Текст книги "Таш любит Толстого (ЛП)"

Автор книги: Кэтрин Ормсби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Семейные духовные связи, наверно, волновали бы меня сильнее, не будь я уверена, что мама-то больше любит меня. Не так, конечно, как у Стейнбека, просто выделяет меня чуть чаще. Быть может, большая часть всего этого – поблажки, которых никогда не было у Клавдии, улыбки и подмигивания – совершенно нормальна для младшего ребенка в семье. Быть может, дело в том, что я регулярно медитирую, а Клавдия в десятом классе во всеуслышание объявила, что она теперь атеист, а никакой не буддист. Все может быть.

Даже если бы я не уловила папиного настроения сразу, я бы увидела его по еде. Папа приготовил гуляш, а он готовит его только когда грустит. Воздух в столовой пропитан густым мясным духом, а папа раскладывает крупные, только что разрезанные клецки в тарелки с гуляшом.

На самом деле, мясной дух исходит только из папиной тарелки, потому что мы с мамой мясо не едим. Для нашей семьи это нормально: папа готовит на всех, причем делает им с Клавдией мясные блюда, а нам – вегетарианские. Обычно все довольны, но вегетарианский гуляш это грустно, потому что вся фишка в говядине.

Рецепт гуляша принадлежит бабушке Зеленке, поэтому мы едим его в том месте, где чаще всего бывает ее дух – в столовой, где рядами стоит фарфор с цветочным орнаментом и хрустальные бокалы. Все, что накопилось за полвека, с тех пор, как папины родители приехали из Праги в Лексингтон.

Бабушка и дедушка Зеленки погибли в автокатастрофе, когда мне было девять. Смерть в автокатастрофе это всегда ужасно, но в их случае это было особенно нечестно: вся их жизнь была так величественна, а съехать в темноте с проселочной дороги – жалкий конец.

Дедушка и бабушка жили в Праге во времена Холодной войны. В начале 1968 года им было немного за двадцать. Если вы не слишком сильны в чешской истории, это был год, когда коммунистическое правительство провело много реформ: у чехов резко прибавилось прав, и они, обезумев от свободы, принялись творить всякие безумные и опасные вещи вроде продажи не прошедших цензуры газет и экспериментов с рок-н-роллом. Бабушка Зеленка всегда повторяла: «Это было чудесное время. Ужасное и чудесное». Она говорила это так часто, что мы с Клавдией в конце концов придумали слово «чужасный». И вы не представляете, насколько полезным оно оказалось.

Так или иначе, в июле 1968 года мой дед получил предложение прочитать курс лекций по химическому машиностроению в Кентуккийском университете, так что они с бабушкой переехали в Штаты. А через три недели Советский Союз такой: «Эй, что за фигня в Праге творится, мы вводим танки! Мы Борг. Сопротивление бесполезно. Вы будете ассимилированы». Конечно, это наполовину моя формулировка и наполовину цитата из «Звездного пути», а бабушка выразилась более красноречиво: «А потом пришли советские засранцы и сделали то, что они хорошо умеют – все порушили».

С какой стороны ни посмотри, чехам не повезло, и дедушка с бабушкой посчитали себя счастливчиками, когда им удалось получить визы и переплыть Атлантический океан. Дедушку пригласили преподавать на постоянной основе, и они вдвоем осели посреди Кентукки. И теперь мы, их отпрыски, сидим в знавшем лучшие времена домике середины прошлого века немного к западу от Аппалачей и едим гуляш. Жизнь странная штука.

Я беру клецку и макаю в тарелку. Тесто впитывает соус и становится коричневым.

– Таша, ты какая-то тихая, – замечает мама.

Мы с Клавдией шутим, что мама постоянно заставляет людей говорить. Юмор в том, что она изучает речевые патологии, но что-то в этом есть. Мама умеет ненавязчиво, исподволь раскручивать людей на разговор. Я подозреваю, что это связано с ее новозеландским акцентом, который она не меняла даже после двадцати лет жизни в Штатах. Я говорю «меняла», а не «избавлялась», потому что мама специалист по акцентам. Если ей приспичит, она легко сойдет за шотландку, а за кентуккийку уж тем более, но она предпочитает так не делать.

– Думаю про бабушку с дедушкой, – отвечаю я честно, прежде чем осознать, что папе и так тоскливо. Я смотрю в его сторону: у него в глазах застыло пустое, отрешенное выражение. Он тут же замечает мой взгляд, встряхивается и улыбается:

– Что ж, – заявляет он, стукнув по столу кулаком, – они бы вами двумя точно гордились! Одна поступила в Вэнди, другая – будущий Вуди Аллен!

– Пап, – корчу я гримасу, – я ж тебе говорила, что ненавижу его! Если уж сравниваешь меня с кем-то, пусть это будет Орсон Уэллс. Или Элиа Казан.

Папа зачерпывает огромную ложку мяса и с набитым ртом произносит:

– Ничего так амбиции! – И подмигивает мне.

Я закатываю глаза.

– Кстати… – начинаю я и понимаю, что не могу толком сформулировать новости.

Но без этого уже не обойтись, потому что родители заинтересованно смотрят на меня.

– Кстати? – торопит мама.

– Ну… Вчера у нашего сериала неплохо так прибавилось фанатов. О нас упомянула одна знаменитость, и у нас совершенно бешеные просмотры.

– Таша, это чудесно! – тепло отзывается мама.

– Прекрасные новости, – соглашается папа. – Это тот, который про чай?

Я напоминаю себе, что мои родители на тридцать лет старше меня и просто не могут во всем этом разбираться так же, как я.

– Про чай – это влог, – объясняю я. – А сериал – это современная версия «Анны Карениной».

– Ну и амбиции, – с улыбкой повторяет папа. – Моя девочка!

Мне очень приятно, что папа мной гордится, а еще, что я отвлекла его от мрачных мыслей. Но, как выясняется, отвлекла ненадолго, потому что он тут же говорит:

– Не могу поверить, что теперь так будет всегда. Начинай уже привыкать, что ты единственный ребенок. Мы утопим тебя в заботе, так что думать забудь о парнях. Добром это не кончится.

– Спасибо, папа, – сухо отвечаю я.

Лучше не добавлять, что так будет не всегда, а только в течение года. Потом я тоже поступлю в колледж. Первым – и, если честно, единственным – пунктом в моем списке идет Вандербильт. Мне нравится Нэшвилл, а еще в Вэнди отличная школа кино. Но мисс Детер, специалист по профориентации, постоянно повторяет, что с моими оценками попасть в Вандербильт будет непросто, а с самого начала специализироваться на кино не слишком практично.

– Вообще не спеши с выбором направления, – говорила она в марте. – Тебе нужен университет с широким выбором специальностей. Если ты решишь, что кино не для тебя, всегда сможешь получить какое-нибудь другое образование. А если это правда твое, ты сможешь поехать стажироваться или учиться дальше в Лос-Анджелес или в Нью-Йорк с более широкой степенью бакалавра искусств.

Мисс Детер не только отговаривает меня от кино, но и думает, что мне надо забыть про Вэнди и поступать в Кентуккийский университет.

– Ты можешь получить неплохие знания в сфере коммуникаций, искусства или, возможно, английского языка, – предложила она в доблестной попытке, не знаю, профессионально ориентировать меня, что ли? – А еще тебе почти ничего не придется платить за обучение, потому что ты в своем штате и посещала Губернаторскую школу искусств. Просто хорошенько все обдумай, Таш.

Я об этом думала. И вот что надумала: если я не вырвусь из Лексингтона, застряну тут насовсем. Я придумаю кучу оправданий тому, что так ничего и не добилась, сопьюсь и стану типичным персонажем песни Брюса Спрингстина.

Да, я, конечно, не Клавдия. Мне не хватит мозгов на стипендию в частном университете вроде Вандербильта. Мне еще очень, очень повезет, если меня вообще примут. И да, я помню, что это будет очень дорого стоить, но разве не все так живут? Разве не на всех, кому за двадцать, висит неподъемный долг за образование? И потом, это же Вандербильт! Каменная кладка, решетки и башни из слоновой кости! А Кентуккийский университет это женское общество и уродливые экспериментальные здания из семидесятых. Это подземные туннели и бешеные пробки в футбольный сезон. А еще он такой… знакомый. Я всю жизнь ездила по его улицам, играла на пианино в Школе искусств и смотрела постановки в корпусе Комплекса изобразительных искусств. Мне нужно какое-то разнообразие. Какой-то отдых от штата Кентукки. Место, где я не встречусь снова с половиной своих одноклассников.

И нельзя сказать, что я поступаю совсем уж безответственно. У меня есть план. Я смотрела информацию по студенческим займам и стипендии, а еще летом работаю в Old Navy. Да-да, я в курсе, что моя зарплата за все лето не покроет даже стоимости учебников за один семестр, но я делаю хоть что-то. Я делаю все, чтобы моя мечта сбылась. Так должно выглядеть целеустремленное движение к цели. Правда же?

– Мы с папой хотим посмотреть фильм, – произносит мама, разрезая вилкой клецку. – Хочешь с нами? Мы можем доехать до «Крегера» и посмотреть, что там идет.

Я медленно жую. В последнее время мама с папой слишком часто предлагают проводить время вместе. Окончание школы – всегда большое эмоциональное потрясение для родителей, и они, похоже, решили зажать меня между собой на диване, чтобы притупить боль от скорой разлуки со старшей дочерью. Перспектива ее слишком приятная, даже не будь у меня желания пропялиться в ноутбук весь остаток вечера.

– Если честно, я немного устала, – осторожно отвечаю я.

Папа немного грустно спрашивает:

– Может, как-нибудь на днях? Соберемся все вчетвером. Позволим вам выбрать фильм.

Это значит – позволят выбрать Клавдии, потому что у нас с ней диаметрально противоположные вкусы, а у нее сейчас «последнее лето» и ей все можно.

– Да, будет круто, – говорю я вслух. – А сегодня не буду портить вам романтический вечер.

Мама беззаботно смеется:

– Да-да, я, папа, Том Круз и бутылка «Шардоне». Очень романтично!

– Мы настоящая богема, – подхватывает папа и тянется через стол, чтобы взять маму за руку.

– Идите, запритесь где-нибудь, – добродушно советую я и уношу тарелку со стаканом на кухню.

Помыв посуду, посылаю родителям воздушный поцелуй и спешу наверх – проверить, как там дела у сериала. Мне даже почти не стыдно, что я не провожу вечер с семьей.

6

Воскресенье, последний день мая, и я снова вспотела. Мне каждый раз кажется, что теперь-то я включила кондиционер достаточно сильно и наш актерский состав не сварится, но каждый раз ошибаюсь. Тепла тел девяти человек достаточно, чтобы превратить мою комнату в сауну, и это немного пугает. А ведь мы еще прожекторы не включали!

В сборе все, кроме Евы, приславшей смску, что она опоздает минут на десять.

Я, выпрямив спину, в очках для чтения и с толстой желтой папкой на коленях, сижу на кровати рядом с Джек. С другой стороны от Джек сидит Джей Прасад и смеется над шуткой Серены Бишоп так, что трясется кровать. Сама Серена сидит за столом, скрестив ноги, и изображает персонажа какого-то непристойного мультика для взрослых. Она способна мгновенно изобразить любую знаменитость с таким шиком, что любые комики от зависти удавятся. Она чертовски талантлива, это видно невооруженным глазом. Поэтому она играет Анну Каренину.

Мы с Сереной познакомились в первую неделю обучения в Губернаторской школе искусств. С Джеем мы сдружились еще с первого вечера: он попросил разрешения сесть рядом со мной, потому что на мне была футболка с покемоном, а, по его словам, «фанаты Чармандера по-любому круты». Мы с Джеем приехали на разные программы: он изучал актерское искусство, я – интернет-журналистику, и у нас не было ни одного общего занятия. Зато они с Сереной учились вместе, и стоило им подружиться, как мы с ней тоже сдружились.

Так это и работало: друг твоего друга – твой друг. Думаю, дело в том, что все, кто попал на программу, были примерно из одного круга – странная, чуть неформальная творческая молодежь. Мы те, кто сидит в школе допоздна. Те, чьи выходные под завязку забиты репетициями, настройкой оборудования и концертами. Единственная разница была между теми, кто учился в обычных государственных школах, и студентами театральных училищ. И знаете, что я скажу? Не все ребята из училищ надутые индюки, но все надутые индюки оттуда. Это примерно как квадраты с прямоугольниками.

Серена учится в Лексингтонском театральном училище, она высокая, красивая и по-взрослому изящная. Первые несколько дней я даже дышать рядом с ней боялась, но потом я как-то обедала с кучкой актеров, а Серена вдруг встала на стул и на спор выпила залпом два литра фанты. Под конец по ее смуглому лицу и шее струились целые ручейки оранжевой жидкости. Я восхищенно наблюдала за ней и так поняла, что Серена Бишоп чокнутая, веселая и совсем не заносчивая.

Следующие две недели нас с Джеем и Сереной было не разлить водой. В день отъезда мы прощались со слезами на глазах. Особенно отличились они вдвоем (ну да, актеры). Но нас немного утешало, что мы живем меньше чем в тридцати милях друг от друга: я и Серена – в Лексингтоне, Джей – рядом с ним, в маленьком городе Николасвилле. Так что мы пообещали друг другу, что будем держать связь. И это обещание стало довольно сложно нарушить, когда в декабре мы с Джек объявили кастинг на «Несчастливые семьи».

Лучших кандидатов на роли Анны и Алекса было не найти, но Джек пару дней вела себя странно. Она все время повторяла: «Да, конечно, но не факт, что они действительно подходят» и «Не надо спешить с выводами, это две главные роли, еще будет много прослушиваний». В конце концов я спросила прямо:

– Ты так говоришь потому, что мы познакомились на программе?

Джек не ответила, что значило – да.

Сама она туда не попала, и не потому, что ей не хватило таланта. Причем она даже отправила заявку на отделение изобразительного искусства, не забыв приложить портфолио, отзывы от учителей и мотивационное письмо. Вот с ним у нее не задалось. Джек породила вот это:

«Глубокоуважаемые Соль и Грязь Земли!

Вы же все из себя такие сливки мира искусства, ага? Сидите там со своими степенями магистров искусств и дипломами Джульярда да отбираете нас в свою программу, как будто это конкурс красоты. Я знаю кучу талантливых художников, которые подали заявку к вам, а вы их завернули. И знаете, почему? Потому что искусство всегда субъективно и в итоге все сводится к тому, что судьям нравится, а что нет. Но вы ведете себя так, как будто место в вашем лагере это какая-нибудь медаль. Как будто ваши выпускники сдали какой-то крутой тест, а все остальные провалились.

Знаете, так это не работает.

Думаете, Ван Гог, Клэптон или Тарантино к вам бы поехали? Не-а. Они были слишком заняты тем, что творили прекрасное по-настоящему, пробовали и ошибались, не нуждаясь в вашем сиятельном одобрении.

Прикрепляю свое портфолио. По-моему, оно обалденное, и ничье мнение меня не интересует.

С наилучшими пожеланиями пойти на фиг,

Джеклин П. Харлоу»

Несколько дней я отчаянно пыталась отговорить Джек посылать заявку в таком виде. И каждый раз она спокойно отвечала: «Я не собираюсь менять свое мнение, зачем что-то менять в письме?»

Нет, я прекрасно понимаю, о чем она. Я тоже знаю несколько реально талантливых ребят из «Кэлхаун-хай», которых не приняли в Губернаторскую школу искусств. И я согласна, что вся эта затея ничуть не объективнее какого-нибудь конкурса красоты. Но если мне дали шанс поучиться искусству режиссуры и написания сценариев у настоящих профессионалов, познакомиться с ровесниками-единомышленниками со всей страны и, в конце концов, заслужить стипендию, зачем его упускать? Иногда приходится играть по чужим правилам. Если вы, конечно, не Джек Харлоу. Тогда вы можете слушать только себя, и плевать, скольких возможностей лишитесь во имя своего мнения.

Мне не нравится, когда Джек начинает выкидывать такие фокусы. Если честно, меня это пугает, потому что, если уж она вышла на тропу войны, кто-то окажется прав, а кто-то виноват. И, хотя я предпочитаю думать, что Джек просто придирается к губернаторской программе, иногда в глубине души мне кажется, что неправа тут как раз я. Может, я слаба духом, продажна и вообще греческие философы в один голос советовали не иметь со мной дела. Может статься, Джек – более цельная личность, чем я.

Она не ругала меня за то, что я подала заявку. Не подкалывала, когда меня приняли. Все три недели, пока я жила в общежитии Трансильванского университета, она посылала мне письма и открытки. Ни пафоса, ни осуждения, ни закатывания глаз. Когда я вернулась и привезла с собой короткометражку, которую сняла моя группа, Джек посмотрела ее с должным энтузиазмом. Она даже признала, что Серена – талант. Но когда дошло до дела, когда мы сидели на моей кровати среди кучи резюме, фотографий и черновых списков состава, Джек долго отказывалась одобрить кандидатуры Джея и Серены, и я понимала, почему. Они ездили на программу. Они продались, а значит, я тоже. Это было обидно.

– То, что тебя там не было, не делает тебя лучше, – заметила я.

– Не в этом дело! – ответила она.

– Да ну?

– Слушай, – наконец призналась Джек, – я боюсь, что вы трое образуете какую-нибудь свою компашку по интересам, вот и все. Вы прожили вместе эти три недели, и теперь вы будете это обсуждать и вспоминать внутренние шутки, которых я не пойму.

Никогда не думала, что Джек может быть такой ранимой. Я не могла осудить ее.

– Мы не будем, – ответила я. – Обещаю. Мы все слишком заняты новыми проектами, чтобы обсуждать прошлое. Лучше обсудим будущее.

Это ее убедило. Может быть, не полностью, но мы наконец утвердили список актеров, где первыми шли Серена и Джей. И, как я и обещала, мы действительно особо не упоминали программу. По крайней мере, не так часто, чтобы разозлить Джек.

Еву, Джорджа, Тони и Брукса мы нашли на прослушивании с чтением с листа, которое мы – с помощью мистера Варгаса, преподавателя театрального кружка – устроили в концертном зале «Кэлхаун-хай». Ева Ханикатт училась всего-навсего в десятом классе, но я знала ее по нескольким школьным постановкам. Она играла всякие роли типа Третьей Цветочницы или Девочки из Хора, которые дают всем младшеклассницам, прежде чем взросление откроет им другие двери. Но мы с ней ставили достаточно этюдов на импровизацию, чтобы понять – она справится с главной ролью. К тому же у нее просто идеальное лицо для Китти: тонкие черты, розовые щеки и божественный нос. Ева подрабатывает моделью у местных предпринимателей, и это видно. Она всегда точно знает, как поставить подбородок и насколько опустить ресницы, чтобы выглядеть максимально мило. А еще у нее тонкий, певучий голос. Ни одна из участниц прослушивания и близко не подошла к детской наивности Китти Щербацкой, а ей удалось попасть в яблочко.

Джордж Коннор как раз такой самовлюбленный болван из театрального училища, о которых я уже упоминала, но, черт возьми, свое дело он знает. Он учится в одной школе с Сереной и уже дважды летал в Лондон по приглашению Королевской академии. Он всегда настроен серьезно, а еще непрерывно спрашивает меня, может ли «немножко изменить строчку-другую», и в итоге с листа переделывает половину текста. Хуже всего, что я даже злиться на него не могу, потому что импровизирует он хорошо. Даже, признаться, лучше, чем я пишу сценарии. Когда мы начинаем съемку, Джордж превращается в добродушного, слишком искреннего Левина. Между ними с Евой летают искры, их видно невооруженным глазом. Так что мы стараемся не замечать, когда он начинает выпендриваться, и смеемся над ним только за глаза.

Брукс Лонг учится актерскому мастерству на втором курсе Кентуккийского университета. Мы с Джек немного обалдели, когда он пришел на прослушивание. Мы, конечно, развесили объявления по студгородку, но даже не надеялись, что студент придет прослушиваться в школу и воспримет нас всерьез. Я прекрасно знаю, как несолидно мы с Джек выглядим и какие – процитирую папу и его любимые книги – у нас большие амбиции. Если честно, большие до смешного. Потому что спросите нас, сколько великих романов мы уже адаптировали – нисколько; сколько веб-сериалов сняли – тоже нисколько; и какой у нас вообще опыт обращения с камерой – да почти никакого.

По счастью, Брукс решил дать нам шанс. По еще большему счастью, он идеально подошел на роль Стивы. Он сделал из него потрепанного жизнелюба, обаятельного грешника. Брукс всегда сохраняет деловой настрой. Он даже не остается с нами потусоваться после съемок, но это не из стремления выделиться. Он просто… старше. Пропасть между последним семестром старшей школы и первым семестром университета нам пока не пересечь.

Сейчас Брукс прислонился к дверце моего шкафа и болтает с Клавдией. Естественно, он расспрашивает ее про Вандербильт, потому что студенты обычно обсуждают свои университеты. Я просматриваю основные пункты сегодняшней части сценария: пометки о том, как должны стоять персонажи, куда повернуть камеру, какое включить освещение. И слышу кусочки их разговора. Брукс спрашивает Клавдию, почему она не хочет взять в качестве дополнительной специальности актерское мастерство, ведь у нее так хорошо получается. Моя сестра отвечает, что хочет полностью сконцентрироваться на инженерном деле, раз уж она такая идеальная и у нее слишком много талантов.

Ну, я немного утрирую, конечно.

Иногда я жалею, что предложила ей роль Долли. Год назад Клавдия не была такой напыщенной. Когда мы с Джек рассказали ей о нашей грандиозной задумке, она не на шутку увлеклась и потребовала, чтобы мы перестали задаваться бессмысленными вопросами и сняли уже сериал, пока та же идея не пришла в голову кому-нибудь еще. Потом я сказала, что она очень похожа на мой образ Долли, заботливой, убитой горем спутницы своего неверного мужа Стивы (в «Несчастливых семьях» – неверного парня Стивы). Клавдия ответила, что даже сходить на прослушивание будет весело, а дальше все как-то само сложилось. Они хорошо сошлись с Бруксом, да и память у нее как у машины, так что она всегда говорит все слово в слово. Так Клавдия стала одной из нас.

А еще у нас есть Тони Дэвис, Вронский. И его интерес к сериалу такой же естественный, как интерес профессионального игрока в гольф к ядерной физике. Это просто необъяснимо. Тони уже ангажирован под завязку: он ходит на вечеринки, играет в группе – их музыка звучит, как попытка смолоть ногти в мясорубке, но это группа. До нашего сериала он даже близко не подходил ни к школьным спектаклям, ни к театральному кружку. Я даже не знала, что он может играть. А потом Тони собственной персоной явился на прослушивание, в кожаной куртке и с ирокезом. Он был графом Алексеем Кирилловичем Вронским во плоти. Тот самый типаж.

Так и собралась наша уютная компания: семь актеров, два режиссера. Итого девять людей. Прямо как Братство Кольца. Ладно, не совсем. Разве что у меня в голове. Я уже мысленно выбрала себе роль Гимли, потому что, ну серьезно, кто может быть круче Гимли?

– Не пора ли начинать? Еве потом кто-нибудь расскажет.

Я отрываюсь от сценария: надо мной, скрестив руки, навис Джордж.

– Она уже вот-вот придет, – отвечаю я, закрывая колпачок маркера.

– Ага, но не слишком-то честно, что мы все пришли вовремя, как настоящие профессионалы, и ждем ее.

Для Джорджа это нормальное поведение – все время говорить о профессионализме и намекать, что все остальные даже не знают, что это такое. Обычно мне плевать. Повторюсь, это невысокая цена за хорошую игру. Но сегодня мое терпение на исходе. Мысли заняты наполовину сценарием, наполовину упоминаниями в соцсетях. Черт возьми, ночью мне приснилось, как я разгребаю уведомления!

– Джордж, – начинаю я, прижимая ладони ко лбу, – давай ты…

– Хорошо, давайте начинать.

Я удивленно смотрю на Джек: она никогда не прогибалась под Джорджа. Но, судя по ее лицу, у нее терпения еще меньше моего.

– Так, ребята… – Джек не кричит. Кричать она начинает, только когда злится, а не радуется или волнуется, и уж точно не станет повышать голос, чтобы привлечь внимание. Для этого она использует скучающий тон, каким обычно читают телефонный справочник. Конечно, никто ее не слышит.

А вот я кричать умею.

– Слушайте, все! – Я встаю и машу руками. – Эй, там, давайте начинать!

Джордж садится за мой стол с надменной улыбкой на так и просящемся под кулак лице.

Все затихают, только из наушников сидящего на полу Тони слышится какое-то хрипение. Он поднимает голову, быстро извиняется и выдергивает наушники из плеера. Но я успеваю узнать песню: Тони слушал сам себя. Свою собственную группу. Боже. Будь его самооценка шариком с гелием, моя спальня оторвалась бы от дома и улетела бы к луне.

Все смотрят на меня. Я прочищаю горло и оттягиваю пропотевший ворот футболки. Определенно надо было сбегать в коридор и отрегулировать температуру, прежде чем толкать подготовленную речь. Но теперь поздно, я уже переключилась в режим оратора:

– Отлично, – начинаю я. – Думаю, все вы уже успели прочесть мое письмо и насладиться бумом в сети. Сегодня утром у нас было почти шестьдесят пять тысяч подписчиков, и это невероятно. К этому мы и стремились – к известности, к активным фанатам. Еще мы, похоже, сможем собрать денег на новые проекты. И, конечно, если мы начнем сбор средств, можно будет заплатить вам некоторую сумму за вашу игру. Мы хотим, чтобы каждый получил свою долю, потому что знаем, каково быть нищим творцом, и мы обе считаем, что творцам надо платить при первой возможности.

– Аминь, – подмигивает мне Брукс.

– Ага, – отвечаю я. – А пока что мы продолжаем съемки. Мы с Джек распечатали окончательное расписание до конца лета, так что постарайтесь разжиться копией и хорошенько проверить, все ли вас устраивает. Мы старались, чтобы это не мешало вам куда-то уезжать на каникулах, но для этого придется несколько раз работать в выходные. Простите.

Я сверяюсь с планом, который набросала с утра.

– Главное, запомните: мы с Джек будем отвечать за все социальные сети. Вам ни к чему об этом волноваться, да и вообще будет легче держать все под контролем, если отвечать на все вопросы со страницы канала. Так что, если вас кто-то будет упоминать или требовать ответов, шлите их к нам.

Ручка двери в спальню поворачивается, и внутрь с неловкой улыбкой проскальзывает Ева.

– Прости-и-и-и-ите, – театральным шепотом произносит она и устраивает целый спектакль: обходит комнату на цыпочках, а затем очень трогательно и неловко перепрыгивает через Тони.

– Я правильно понял? – переспрашивает Тони. – Ты запрещаешь нам общаться с фанатами?

Он ухмыляется точно так же, как когда хохмит на обществознании.

– Мы просто предпочли бы, чтобы вы этого не делали, – отвечаю я. – Дело не в том, что мы вам не доверяем или что-то в таком духе, просто, поверьте, разгребать это может быть довольно муторно. И все мы знаем, с какой скоростью все может выйти из-под контроля. Один неверно понятый комментарий или случайная утечка информации о наших планах, и все, пора принимать кучу мер.

– Резонно, – замечает Серена. – Знаешь, хорошо, что мы подняли эту тему. Мне уже пришла парочка упоминаний в Твиттере. Пока что одни комплименты. Но вот на вопросы отвечать я не хочу.

– Вот именно, – соглашаюсь я. – А так тебе и не придется. Кстати о вопросах, у кого-то они есть?

Серена поднимает руку:

– Знаю, я несерьезная, но вы уже видели, сколько там гифок? Они шикарны! Джордж и Ева, все сходят по вам с ума. То есть, конечно, по Кевину!

Джордж и раньше надменно улыбался, теперь он еще и смотрит надменно. Он откидывается на стуле так, что две передние ножки повисают в воздухе, и разводит руками, как бы говоря: «Ну, что поделать, если я неотразим?»

Ева радостно хихикает:

– Самая преданная фанатка Кевина это я!

– И, кстати, все это началось очень вовремя, – замечает Джей. – Прямо перед сценой со скрэбблом. Фанаты будут рвать и метать!

Джей говорит про ролик, который мы снимали на прошлой неделе и еще не выложили. Это наша адаптация отрывка, где отвергнутый Левин снова приходит к переменившейся Китти и вновь делает ей предложение. На этот раз более успешно. Да, это та самая сцена с поцелуем. И, как я и надеялась, после стольких усилий она просто идеальна.

В «Несчастливых семьях» Левин – не хозяйственный помещик, а изучающий сельское хозяйство первокурсник. А Китти – не светская львица в ожидании достойного жениха, а подруга детства Левина и профессиональная балерина. И, конечно, он не просит ее руки, а просто назначает свидание. В книге примирение происходит за игрой в слова за карточным столом, а я решила сделать из этого плохонькую партию в скрэббл. Джек уже показала мне смонтированный ролик, и получилось восхитительно. И Джей прав, момент действительно идеальный. Что может осчастливить фанатов сильнее, чем воссоединение любимой пары?

Тут я произношу то, чего в моей речи не было:

– Ребят, вы крутые! Я так за нас всех рада!

Ответом мне служат ухмылки и поднятые большие пальцы. Комната лучится энергией. Я почти вижу эти неоновые вспышки розового, зеленого и синего. Все чувствуют, как что-то происходит. Что-то большое, непонятное и неподвластное нам. Что-то чудесное и пугающее – чужасное. Думаю, так и выглядит кинематограф: манящая неизвестность прослушиваний, непередаваемое волшебство и значимость того, как наши с Джек слова вырываются из уст актеров и превращаются в связную серию роликов… Ничто не сравнится с этим.

– Нам нельзя пойти по пути всех рок-групп, – произносит с пола Тони. – Мы не можем позволить славе разрушить нашу дружбу и не можем подсесть на наркотики. И сдавать друг друга таблоидам мы тоже не будем!

Все хмыкают, кроме Джорджа.

– Мы собираемся сегодня снимать? – спрашивает он.

– Ага, – отвечаю я. – Для первой сцены нам нужны Левин, Китти, Долли и Стива. Снимаем в гостиной. Все остальные могут повторить слова или пойти на кухню перекусить. В половину первого мы прервемся и закажем пиццу.

Я оборачиваюсь к Джек:

– Готова настроить свет?

Спрашивать необязательно, Джек всегда готова снимать.

***

В гостиной Джек, нахмурив брови, настраивает звукоотражатель. Мы занимаемся обычной подготовкой: проверяем баланс белого, потом уровни звука, после смотрим, чтобы в кадре не было ничего странного. Потом Джек щелкает нумератором, и все оживает.

Я официально считаюсь продюсером «Несчастливых семей». Мы с Джек решили, что будет проще назначить одного человека, которому можно задавать вопросы по сценарию или движениям. А еще это значит, что Джек монтирует ролики с достаточно свежим взглядом, потому что не она стоит у камеры во время съемки. Сегодня мне почти не нужно давать указания: никто не забывает слова, не дает петуха, не придуривается. Актеры работают идеально с первого раза.

Через час Джек просит устроить маленький перерыв, чтобы перепроверить звук. Я направляюсь в кухню за тарелкой морковных палочек. Там орут друг на друга Тони и Джей.

Джей метит Тони в глаз пластиковой вилкой и кричит:

– Надеюсь, ты понимаешь, что будешь виновен в ее смерти! Никогда не забывай этого! Все это твоя вина!