова с нужной скоростью. Что он только что предложил?
– Ты предлагаешь пропустить торжественный ужин? – меня раздражает звук моего голоса. Он высокий и тонкий, как свисток чайника. – Но это же бесплатная еда! И там же будет море важной информации, разве нет?
Фом пожимает плечами:
– Я тебе все сам расскажу. Оба раза, что я ездил, было одно и то же: посредственное меню и зазвездившееся общество. К тому же, если с нами за столом будет еще шесть человек, у нас не получится как следует пообщаться.
Мне нравится слушать его голос. Он низкий, живой и звенит у меня в ушах дольше, чем все остальные звуки.
– Ну, если ты так на это смотришь... – улыбаюсь я.
Фом указывает рукой в сторону входных дверей:
– Пошли. У меня тут живут дядя с тетей, и они разрешают мне брать их машину.
На секунду в моей голове зажигается мысль, что Фом может оказаться маньяком, и сейчас я сяду в машину в последний раз в жизни. Но это Фом, симпатичный ботаник, который однажды записал видео, чтобы защитить меня от анонимных ненавистников. И пусть он не знает, как правильно произносить мое имя, он помнит обо мне кучу других вещей. Например, однажды я сказала, что мое любимое блюдо – феттучини «Альфредо», и теперь мы едем в итальянский ресторан.
Кажется, реальность превзойдет даже самые смелые мечты. Ужин вдвоем гораздо круче, чем просто чашка кофе.
25
– Серьёзно тебе говорю, стою я в очереди третий час подряд, и вдруг из ниоткуда выбегает парень в костюме Чубакки и сбивает меня. Мой попкорн разлетается, вокруг полный дурдом, а Мэтт нависает надо мной и причитает: «О боже, у него сотрясение! Вызовите скорую!» И знаешь, что забавнее всего? Чубакка даже не притормозил. Он выбежал из лобби на парковку и затерялся где-то в городе.
Я смеюсь так громко, что даже в боку колет. Люди за соседними столиками странно на нас смотрят, но мне плевать. На дворе вечер пятницы, я сижу рядом с живым и настоящим Фомом Козером и ем самое вкусное феттучини «Альфредо» на свете.
– У тебя правда было сотрясение? – спрашиваю я, отсмеявшись и пытаясь придать лицу озабоченное выражение. Это сложно, потому что у меня из глаз все еще текут слёзы от смеха.
– Не, отделался парой ушибов. Ну и весь перемазался жиром от попкорна.
– И ты все равно попал на тот фильм?
– Тэш, ты вообще меня слушала? Я стоял в очереди больше двух часов. Это была полуночная премьера. Естественно, я до неё дошёл!
В этот раз, когда он перевирает моё имя, я только морщусь. Возможности его поправить так и не представилось, и я уже почти привыкла. Я так рада, что мы встретились, что могу хохотать до упаду, потому что мы говорим, перебивая друг друга, без единой заминки. Я боялась, что вживую все будет иначе, что будут постоянные неловкие паузы, мы будем отводить глаза, и все закончится печально. Но ничего подобного. Вечер проходит куда лучше, чем я надеялась. У меня в тарелке лучший в мире соус «Альфредо – папа, прости – и Фом смешит меня одной забавной историей за другой. Я не знала, что у него такое шикарное чувство юмора; похоже, сообщения не очень совместимы с кучей баек, которые он мне сейчас рассказывает. Наконец-то мы встретились. Наконец-то мы сидим так близко, что он может взять меня за руку – если, конечно, захочет.
Пока мы ждём десерта, он именно это и делает. Его ладонь теплее моей и самую чуточку влажная. Я закусываю губы, чтобы не улыбаться слишком широко.
Мы съедаем пополам тирамису, а потом приносят счёт, и я настаиваю, чтобы мы оплатили его пополам. У Фома расстроенный вид, но он соглашается. Он отпускает мою руку, чтобы достать бумажник, и спрашивает:
– Я что-то сделал не так, да?
– Что? – поднимаю я голову от сумки. – Нет, с чего ты взял?
– Говорят, если девушка платит за себя, значит, свидание не задалось.
Я не выдерживаю и глупо улыбаюсь:
– То есть это было свидание?
– Еще какое! – кивает Фом.
– Но что такого в том, чтобы заплатить за себя? Это просто прогрессивно.
Я говорю с таким видом, будто знаю о свиданиях все на свете. И вечера пятниц у меня плотно забиты романтическими встречами в итальянских ресторанах. Сейчас я чувствую себя так, как будто это правда.
Я оставляю королевские чаевые официантке, не раз и не два, а целых три раза досыпавшей нам хлебных палочек в корзинку. Встав из-за стола, я чувствую, что иду вразвалку, а все моё тело, кажется, состоит только из воды и углеводов.
– Фом, – подаю я голос, пристегивая ремень, – меня, кажется, раздувает. Боюсь, я могу взорвать твою машину...
– Ты превратишься в Вайолет Борегард?
Я смеюсь:
– Обожаю этот фильм! И книгу тоже! Боже, моя подруга Джек ей просто одержима. И вообще всеми книгами Роальда Даля. Особенно «Ведьмами». Она говорит, что самое большое разочарование в её жизни – родиться после смерти Даля.
– А я знаю, как она воспользовалась бы машиной времени!
Я смеюсь, наверно, уже в сотый раз за вечер.
Когда Фом заводит мотор, я наконец задумываюсь, куда мы едем и сколько времени, и проверяю телефон. Уже десять вечера, а кажется, что гораздо больше. Готова поклясться, что в этом ресторане я стала на год старше.
– Куда мы едем? – спрашиваю я.
– В отель, наверно, – поворачивается ко мне Фом.
– Ясно. – Почему мне кажется, что из меня выпустили весь воздух? – Хочешь, еще немного посидим в лобби?
– Да, конечно. Или можно пойти в твой номер, если хочешь.
Я тут же настораживаюсь.
В мой номер?
Неужели это то, о чем я думаю? Неужели все так, как всегда бывает в фильмах про подростков? Или Фом просто предлагает посидеть у меня, вдали от шума и гомона других номинантов? Вдруг в моей голове раздается голос Джек: «Да не будь же такой наивной!»
Боже.
Значит, вот оно.
Я надеялась, что этот момент никогда не настанет.
Мне надо все объяснить ему прямо сейчас.
Стоило сказать что-то до того, как Фом припарковал машину, как мы прошли через лобби, сели в лифт, и я нажала кнопку седьмого этажа. Надо было сразу все объяснить, но до сих пор все шло так гладко! Сплошные благие предзнаменования и смех – мне не хотелось так скоро это разрушать.
Когда я уже достаю из кармана ключ, голос Джек раздается снова, громче прежнего: «Это нечестно с твоей стороны! Он должен знать».
