Текст книги "Таш любит Толстого (ЛП)"
Автор книги: Кэтрин Ормсби
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
Сначала я задаюсь вопросом, с каких это пор моё подсознание разговаривает голосом моей лучшей подруги и читает мне нотации о мальчиках.
Потом облизываю губы и готовлюсь говорить.
Но что я ему скажу? Я не репетировала речь и вообще об этом не думала. Как можно начать? «Кстати, Фом...»?
– Кстати, Фом...
Все, отступать поздно. Я уже заговорила, и теперь у меня нет выбора. Так что я продолжаю, стоя посреди коридора и глядя на Фома, которому, похоже, становится все более и более неловко:
– Просто... чтобы не было вопросов, я не хочу...
Думаю, необязательно признаваться во всем прямо сейчас. Достаточно просто сказать, что я не хочу делать этого сегодня. Совершенно нормальное уточнение для семнадцатилетней девочки на первом свидании.
Но это ведь не вся правда, а только неловкая полуправда. И если то, что между нами происходит, будет продолжаться, в скором времени мне придётся рассказать и самую неприятную её часть.
Я слишком долго собиралась с мыслями. Лицо Фома как-то странно скривилось. Он отвечает:
– Мы не... если тебе неловко приглашать меня в свой номер, пойдем куда-нибудь еще.
Я киваю. Потом мотаю головой:
– Да нет, заходи. Но мне нужно кое-что тебе объяснить.
Мне не слишком-то хочется впускать его к себе, но не можем же мы обсуждать это в коридоре, где кто угодно может выглянуть из номера или пройти мимо. Так что я обгоняю его и иду к двери своего номера. Вставляю ключ-карточку в щель, толкаю дверь и включаю весь свет, какой только можно. Мой взгляд тут же падает на кровать: мы не можем сидеть на ней! Но в номере есть только кровать и стул, так что я поспешно сажусь на стул. Отлично, я уже испортила чудесный вечер, а я ведь еще даже ничего не сказала.
Я готовлюсь к речи, подбираю фразы, неловкие и неудачные, но, видимо, придётся довольствоваться ими. Фом подает голос первым:
– Тэш, – начинает он (Тэш – как «брешь»). – Если ты боишься, что я захочу чего-то такого... это совершенно необязательно. Мы хорошо провели время, и я решил, что можно немного посидеть вдвоем.
– Ясно, – отвечаю я. – Нет, это хорошо, но сначала мне надо кое-что тебе сказать. Думаю, сейчас тебе уже нужно это знать.
– Хорошо, – медленно произносит Фом. – Ты меня немножко пугаешь.
– Прости! – Меня бросает в жар. – Я дура и даже не подумала заранее, как буду тебе все объяснять. Так вот... Так вот, дело в том, что... мне не хочется секса. Совсем. Мне просто не хочется делать этого ни с парнями, ни с девушками. Я вообще ни о ком с этой стороны не думаю. Я понимаю, что ты сейчас, наверно, разочаруешься, потому что... потому что для большинства это важная часть жизни. Да, надо было сказать тебе об этом, когда мы переписывались, но я не знала, куда заведет наше общение. А теперь... В общем, теперь ты знаешь.
Этого не может происходить на самом деле. Я веду себя как героиня тупой заказной мыльной оперы, читающая по бумажке реплики из кривого сценария. Я жалкая пародия на саму себя.
У Фома такой вид, как будто я дала ему оплеуху. Я не могу его винить: он явно ожидал чего угодно, но только не этого. Я чувствую себя фальшивкой, какой-то подделкой под Таш Зеленку. Но как еще мне было сказать ему? Я до сих пор не понимаю, как.
– Что, прости? – Фом замер около кровати. – Ты хочешь сказать, что я тебе не нравлюсь, да?
– Нет! Нет, я вообще не это имею в виду! Ты мне очень нравишься. Просто... ничего личного, но меня никто не привлекает с этой стороны. В смысле, физически. Я где-то на девяносто девять процентов уверена, что асексуальна.
Я произношу последнюю фразу легко и почти небрежно, пытаясь как-то сгладить невероятную неловкость ситуации.
– Тебя никто не привлекает? – повторяет Фом. – Но ты же только и делаешь, что рассказываешь всему интернету про мужчин, которые тебе нравятся! Мистер Тилни, мистер Дарси...
Я трясу головой:
– Это другое. Да, они мне нравятся. Их характеры и их внешность. Ну, с эстетической точки зрения.
– То есть... с расстояния, как произведения искусства? – Фому с трудом даются слова. Похоже, он не может мне поверить.
– Наверно, не совсем. Просто... я ничего такого себе не представляю. Мне не хочется, чтобы кто-то из них страстно сорвал с меня корсет или что-то в этом духе.
Я пытаюсь шутить, чтобы вернуть этому вечеру хоть чуточку былого уюта. Но при взгляде на лицо Фома понимаю, что уже проиграла. Он не может понять.
– Ты говоришь, что асексуальна? – произносит он. – Слушай, тебе семнадцать. Никто не может назвать себя асексуалом в семнадцать! Ничего личного, Тэш, но, может быть, секс просто тебя пугает? Или ты просто пока не хочешь в это лезть? Потому что это нормально, но, согласись, сложно поверить, что...
– П-при чем тут вообще возраст? – запинаюсь я. – Я в состоянии понять, чего я хочу, а чего – нет. Секса мне никогда не хотелось. Ни-ко-гда. Я никогда не понимала, почему он всплывает в любой книге, фильме или телешоу. Я так и не поняла, в чем фишка порно. Я не буду жалеть, если ни один парень в мире ни разу не снимет передо мной футболку. Я просто этого не хочу!
Фом только головой качает:
– И почему же ты называешь себя асексуалом? Потому что так написано в интернете? Никто на целом свете не вешал на себя таких ярлыков, пока не появился интернет!
Меня бросает в жар. К черту попытки поднять настроение. К черту деликатность и хождение вокруг да около!
– Что ты хочешь сказать? – спрашиваю я. – Что такого не бывает? Что я тебя обманываю?
– Не знаю. Может, тебя пугает развитие событий. Или ты запуталась. Но, если тебе нравятся парни, ты не можешь называть себя асексуалом. Такого не бывает. И ни один парень на свете тебе не поверит. Либо одно, либо уж другое, третьего не дано.
Теперь мой черед изумляться:
– Мне не нужно, чтобы какой-то парень объяснял мне, что я чувствую и почему! Я рассказала тебе это только потому, что стараюсь быть честной. Твоего мнения, имею я право это чувствовать или нет, никто не спрашивал!
Фом тяжело вздыхает:
– О боже, только не феминистский бред... Мы так здорово провели вечер! Если я чем-то тебя напугал или разочаровал, могла бы так и сказать.
– Почему ты так поздно приехал?
Меня саму поражают мои слова. Их внезапность и резкость. Мой вопрос прорезает воздух между мной и Фомом, вынуждая ответить.
– В смысле?
Я повторяю вопрос холодно и уверенно:
– Почему ты так сильно опоздал? Мы договорились встретиться в полдень. Ты мне так ничего и не объяснил. Вылет, что ли, задержали?
Фом медленно мотает головой:
– Нет, просто... подвернулись кое-какие дела. Ладно, я встретил ребят, с которыми познакомился в прошлом году, и они предложили мне пообедать вместе. Я пытался отделаться от них как можно скорее, честно. Но, полагаю, это не совсем твое дело.
– Ясно, ты просто налаживал связи, – неживым голосом произношу я. – И это, конечно, куда важнее, чем сдержать слово!
– Ого, Тэш, ты знаешь толк в мелодрамах! Это было не обещание, а просто ничего не значащая предварительная договоренность.
– Отлично, – отвечаю я. – Значит, я для тебя – просто ничего не значащая договоренность?
– Знаешь что? Да, так, видимо, и есть.
Он направляется к двери, и я не могу пойти за ним. Я как будто окаменела, и стул подо мной окаменел тоже. Мы стали единой каменной статуей.
Фом берется за дверную ручку:
– Пойду отсюда. Ты ведь этого хочешь, да?
Можно броситься за ним. Можно даже поцеловать его. Я могу цепляться за Фома, как цеплялась за Джастина Рана, но я буду делать это не ради себя, а ради него. К черту. Нельзя до такой степени думать только о других.
К тому же, я приросла к стулу.
Я не отклеиваюсь от него очень, очень долгое время. Фом уже давно закрыл за собой дверь. Я уже давно отсидела ноги. И, кажется, успела разложиться и истлеть. Я не шевелюсь до тех пор, пока у меня не пересыхает в горле. Я открываю стоящий у кофе-машины пластиковый стаканчик с крышкой и наполняю его водой из-под крана. Я выпиваю три стакана, но жажда не уходит. Поэтому достаю кошелек и выхожу из комнаты. Где-то рядом с генератором льда стоял автомат с напитками, и я направляюсь к нему. Может быть, мое тело просто хочет сахара и газа.
Я изучаю выбор напитков, скармливаю машине две долларовых купюры и забираю бутылку «колы зеро» и пятьдесят центов сдачи. Когда я уже стою у своей двери и достаю ключ, меня окликают из-за спины. Я оборачиваюсь: в коридоре, в паре дверей от меня, стоит Джордж Коннор собственной персоной. У него тоже ключ в руках.
– Какое совпадение! – произносит он, поводя рукой в сторону наших дверей.
Я механически киваю:
– Ага.
Почему Джордж решил завести светскую беседу именно сейчас?
Он хмурится и подходит чуть ближе:
– Все в порядке?
Я громко шмыгаю носом и тру между пальцами два четвертака.
– Да, конечно.
– У тебя такой вид, как будто ты плакала.
С чего вдруг Джордж решил проявить заботу?
– Видимо, потому, что я плакала.
– Ты точно в порядке?
Раз уж сегодня я такая честная, я отвечаю:
– Нет.
Джордж убирает ключ в карман, подходит к моей двери и пристально всматривается в мое лицо, как будто я на его глазах превращаюсь в мутанта.
– Что случилось? – спрашивает он.
Я пытаюсь придумать такой ответ, после которого он тут же свернет разговор, и останавливаюсь на «меня обидел парень».
Но Джордж даже не морщится. Он любезно подтверждает:
– Да, парни идиоты.
Я смеюсь и плачу одновременно – выглядит, должно быть, отвратительно. Джордж предлагает:
– Давай ты присядешь? Тебе надо успокоиться.
Я опускаюсь на пол прямо у двери, Джордж садится рядом.
Через некоторое время я спрашиваю:
– Как ты думаешь, что важнее, честность или счастье?
– Честность, – немедленно отвечает Джордж, как будто всю жизнь готовился к этой экзистенциальной беседе.
– А почему?
– У меня такое актерское кредо: честность превыше всего. Даже если все ненавидят тебя за это, надо быть честным. Надо относиться к делу серьезно, вживаться в роль и делать что-то настоящее. О счастье никто даже не говорит.
Мне хочется рассмеяться ему в лицо.
– Надутый индюк! – отзываюсь я, хотя сейчас он ведет себя лучше, чем когда-либо на моей памяти.
– Знаю, – отвечает он. – Но такова уж цена хорошей актерской игры. Если ты честный и серьезно относишься к своему занятию, с тобой становится сложно иметь дело. Многим ты перестаешь нравиться.
– Кто сказал? – подначиваю его я.
– Да взгляни на любого великого человека! Марлон Брандо, Дастин Хоффман, Джеймс Дин...
– Кубрик, – задумчиво добавляю я. – Коппола...
– Думаю, большинство великих были теми еще гадами.
– Никогда не встречайся с кумирами, – тихо вспоминаю я.
– То есть ты меня понимаешь.
Я стараюсь не обращать внимания на то, что Джордж только что сравнил себя с Джеймсом Дином, и отвечаю:
– Кажется, понимаю.
– Это видно, – замечает он. – На съемках.
– Погоди, ты хочешь сказать, что я веду себя как сволочь?
– Нет, тебя просто очень заботит результат. Но ты слишком отвлекаешься на чужие чувства. «Несчастливые семьи» великолепны, но они были бы еще лучше, будь ты более безжалостной. Ну там знаешь, можно начинать вовремя, а не ждать, пока все придут. Или переснимать до упора, даже если все едва стоят на ногах. Ты слишком мягкая, Зеленка.
Я кидаю на него долгий изумленный взгляд.
– Не знаю, оскорбление это было или комплимент.
– Это честность.
– Слушай, я все это время думала, что ты просто самовлюбленный засранец, а у тебя, оказывается, есть целая философия самовлюбленного засранства.
– Просто подумай об этом, – отвечает Джордж. – Ты держала меня в команде, хотя я засранец и меня никто особо не жаловал.
– Ага.
– Потому что я хороший актер.
– Ага.
– Так что правильная у меня философия.
С этим не поспоришь. Я открываю бутылку колы и делаю большой глоток.
– Так что, возвращаясь к твоему вопросу, – продолжает Джордж, – честность важнее счастья. Потому что, даже если ты счастлив сейчас, потом все равно придется быть честным с самим собой.
– Значит, честные люди рано или поздно найдут свое счастье?
– Не уверен, что это так работает.
– Тьфу на тебя.
После небольшой паузы Джордж спрашивает:
– Кстати, где ты была сегодня вечером? Я думал, ты собиралась пойти на ужин. Я занял тебе место за своим столом.
Я удивленно вскидываю голову:
– Я думала, ты будешь изо всех сил клеиться к знаменитостям.
– Это тоже, но я хотел сидеть рядом с женщиной, без которой моя карьера не состоялась бы.
– Ничего себе. А кто говорил, что у меня проблемы с самооценкой?
– Не знаю, я сейчас добрый. Мне дали свои номера четыре фанатки Кевина!
Я поднимаю взгляд на Джорджа и даже не пытаюсь скрыть ошеломленного уважения.
– Неплохо устроился, Джордж.
– Да вот ни хрена, – отвечает он, забирая мою бутылку колы и вставая на ноги.
Я в недоумении наблюдаю, как он осушает колу одним глотком и кидает мне пустую бутылку со словами:
– Это плата за мудрый совет.
– И тебе спокойной ночи, Джордж.
– Ага. До завтра. Пойдешь на встречу с Тейлор Мирс?
Я смотрю ему прямо в глаза и произношу:
– Никогда не встречайся с кумирами.
26
Раз уж я начала говорить правду, мне нужно рассказать вам кое-что про моего Лео. Несколько неприглядных фактов. Я, конечно, стараюсь в это не верить, но он совсем не идеален. Так что вот вам правда, вся правда и ничего кроме правды о Толстом.
У него был непростой брак. Его жена Софья, как и он, принадлежала к сливкам русской аристократии. Говорят, они безумно влюбились друг в друга с первого взгляда, несмотря на огромную разницу в возрасте (Лео был на шестнадцать лет старше). Похоже, они были так страстно влюблены, что не могли оторваться друг от друга. В свободное от проявлений любви время Софья переписывала и вычитывала рукописи Лео, а он всегда выслушивал её мнение. Но потом они стали старше. Софья родила тринадцать – представьте только, тринадцать! – детей. Лео выражал все более и более экстремальные взгляды касательно финансов и общественного строя, а Софья с ним не соглашалась. Их брак был полон ревности, подозрений и неприкрытой ненависти. Любовь чередовалась с враждой целых полвека. Они были уникальной в своём роде «несчастливой семьёй». Общеизвестно, что Лео был очень несправедлив к своей жене. В старости он и вовсе бросил её, чтобы следовать за своими новообретенными идеалами. И вскоре умер.
Обычно я рисую куда более радужную картину, но такова уж правда. Если честно, мне бы не стоило заводить с Лео отношения. У нас ничего бы не вышло, и тут виновата не только разница в возрасте или папино неодобрение. Встреть я однажды этого своего кумира, точно разочаровалась бы на всю жизнь. Примерно такие ощущения у меня сейчас, после встречи с Фомом Козером.
Я ворочаюсь целую ночь, то накрываясь одеялом, то сбрасывая его, то накрываясь снова. Мозг никак не хочет засыпать. В нем слишком много мыслей, и все они улетают в разных направлениях. Хоть бы мозг уже перегрелся и вырубился сам!
Я бесконечно спрашиваю себя, нельзя ли было обставить все иначе, сформулировать другими словами. Это безнадёжное занятие: конечно, можно было объяснить ему по-другому, употребить иные предлоги, делать более длинные или короткие паузы в словах... Только откуда мне знать, могло ли это что-то изменить?
Из месяца в месяц наше с Фомом общение поднималось на новые высоты и накапливало потенциальную энергию. Теперь оно достигло высшей точки, поболталось в ней и камнем рухнуло вниз. Стоило переписываться все эти месяцы, чтобы в конце концов Фом просто не захотел меня понять. Чтобы он сказал мне, что я просто запуталась. Да, я понимаю, что обрушила на него лавину не самых приятных слов, но еще осознаю, что даже попытка спокойно все обсудить ни к чему не привела бы.
Часам к пяти утра я наконец отключаюсь. В семь срабатывает будильник: через час начнутся мероприятия. Передо мной встаёт дилемма: поспать еще полчаса или доползти до завтрака. Голод побеждает. По пути вниз я стучу в дверь Джорджа, но никто не отвечает. Звучит жалко, но я немного боюсь столкнуться на завтраке с Фомом и не хочу разбираться с этим в одиночку. Не хочу всем своим видом заявлять: «Привет, я асексуальна, а еще у меня нет друзей!»
Но Фома нет ни на завтраке, ни на одном из мероприятий. Вчера, пока дожидалась его, я от руки набросала что-то вроде расписания. Это бесконечный список семинаров с названиями в духе «Мета-медиа», «Юмористический влог» и «Зажги свою звезду сам». И ни одного перерыва больше десяти минут. Я жертвую походами в туалет, чтобы занять место получше, так что к обеденному перерыву мой мочевой пузырь просто разрывается. Выходя из туалета, я краем глаза замечаю взъерошенную шевелюру Фома и подаюсь назад, чуть не сбив стоящую сзади девочку. Я робко извиняюсь, ожидая в ответ раздраженного взгляда. Вместо этого девочка произносит:
–Боже. Ты. Мой. «Таш среди чаш?»
Я только моргаю. Девочка выглядит моей ровесницей, на её макушке красуется бант с узором в горошек. Наконец я по-детски хихикаю:
– Ну да, это я.
– Господи, я просто обожаю твой влог! – Она отходит в сторону, чтобы пропустить выходящую из туалета женщину, и я иду следом. – Я так расстроилась, когда ты объявила перерыв! То есть, нет, я люблю «Несчастливые семьи», но твой влог – это прелесть! И, кстати, я согласна, что Уэнтуорт – самый горячий парень у Остин.
Я только киваю, онемев от ликования.
– Ты не думала выпускать атрибутику «Таш среди чаш»? Я бы купила кофейную кружку!
– Д-да, наверно, хорошая идея...
Девочка поправляет свои огромные хипстерские очки и радостно кивает. На её футболке написано: «Пуффендуйцы – самые горячие».
– Отлично! – чирикает она. – Просто хотела, чтобы ты знала. И, кстати, можно селфи?
– Ч-чего? А, ну, э, ага...
Я не могу и двух слов связать, но, видимо, моей безумной улыбки ей достаточно. Она хватается за камеру и переключает её в режим селфи. Потом морщит нос:
– Пойдём в коридор, ладно? А то видно, что мы в туалете.
Мы выходим и встаем перед одним из плакатов «Золотой тубы».
– Идеально! – решает она после третьего кадра. – Спасибо тебе огромное!
– Тебе спасибо, – отвечаю я, все еще как в тумане. – Серьёзно, я так рада, что тебе нравится мой влог! Это много для меня значит.
– Всегда пожалуйста! – щебечет она и машет мне рукой на прощание. – Кевин рулит!
Две идущих мимо девочки оборачиваются. Одна из них явно смотрит на мою бирку с именем, а потом выкрикивает:
– Да ладно! «Несчастливые семьи»?
Я киваю, чувствуя себя самозванкой. Как будто меня спутали с Мерил Стрип, а я не стала спорить. Девочки разражаются радостным визгом, и вот я уже снова позирую для селфи.
– Кстати, Левин тоже приехал, – сообщаю я. – Он должен быть где-то неподалёку.
У них отвисают челюсти.
– Где?! – спрашивает одна из них.
– Простите, точно не знаю.
Они бросаются бежать, как будто скорость поможет им найти Джорджа Коннора.
Меня начинает трясти. Фанатки, настоящие фанатки общаются со мной так, как будто я звезда. Они хотят селфи со мной! Конечно, они предпочли бы фотку с Джорджем, но я не ожидала даже этого. Не знаю уж, скромная я или просто тупая.
Пробираясь сквозь толпу, я понимаю еще кое-что: первая девочка не просто знала моё имя, она правильно произнесла его. «Таш» – как «раж». Точно, я же представляюсь в начале каждого влога. Так что Фом не мог не знать, как читается моё имя, он просто не удосужился запомнить. Почему-то именно это злит меня сильнее всего.
Приободрившись, я заставляю себя остыть. Не позволю какому-то парню испортить мне поездку! Подумаю лучше о фотках с фанатами. Конечно, здесь наверняка где-то бродит и парочка ненавистников. Кто знает, может, и сама silverspunnnx23 пожаловала. Но мне плевать. Главное – здесь есть наши фанаты и они шикарны. Кто бы мог поверить год назад, когда мы с Джек только родили эту безумную идею!
***
На обед продаются сэндвичи по пять долларов, но для вегетарианцев ничего нет. Я покупаю в автомате батончик с мюсли, сухофрукты, чипсы с соусом барбекю и апельсиновую фанту, утаскиваю свою добычу в комнату и устраиваю себе пир горой прямо на монументальной кровати. Настоящий профессионал сейчас вовсю налаживал бы связи, что бы это ни значило. Но сейчас мне впервые в жизни не хочется быть профессионалом.
Я достаю телефон. Не знаю, почему я жду сообщений от Джек и Пола, если мы все еще в ссоре. Единственное новое сообщение от Джорджа:
«Пойдём на награждение вместе, хорошо? Выйдем около половины седьмого».
Не думала, что однажды буду рада приодеться и пойти куда-нибудь в компании Джорджа Коннора, но у меня прямо на душе теплеет. Действительно, пойти вдвоём – хорошая идея. До сих пор я и не задумывалась, как неловко будет идти одной.
Вот только еще вчера я была уверена, что пойду с Фомом. Хороший из меня предсказатель.
Я отвечаю Джорджу: «Вообще-то хорошая идея».
Перечитываю, стираю «вообще-то» и ставлю большую букву в слове «хорошая».
***
Мы встречаемся у лифтов.
Пока мы спускаемся, он рассматривает моё сапфировое вечернее платье и произносит:
– Здорово выглядишь.
Я стараюсь не замечать его удивленного тона.
– Ты тоже, Константин Дмитриевич Левин! – Складываю указательные пальцы пистолетиками и направляю их в сторону его чёрного костюма и галстука.
Когда мы выходим из лифта, вспоминаю эпопею с селфи, хватаю Джорджа за рукав и тащу к чистому участку стены.
– Надо увековечить это событие, пока бешеные фанатки не порвали тебя на части! – заявляю я, вытягивая вперёд руку с телефоном.
Я делаю пару снимков и остаюсь довольна:
– Теперь у меня есть доказательство, что я была знакома с тобой до того, как...
– И у меня, – без единой нотки сарказма отвечает Джордж.
Со вчерашнего дня «Зал С», он же «Туба», сильно преобразился. Исчезли столы, а стулья расставили рядами перед сценой. Свет приглушен, а из динамиков над головой льется поп-музыка. Стоящий у дверей билетер проверяет наши билеты и приглашает занять свободные места. Мы находим два стула в дальней части пятого ряда.
У нас еще есть время, так что я выхожу в уборную. И замечаю в коридоре Фома. Он громко говорит что-то Крису Марано из съемочной группы Тейлор Мирс и замечает меня как раз в тот момент, когда, кажется, добирается до кульминации своей речи. Он на секунду замолкает, и я отчего-то боюсь, что сейчас он извинится перед Крисом и подойдёт ко мне. Чтобы попросить прощения или сказать какую-нибудь гадость в духе: «О, глядите-ка, кто пошел на награждение один!»
Но это жизнь, а не плохой фильм, так что Фом переводит взгляд обратно на Криса и продолжает говорить с ещё большим воодушевлением. И я понимаю, что это конец. После стольких месяцев переписки обо всем на свете, заигрываний, неизвестности и невозможных надежд.
В роскошном женском туалете я достаю телефон и стираю все сообщения от Фома Козера. Я уже собираюсь убрать телефон обратно, но тут приходит сообщение от мамы.
Сначала просто слова: «Знакомься – младенец».
Через несколько секунд приходит фотография.
Результаты УЗИ.
Ничего не разобрать. Серьёзно. Комок на экране ничем не напоминает человека. Мама с папой, конечно, показали бы мне, где головка, носик, ручки. Но даже они не знают, какого ребёнок пола. Они решили не выяснять это до его рождения.
Приходит третье сообщение: «Прости, что так долго! Сама знаешь, как у меня с техникой. Пришлось Клавдию попросить. (:»
И еще: «Пусть сегодня все будет хорошо! Мы так тобой гордимся!»
Пока я пишу ответ, приходит:
«Только что узнала новости о Харлоу. Дорогая, мне так жаль!»
Я замираю.
Какие еще новости о Харлоу?
Рак.
Слово прорезает моё сознание и пускает мороз по коже.
У мистера Харлоу рецидив. Что еще это может быть? Но ни Джек, ни Пол ничего мне не говорили!
Еще бы. Мы же не разговариваем.
Я сползаю на диван в уборной – смогу ли встать обратно? – и звоню маме.
– Таша? – мама снимает трубку после первого гудка; у неё встревоженный голос. – Разве ты не на награждении?
– Нет... То есть я там, но... Мама, что случилось у Харлоу?
– Я... думала, ты знаешь. Джек тебе не сказала?
– Нет. Мам, скажи мне, что случилось!
Мама долго молчит, а я сижу и плачу.
– Пришли результаты анализов от онколога, – наконец слышу я. – У него рецидив. Раковые клетки разрастаются. Все... все очень плохо, дорогая.
Слёзы льются ручьем. Я делаю вид, что не замечаю встревоженных взглядов снующих мимо женщин.
– Таша?
– Мам, мне надо идти, – шепчу я.
Вешаю трубку и зажмуриваюсь. Сквозь стену доносится припев Firework Кэти Перри и приглушённый мужской голос. Церемония началась. Я снова и снова вытираю слёзы.
Мне надо на награждение. Я заставляю себя встать, в какой-то дымке иду по коридору, машу билетом перед носом билетера и просачиваюсь в темный зал. На сцене под бодрую мелодию с большого экрана показывают лучшие моменты из веб-сериалов этого года. Вдруг на экране появляются лица Джорджа и Евы. Точнее, их поцелуй из серии со «скрэбблом». Каждый отрывок встречали аплодисменты и восторженные крики, но при виде наших героев зал вопит во всю глотку. Ошеломленная, я несколько секунд не могу понять, что это снимали мы. Я и Джек.
Джек!
Почему её здесь нет? Мы создали этот сериал, рассказали эту историю вдвоём. Без неё «Несчастливых семей» не было бы. Как могла я приехать сюда без неё? Как я вообще могла до этого додуматься?
Если мы выиграем в своей номинации, надо стоять на сцене всем составом. Я хочу видеть здесь и Пола, и даже Клавдию. Если туда выйдем только мы с Джорджем, будет неправильно. Будет нечестно!
Видео заканчивается, вспыхивает свет. Тейлор Мирс подходит к микрофону и начинает свою речь, но я не могу разобрать ни слова.
Моё место не здесь.
Я вдруг понимаю это и, задыхаясь, пробираюсь между рядами к выходу. Мне нужно в Лексингтон, к Джек и Полу. Сейчас я должна быть с ними.
Захожу в свой номер, снова набираю маму и начинаю как попало зашвыривать вещи в сумку. Мокрую зубную щётку я кладу прямо так.
– Я лечу домой, – объявляю я. – Только найду ближайший рейс.
– Дорогая, – я впала в бездумное отчаяние, и вдвойне странно слышать мамин спокойный голос, – понимаю, что ты расстроена, но Джек и Пол поймут. Ну посуди сама, что изменит один день?
Перед моими глазами проплывает ослепительно яркая картина: Джек сидит в моей спальне. «Тебе плевать на нас».
– Все, – отвечаю я. – Он изменит все.
– Таша, нельзя просто поменять билет на другой. Тебе придется платить за...
– Мам, я понимаю. Мне просто... нужно это сделать.
Повисает давящая тишина. Я стою у двери номера, держа сумку за ручку.
Наконец мама подает голос:
– Будь осторожна. Позвони, как только будут новости. Я встречу тебя в аэропорту.
Мне хочется плакать. Я тяжело выдыхаю.
– Спасибо, мама.
Маме наверняка придётся сделать целую кучу дыхательных упражнений, чтобы принять моё решение, но я задыхаюсь от благодарности.
Я выселяюсь. Слишком вежливый портье не перестаёт расспрашивать меня, что случилось. Ждать шаттла нет времени, я вызываю такси. По дороге в аэропорт пишу Джорджу: «Прости меня, пожалуйста. Нужно было уехать. Твоя речь так и так лучше моей».
Я не буду говорить ему, что в ушах у меня все еще звучат его слова.
Джордж думает, что быть хорошим актером – значит пожертвовать очень многим, в том числе близкими и их чувствами. Он назвал меня хорошим продюсером, но сокрушался, что я слишком мягкая и боюсь говорить неприятную правду. Но теперь мне страшно, что примадонна по имени Джордж Коннор может однажды посчитать меня настоящим профессионалом. Что однажды я стану слишком жёсткой, слишком честной, слишком самовлюбленной.
Может быть, это уже происходит? У меня развилась такая звёздная болезнь, что я ни на секунду не усомнилась в решении ехать в Орландо без Джек!
В голове зудит виноватый рой мыслей, но я как-то сосредотачиваюсь и добываю билеты на самые быстрые рейсы до дома: самолёт до Атланты улетает меньше чем через час, и оттуда я поздно вечером отправлюсь в Лексингтон. Я даже не думаю о том, что отдала последние деньги. Скорее бы домой, домой, домой!
Добравшись до Атланты, я сворачиваюсь калачиком на кресле в зале ожидания и достаю телефон. Мама уже в курсе моих мытарств и решила напомнить мне быть осторожной и не разговаривать с незнакомцами.
Второе сообщение от Джорджа: «Ничего себе. Ясно. Неважно, мы все равно не выиграли».
Даже не пытаюсь переварить эту информацию. Кажется, у меня больше нет на это права.
Я не писала Джек и Полу. И не звонила им. Потому что этого было бы мало. Они заслуживают большего. Мне нужно быть рядом с ними. Только так я смогу доказать, что мне не плевать на них.
Когда мы уже взлетим?
27
Мама ждёт меня у багажной ленты. Уже за полночь, луны сегодня нет, и мамина «камри» смотрится особенно мрачно. Я благодарю маму раз пять, но этого все равно мало. Расспрашиваю её о Харлоу, но она мало что знает. Она интересуется, выиграли ли мы, я спокойным твердым голосом отвечаю, что нет, и она ничего больше не спрашивает. Мама и так знает, что я попрошу высадить меня у дома Харлоу, но я все равно прошу.
Обе машины Харлоу припаркованы у дома. Я направляюсь прямо к задней двери и долго вожусь с ручкой. Потом понимаю, что её заперли, а в окнах темно. Решив подойти к главному входу и стучать до потери пульса, вдруг замечаю, что в комнате отдыха что-то светится. От телевизора идёт сине-фиолетовое свечение, и, подойдя ближе, я различаю сидящего на полу Пола с приставкой в руках.
Нерешительно стучу по стеклу: какое право я имею беспокоить друга после того, что случилось в нашу последнюю встречу? Но вскоре потребность быть рядом с ним и Джек перевешивает, и я молочу по двери кулаками. Пол дергается, бросает приставку и бежит открывать дверь.
Как только он появляется на пороге, я бросаюсь ему на шею. Плевать, что между нами произошло, сейчас я обнимаю его, потому что больше ничего не могу сделать. Он тут же обнимает меня в ответ и шепчет куда-то мне в макушку:
– Ни хрена себе, Таш!
Что-то не так. Я вожу руками между его лопаток и не чувствую привычной мягкой копны волос.
– Пол, – хриплю я, отстраняясь, – что ты сделал со своим хвостом?
– Обрезал и сдал в фонд борьбы с раком, потому что кретин!
Через плечо друга я вижу Джек: она спускается по лестнице со скрещенными на груди руками.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.
– Вернулась домой пораньше.
Не знаю, этого ли ответа она ожидает.
– Не надо меня обнимать! – предупреждает она, когда я подхожу поближе.
Так что я просто сажусь на диван, и мы втроём долго сидим и смотрим на экран с кадром из Call of Duty. Потом Пол зажигает настольную лампу и выключает телевизор. Мы молча сидим. Я то и дело поглядываю на Пола: ну не могу привыкнуть к его стрижке.
– Я не знаю, что говорить, – шепчу я наконец. – Мне просто очень, очень жаль. И я рядом.
Пол чешет в затылке – точно в том месте, где заканчиваются его волосы. Похоже, он сам еще не осознал, что сделал.
