Текст книги "Таш любит Толстого (ЛП)"
Автор книги: Кэтрин Ормсби
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Волна отрицательных отзывов и не думала схлынуть после его обращения. Я на это и не рассчитывала. Но, хоть Джек меня не поймет, я все равно благодарна Фому за то, что он его записал. Он не просто показал, что его волнуют мои чувства, то видео стало своего рода отправной точкой. После него в наших беседах появилось что-то новое. И хотя Фом в основном рассказывает мне про фантастику, свою работу или последние феномены интернета, меня это вполне устраивает.
И теперь я снова пытаюсь покрасивее расписать, как волнуюсь, а Фом, как всегда, бьёт не в бровь, а в глаз:
«Таш, РАССЛАБЬСЯ, не выиграешь – значит, не выиграешь. Зато хорошо проведёшь время».
Мне хочется ответить ему, что у меня нет денег на поездку в «Волшебный мир Гарри Поттера», а значит, все совсем не так уж радужно.
Но я пишу только: «Да-да, само собой, ты прав».
Повисает молчание. Ни новых сообщений, ни надписи, что он печатает. Я уже собираюсь пожелать ему спокойной ночи, и вдруг он начинает набирать сообщение. Я жду, что же он напишет.
«Ты уже легла?»
«Ага, – пишу я. – Свернулась калачиком и смыла весь макияж. Видел бы ты меня сейчас – испугался бы до полусмерти».
Я просто пошутила, но начинаю жалеть об этом сразу же, как только отправляю сообщение. Кажется, это было слишком. Он может подумать, что я напрашиваюсь на комплимент. Ненавижу людей, которые растаптывают себя в пыль, а потом дают собеседнику тюбик клея с воплями: «Склей меня обратно!» Я тоненько взвизгиваю и запихиваю телефон под подушку, как будто это помешает Фому ответить мне. Меня хватает всего на минуту, потом я вытаскиваю его обратно и читаю ответ: «Уверен, ты прекрасно выглядишь. ОСОБЕННО если свернулась калачиком в постели».
Кажется, я начинаю каменеть.
Кости превращаются в мрамор, жилы в гранит. Кровь застывает сосульками в форме артерий и вен. Фом Козер действительно это написал. Он назвал меня красивой. Он почти признался, что представляет меня лежащей в постели. И мне больше всего на свете хочется думать, что этим все и заканчивается. Что он просто отпустил невинную реплику. Что он представляет, как мы лежим в обнимку, и не более того. Но такого быть не может, потому что он парень, ему семнадцать, и шансов, что он такой же, как и я, один на миллион. Между строчек наших невинных сообщений начинает проглядывать слово «секс». Оно уверенно ползет между предложений, легко прокладывая себе путь, высовывает свой раздвоенный язык и оставляет мокрый след на каждой букве. Ненавижу. Надо, наверно, уже все сказать Фому. Я просто не понимаю, когда и как. Нельзя поднять эту тему так, чтобы не смутить его, и стоит мне начать этот разговор, как все изменится навсегда.
Я уже читала про отношения асексуалов и людей, у которых есть потребность в сексе. Есть много точек зрения на эту проблему, но все они сходятся в одном: это очень сложно. Обе стороны должны быть честны друг с другом и готовы идти на компромисс. Иногда второй человек, сохраняя свои чувства к первому, ищет сексуальное удовлетворение где-то еще – сам по себе или с другими людьми. Иногда асексуал готов время от времени заниматься сексом, лишь бы партнёр был счастлив. Иногда все заканчивается очень печально. Но, с какой стороны ни глянь, все эти подробности звучат так технически и отвратительно... Я ведь могу пока не думать о них, правда?
Я смотрю в потолок и вспоминаю другие ночи, когда лежала точно так же. Мое воображение далеко отсюда: я отчаянно пытаюсь представить себе обстоятельства, в которых хотела бы секса, в которых меня бы тянуло им заняться. Однажды, когда родители уехали на выходные в горы в Пиджин-Фордж, я затащила к себе в комнату целую стопку дисков. Я собрала все фильмы с откровенными сценами, какие только нашла. И посмотрела их все. Несколько раз. Я ставила на паузу в нужных местах. Я пыталась, честно.
Судя по всему, я не хочу этого не потому, что не пыталась это понять. Я несколько раз пробовала делать это сама с собой. Ничего отвратительного в этом не было. Было нормально, было даже приятно достичь разрядки. Но это не те чувства, которые я должна испытывать. Все иначе – в фильмах и телешоу, на уроках сексуального воспитания, в разговорах с Джек. Я должна чувствовать нечто большее. Я должна тянуться к этому, как тянутся они. Или, конечно, все остальные могут просто притворяться. Иногда мне хочется, чтобы они притворялись. Это было бы грустно, но, по крайней мере, я перестала бы быть ненормальной.
В прошлом году на одном из первых уроков английского мистер Фентон заявил классу, что все книги на свете написаны ради двух вещей: или секса, или смерти, – а чаще и того, и другого. Джек очень выразительно возмутилась в ответ, а на перемене сказала мне, что мистер Фентон так думает просто потому, что он мужчина.
– Точно тебе говорю, – продолжила она. – Джейн Остин писала уж явно не о сексе. И не о смерти. Она создала сатиру на общество того времени, потому что была взрослым человеком. Иногда мужчины так примитивны! Им так сложно увидеть что-то дальше их собственного мужского достоинства. Лучшие писатели-мужчины – почти всегда либо геи, либо би. Дайте мне Уайльда! Уитмена! Капоте! К черту Фентона!
Мистер Фентон к черту не пошел, но в его классе долго ходила шутка, что, если не знаешь ответа на какой-то его вопрос, секс всегда выручит.
Да, мы с Джек не были с ним согласны, но, кажется, он все же добился своего. Мысли о сексе тяжелым грузом висели над его классом, вырывались наружу, в коридоры, и витали над целым миром. Секс был повсюду, он как будто стал второй кожей всем, кого я знаю.
У кого бы спросить дорогу в параллельную вселенную, где такой проблемы просто нет? Я застряла в нашем мире и, похоже, обречена всю жизнь всех разочаровывать. Я недоделанное человеческое существо. Я неправильная девочка. Если все на свете происходит ради секса или смерти, получается, мне остается только смерть?
Что бы ответил на это мистер Фентон? Что вообще можно на это ответить?
Между тем мне нечего отвечать Фому.
Я гляжу на скрытый темнотой неясный силуэт портрета Толстого.
– Лео, – зову я, – неужели ты будешь моим единственным мужчиной?
В темноте не видно, но я знаю, что он хмурится в ответ.
22
У меня есть теория, что вторая половина лета проходит вдвое быстрее первой. Июнь начинается ослепительно яркой вспышкой. Все напряжение, накопившееся за весенний семестр, можно наконец потратить на купание, пикники, парки развлечений, а лучше всего на блаженное ничегонеделанье. Дни длинные, темнеет только в девять. Вся природа выползает погреться на солнце. А потом – раз! – и наступает День Независимости. И всё: дни становятся короче, школа маячит все ближе, и кажется, будто из каждого нового дня кто-то крадет целый час. А потом приходит август, и вместо запаха крема для загара воздух начинает пахнуть свежезаточенными карандашами.
Это лето тоже не исключение. Июль пролетает неделя за неделей, только краски пестрят. Мы работаем, общаемся и, самое главное, снимаем, снова и снова. Последний день съемок все ближе и ближе, а потом вдруг без шума, грохота и фанфар берет и наступает. Стоят первые выходные августа, и сегодня мы доснимем до конца.
Субботним вечером у нас дома из всех актеров остаются только Серена и Ева. Они сидят на моей кровати, прислоняясь к стене, которую мы с Джек накануне любовно украсили засушенными цветами и фотографиями заснеженного Парижа. Мы снимаем уже пятый дубль, но дело не в моем плохом настроении и не в том, что кто-то забыл слова. Я просто хочу сделать все идеально. Это финальная сцена. Она должна быть безупречна.
Приняв решение отвечать только на самые важные вопросы, мы с Джек действительно сэкономили немало времени. Но иногда я погружаюсь в море хэштегов и фан-арта просто для собственного удовольствия. Кевина по-прежнему превозносят до небес, и какая-то девочка даже начала продавать украшения с выгравированными на них цитатами из сериала. Наверно, это нарушение авторского права, но мне плевать: люди покупают наш фан-арт, что может быть круче? И, если уж на то пошло, это мы взяли и сперли всю историю у моего дорогого, чудесного Лео.
Конечно, нас по-прежнему критикуют, но в последний раз, когда я изучала этот вопрос – пару дней назад, – активнее всего обсуждали не то, что мы уже сделали, а то, что мы можем сделать дальше. Мы и так уже неплохо отклонились от сюжета книги и, конечно, не можем вместить в сериал произведение целиком. Никто из наших героев не женится, только встречаются. Анна не беременна от Вронского, а просто подхватила сильную пневмонию. И, как любезно указал-указала silverspunnnx23, мы даже не пытаемся замахиваться на обзор политической ситуации в Российской империи. Мы просто вырезали, например, взаимоотношения Левина с его братом Николаем. И теперь, когда мы приближаемся к развязке, фанаты, естественно, желают знать, оставим ли мы хоть концовку без искажений: бросится ли Анна под поезд?
Осторожно, спойлер: нет, не бросится. Это мы с Джек решили с самого начала. Мы хотим, чтобы все закончилось хорошо. Чтобы Анна нашла покой – с Вронским или с кем-нибудь еще – и при этом стала подругой Китти. Издевательство над книгой? Есть немножко. Да, у Толстого они так и не сошлись. Но у нас они постепенно сближаются, и, когда жизнь Анны разваливается и ее бросают оба парня, Китти остается рядом и помогает ей все обдумать и жить дальше. Миром правят девочки, как в песне Wannabe у Spice Girls, и нас с Джек не переубедить.
Мы задумали такой финал с самого начала, но тогда мы просто сидели вдвоем на полу моей комнаты и увлеченно записывали наши безумные идеи в тетрадь на пружине. В то время мы думали только о сюжете, о взаимоотношениях персонажей и о том, как это будет смотреться на видео. Нами двигало чистое, незамутненное вдохновение, мы еще не заботились, что подумают зрители.
А теперь уже нельзя заглянуть в сценарий и не представить, что скажут фанаты. Я прочла слишком много комментариев, хороших и плохих, и уже не могу отключить их образ мышления. Я уже знаю, что скажут, когда мы выложим финал. Кто-то посчитает, что это прекрасная концовка, в подлинном духе феминизма, и мы молодцы. Кто-то скажет, что мы слишком все упростили. Другие будут орать, что мы две дуры и ничего не поняли в этом великом романе. Я выучила наизусть все возможные поводы придраться. Создавать то, что другие обольют грязью, немного страшно, но я чувствую себя свободной. Потому что можно делать все, что угодно, но от этого не убежать. Какой бы конец мы ни придумали, кому-то это все равно не понравится.
После десятого – и последнего – дубля Ева начинает беззвучно плакать. Ей явно стыдно это показывать, и она трет глаза кулаками. Увидев ее слезы, Серена крепко обнимает ее. Я сажусь рядом и успокаивающе глажу Еву по спине. У меня тоже слезы на глазах. Да и у Серены. Только Джек по-прежнему бесстрастна и смотрит на нас без осуждения, но с непониманием, как будто мы с другой планеты.
– Давайте не будем плакать до вечеринки, ладно? – прошу я наконец. – Иначе для чего она вообще нужна?
Ева стирает с лица слезы и шмыгает носом.
– Ладно.
– О-бал-деть, – произносит Серена. – Поверить не могу, что все кончилось.
– И хорошо, – напоминаю я, – теперь ты сможешь сосредоточиться на «Вестсайдской истории».
– Ага, – пожимает плечами Серена. – Но ее поставили миллион раз и поставят еще столько же, а «Несчастливые семьи» такие одни!
Серена всегда говорит именно то, что мне, оказывается, и нужно было услышать.
Я боюсь расплакаться снова, так что быстро киваю:
– И все же какое счастье, что мы с тобой тогда подружились!
Серена протягивает мне сжатый кулак, я касаюсь его своим, и мы, дурачась, шевелим растопыренными пальцами.
Что бы ни случилось дальше, этого у нас никто не отнимет: мы вместе рассказали историю, и никто из нас не смог бы сделать этого без других. Эта часть нашей жизни принадлежит только нам девятерым, и никто другой никогда не поймет это так, как мы. Нашему Братству пришла пора распасться. Я, Гимли, еще не раз взмахну своим молотом, но уже в другой компании.
Мне кажется, слезы тут уместны. И уж точно никогда не будет лишним стукнуться кулаками.
***
В воскресенье вечером мы празднуем окончание съемок на заднем дворе дома Харлоу. Все одеты по невозможно жаркой погоде: в майки, шлепанцы и купальники или плавки. Мы заказали четыре больших коробки пиццы из «Папа Джонс» и большую часть вечеринки набиваем животы сыром и тестом, а потом ныряем в бассейн, рискуя заработать заворот кишок. Когда все достаточно устают, мы вытираемся, уходим в подвал и включаем компьютер – посмотреть «Несчастливые семьи» на экране. Сериал идет довольно долго – больше пяти часов, – так что мы смотрим только последний час, в том числе и материалы последнего месяца, которые еще только предстоит выложить. (Джек почти всю ночь монтировала последнюю сцену.)
Брукс, к сожалению, не может остаться до конца: он подрабатывает в университете и ему нужно провести экскурсию по студгородку. Остальные остаются – включая Пола, которого мы тоже пригласили отпраздновать с нами. Когда начинается последняя сцена, я тайком оглядываю ребят, пытаясь понять, что они об этом думают. Серена и Джей обнимаются и плачут. Когда экран гаснет, повисает напряженная пауза, а потом комната взрывается аплодисментами и криком. Джей вскакивает на ноги и требует, чтобы все дали ему пять. Ева заключает меня в медвежьи объятья, целует в щеку и кричит: «Таш, это офигенно!» Потом она собирается проделать то же самое с Джек, но Джек отвечает: «Комплимент принят, а руки, пожалуйста, оставь при себе».
Начинает играть Another One Bites the Dust. Конечно, с телефона Тони. Он пыжится изобразить лунную походку, а Джей хлопает в такт и смотрит на него с таким обожанием, что я почти вижу, как от него отлетают мультяшные сердечки.
У меня прямо сердце радуется. Но потом мне становится стыдно за это и я поворачиваюсь к наблюдающей за ними Джек.
Но она не выглядит раздраженной. Похоже, она даже не пытается делать вид, что все в порядке. Все и правда в порядке.
– Все нормально? – спрашиваю я.
– Все хорошо, – отвечает подруга. – Серьёзно, все в порядке. Мы с Тони это обсудили. Похоже, он думал, что Джею нравится парень из театрального, и пытался заставить его ревновать.
– Ни фига себе… По-моему, у нас тут интрига похлеще Толстого.
– Есть немножко. В любом случае, Тони лучше ведёт себя, когда у него кто-то есть. И как можно обижаться на Джея? Он просто чертов ангелочек! И заслуживает счастья.
Это очень великодушно с её стороны, но я никогда не скажу этого вслух, потому что у неё аллергия на слова одобрения. Так что мне придётся притворяться. Вслух я произношу:
– Рада, что все хорошо.
– Ага, – отвечает Джек.
– Ты ни разу не ангелочек, но, мне кажется, ты тоже заслуживаешь счастья.
– Фу, Таш! Кажется, ты перетрудилась со сценарием. В тебе не осталось ни одного хорошего слова. – И добавляет: – Кто-то должен остановить Пола, пока он не сломал шею!
Пол присоединился к танцующим, когда они переключились на We are the champions, взгромоздился на кофейный столик и ревет припев в пульт от телевизора. Поймав мой взгляд, он жестом предлагает мне присоединяться.
Я отвечаю:
– Мы что, мало вашей мебели уже поломали?
Друг спрыгивает со стола, хватает меня за руку и начинает кружить, не прекращая петь в пульт второй куплет. Потом мы валимся на кресло и сидим там, пока актёры прощаются и уходят. Все повторяют, что нам нельзя терять связи и нужно обязательно поскорее увидеться. Джордж подходит, семеня, как будто мы с Полом приказчики, а он смиренный крестьянин и пришёл попросить еще немного зерна на зиму.
– Думаю, увидимся в пятницу утром, Таш, – произносит он.
Я киваю, даже не пытаясь изобразить энтузиазм. Разумеется, я жду не дождусь «Золотой тубы», но можно было бы обойтись и без Джорджа.
– Как-то так, – отвечаю я.
– Волнуешься? – спрашивает он.
Волнуюсь ли я. Ха. Я столько жаловалась Фому, что иногда уже забываю, что весь мир еще не в курсе, как дико, бешено и непреодолимо меня трясёт.
– Que será, será, – отвечаю я. – Будь что будет.
Тони, как раз вышедший через задний вход, просовывает голову обратно и начинает петь песню Дорис Дэй: «Que será, será! Whatever will be, will beee! The future’s not ours to seee!»
По ту сторону стеклянной двери стоит Джей. Смеётся и сияет.
Джорджу вовсе не смешно; у него на лице написано: «Этот парень просто невозможен!» Я отвечаю ему взглядом, который должен означать: «Это просто Тони. Он всегда такой».
– Ладно, – произносит Джордж, – увидимся в аэропорту.
– Угу.
Я машу им с Тони и Джеем рукой. Вот и пришёл конец торжественному окончанию съёмок.
Джек закрывает за ними дверь, качая головой:
– Надеюсь, он боится летать до потери пульса. Или его укачивает. – Потом она раздражённо склоняет голову набок: – У меня вода в ухе! Пойду, закапаю туда перекиси водорода и приму душ. Таш, ты тут ночуешь?
– Еще не решила, – отвечаю я. Но мне так спокойно и лениво, а еще я так уютно устроилась рядом с Полом, что, наверно, останусь. Джек топает вверх по лестнице, я закрываю глаза и слушаю её быстрые шаги над головой. Я чувствую себя выжатой как лимон, но это приятное чувство. Моя кожа все еще влажная и пахнет хлоркой, а рот еще перемазан жирным чесночным соусом.
Пол ерзает под моим плечом и спрашивает:
– Как, волнуешься перед «Золотым саксофоном»?
Я смеюсь, хотя, по-моему, шутка дурацкая.
– Ты шутишь как мой папа!
– На вопрос-то ответь! – настаивает друг.
– Ладно, хорошо, я с ума схожу от волнения. Не знаю даже, что меня страшит больше, победа или поражение. Потому что, если мы проиграем, это будет плохо, но если мы выиграем... даже не знаю. Такое ощущение, что, чем больше у нас аудитория, тем больше находится желающих говорить гадости. Как будто огромное число просмотров делает нас непробиваемыми. Я не хочу, чтобы наш сериал вызывал ненависть. Лучше, наверно, полная безвестность, чем эта травля за популярность.
– Да уж, вот тебе и цена славы.
– Хватит тебе издеваться!
Пол смеётся:
– На самом деле, вы очень крутые. Мало кто из наших ровесников может похвастаться, что снял пятичасовую адаптацию «Анны Карениной». И что бы ни случилось на «Платиновом рожке», этого у вас никто не отнимет.
– Этого у нас никто не отнимет, – рассеянно повторяю я, уносясь мыслями по знакомой дороге. – Даже если церемония будет полным провалом, по крайней мере, я наконец увижу Фома.
– Ага, и это тоже.
Пол снова начинает ерзать. Такое ощущение, что он пытается отодвинуться, перестать на меня опираться. Бесполезно: кресло слишком мягкое и мы снова и снова сваливаемся друг на друга.
– Так странно, – продолжаю я, – мы столько друг про друга знаем, но это всякие мелочи вроде любимого фандома или куда бы мы отправились на машине времени. И ничего важного, вроде...
– Вроде того, что вы даже ни разу нормально не разговаривали, – перебивает Пол.
Я прячу улыбку.
– Мне кажется, в этом есть особая прелесть. Когда мы наконец увидимся, это будет похоже на встречу старых друзей, и в то же время – мы как будто впервые познакомимся.
– Ага, вы же еще даже не лишились слуховой невинности... Это так мило!
В голосе Пола есть что-то отвратительное. Что-то резкое и сварливое. Раньше он при мне разговаривал так только с Джек и изредка – с отцом. Со мной – никогда. Слово «невинность» повисает в комнате яркой неоновой вывеской. Мы слишком близко сидим.
Я неуклюже вылезаю из кресла, чуть не упав при этом на пол.
– Таш, – начинает Пол, – я...
Краска бросается мне в лицо, и я иду в атаку:
– Конечно, шутки про потерю невинности такие смешные! Просто гениально, Пол.
– Чёрт, я не хотел тебя обидеть! Прости!
– Что с тобой вообще творится? Чем тебе Фом не угодил?
Пол смотрит прямо на меня, но я не могу прочесть в его карих глазах ни одной эмоции.
– Ты что, ревнуешь? – вырывается у меня сквозь стучащие зубы.
Пол открывает рот, но выдыхает только воздух, без единого слова. Он качает головой и переводит взгляд с меня на полку с дисками за моим плечом. Я встаю так, чтобы закрыть ему обзор.
– Так ревнуешь?
– Боже, Таш!
Теперь уже я качаю головой – быстро, резко и с осуждением.
– Если что, ты не имеешь на это никакого права, – продолжаю я. – Потому что ты все обо мне знаешь. Потому что я тебе даже не нужна. Потому что ты не способен даже быть хорошим другом!
Наконец-то на лице Пола появляется узнаваемое выражение – непонимание.
– И почему же я плохой друг? – Он выпрямляет спину, кресло издает непристойный звук. В любой другой ситуации я бы засмеялась. От этого звук становится вдвое противнее.
– Ты не все мне рассказываешь, – отвечаю я. – У тебя есть от меня секреты.
– Какие еще секреты? Если я не чешу языком круглые сутки...
– Твой папа, например, – я делаю шаг вперёд, давя на него вопросом. – Почему ты молчал про его мигрени? Друзья должны делиться такими вещами друг с другом. А ты ещё и попросил Джек не говорить мне!
– Это не повод считать меня плохим другом. Ты тоже много что от меня скрываешь!
– Напр...
– Например, как ты на самом деле относишься к парням?
Я ошеломленно замираю и ничего не отвечаю.
– Я просто... просто пытаюсь понять, – объясняет он. – Это не значит, что я отвернусь от тебя или что я тебе не верю, я просто понять не могу. Потому что сначала ты говоришь, что ненавидишь мужчин...
– Я никогда не...
– ...А потом выясняется, что ты влюбилась в этого чувака с влогом. Я этого не ожидал. Потому что иначе я бы... потому что я просто хочу тебя понять.
Я судорожно сглатываю. Надо сказать Полу, что это моя вина. Я запутала его, потому что запуталась сама. Я сама пыталась во всем разобраться.
Надо произнести это вслух, но слова не идут на язык.
Осознав, что я не собираюсь ему отвечать, Пол тяжело оседает в кресле и устремляет взгляд в потолок. У него глаза на мокром месте.
– Я люблю тебя с самого детства. Наверно, влюбился в тебя еще в тот день, когда наши мамы впервые повели нас вместе поиграть в Холли-парк.
Эти звуки не могут исходить у Пола изо рта. Просто не могут. Это какой-то абсурд и бред!
– Мы лучшие друзья, Пол, – отвечаю я. – Ты, я и Джек. Конечно, мы любим друг друга всю жизнь.
Пол снова смотрит мне в глаза. К моему облегчению, слёзы на его глазах высохли. Но потом он начинает говорить, и мир разваливается:
– Да, Таш, я ревную. Понимаешь, я ревную. Потому что у тебя происходит что-то фееричное с парнем, которого ты ни разу не видела, а со мной ты даже попытаться не захотела!
Я только головой качаю:
– Это ты не хотел. Как будто со Стефани Кру встречалась я!
– Вообще-то, я сам и предложил ей расстаться.
– Боже, только не говори, что это было из-за меня! Ты никогда не смотрел на меня с этой стороны. Никогда. Я всегда была тебе младшей сестрой и, да, другом. И теперь, когда я уж точно тебе не достанусь, ты начинаешь переписывать прошлое. Зачем тебе это? Тебя возбуждает то, что меня не привлекает секс? Или ты думаешь, что мне нужно попробовать это с тобой, чтобы излечиться?
Пол морщится:
– О чем ты? Я никогда такого не говорил! И не думал.
– Да ну? Тогда ты идиот. Потому что ты парень из плоти и крови, Пол. Тебе нужен секс. Со мной его не будет. Если ты при этом хочешь быть со мной, ты кретин!
– Ты хочешь сказать, что я либо сволочь, либо кретин, третьего не дано. Так?
Я понимаю, как несправедливо себя веду, но остановиться уже не могу:
– Как-то так, да.
– К черту! – Пол вскакивает с кресла, бросается ко мне и застывает в каком-то футе от меня. – К черту, Таш! Не тебе решать, что я к тебе чувствовал и что мне нужно!
– То есть ты нормальный девятнадцатилетний парень, но секс тебе не нужен?
– Я не говорил, что мне...
– Пол, я не собираюсь волшебным образом меняться.
– Я не...
– Да, мы знаем друг друга всю жизнь, да, ты понимаешь меня лучше, чем кто бы то ни было другой, но это ещё не значит, что ты тот самый идеальный парень, с которым все будет иначе. Понимаешь? Да, я вас обоих запутала, но уж это я знаю твёрдо.
– Если ты...
Может быть, у меня слишком много адреналина в крови. Либо это нервы, либо это злость, либо просто моя внутренняя самоубийца проснулась, но я нахожу способ заставить Пола замолчать: я стаскиваю с себя футболку и кидаю её на пол.
Пол видел меня и менее одетой. Всего час назад я пыталась потопить его в одном купальнике. Но сейчас все по-другому, сменилась атмосфера, и на мне уже не купальник, а нижнее бельё.
Пол на секунду опускает глаза.
– Таш, что ты делаешь? – шепчет он.
– Ты обманщик! – отвечаю я. – И я сейчас докажу это. Я доказываю тебе, что ты обманщик.
Я расстегиваю молнию на юбке и снимаю пояс, так что ткань кучей падает к моим ногам. Я вытягиваю указательный палец и ввинчиваю его Полу в грудь.
– Вот так я выгляжу без одежды. Видимо, людей вроде тебя это возбуждает. И если ты хочешь со мной встречаться, тебе нужно все время помнить, чего ты лишаешься. Да, сначала ты можешь говорить, что это нормально, но нормально не будет, потому что тебе захочется залезть под одежду, и это разрушит нашу дружбу. И мою дружбу с Джек тоже. Я не могу этого допустить. Так что да, ты либо сволочь, либо идиот. И лучше ты будешь сволочью, потому что тогда мы хотя бы сможем остаться друзьями.
Тут за моей спиной, на лестнице, кто-то шевелится, и голос Джек произносит:
– Что за чертова хрень здесь происходит?
Я, даже не оборачиваясь в её сторону, хватаю юбку, футболку и бегу к двери. Джек зовёт меня по имени. Я дергаю ручку и сбегаю, оставляя дверь широко распахнутой.
***
Я прячусь за ровно подстриженными кустами мистера Харлоу и неуклюже одеваюсь. Я оставила в подвале шлепанцы и босиком бегу по темноте, выстукивая голыми пятками об асфальт неровный ритм, а в мозгу в такт ему проносится: «О чем ты только думала? Зачем он сказал это? Зачем он сказал это сейчас?»
Уже заперевшись в спальне, я понимаю, что надела футболку задом наперед и наизнанку. Но мне плевать. Я падаю в кровать и накрываюсь одеялом с головой.
23
Я не выхожу на связь с Джек и Полом, они – со мной. Мы живём на одной улице, в дюжине домов друг от друга, и не общаемся четыре дня. Во вторник и в четверг выходят заготовленные серии «Несчастливых семей». Со стороны может показаться, что все в порядке.
Вот только ничего не в порядке.
В последний раз мы всерьез поругались, когда спорили, чей велик круче раскрашен. Мы никогда не ссорились по таким огромным, страшным и взрослым поводам, как сейчас. Ни разу не всплывало никаких шокирующих откровений вроде того, что Пол, оказывается, влюблен в меня с тех самых пор, как мы впервые играли вместе. Мы никогда не спорили на темы вроде полового влечения или его отсутствия. Мы вступили на новую, негостеприимную землю. Здесь ничего не растёт и никто не живёт. Я знаю, что в одиночку долго здесь не протяну. И все же я не могу заставить себя позвонить, написать, забраться к ним в подвал и заснуть там на диване. Просто не могу. И, похоже, они не могут тоже. Может быть, так и кончается дружба – не резким разрывом, а медленным и безжалостным погружением в забытье.
Конечно, наша дружба на этом не кончится. Я не позволю этому произойти. Но я не могу взять и позвонить им. Пока что не могу.
Я по-прежнему много пишу Фому. Не о нашей ссоре. О ней, конечно, ни слова. Он не знает даже, как зовут моих лучших друзей, так зачем рассказывать ему, из-за чего мы ссоримся? Так что мы болтаем на обычные темы: что Фом думает про Дж. Дж. Абрамса и что можно сказать про последнюю серию «Бурь Таффдора».
В четверг я прощаюсь с Лео. Нам тяжело расставаться. Он мужественно прячет горечь за нахмуренными бровями, но я-то знаю, как у него разрывается сердце при мысли о том, что я покидаю его, пусть даже всего на несколько дней.
– Это, конечно, не то же самое, что открыть дюжину школ для только что освобожденных крепостных, – замечаю я, – но выдвижение на эту премию – самое значимое, чего я достигла в жизни.
Лео хмурится.
– Слушай, хватит меня осуждать, а? Желание обладать куском металла в форме тубы не делает меня поверхностной!
Он продолжает хмуриться.
– Да хватит тебе! В моём возрасте ты еще не был таким великим. Ты беззаботно наслаждался прелестями аристократической жизни, спускал родительские деньги в игорных домах, а потом бросил учёбу и ушёл в армию!
Лео хмурится, и хмурится, и хмурится.
Я прячу голову в плечи:
– Ладно, Лео, как скажешь. Но я знаю, что ты будешь по мне скучать.
Потом я начинаю собираться. Да, я еду всего на две ночи, но сумка оказывается набитой под завязку. Я все время вспоминаю какие-нибудь мелочи: положить носки для сна, дорожный флакончик духов или запасную пару тёмных очков.
В комнате на полную громкость ревет альбом Actor Сен-Венсан, и между двумя песнями раздается стук в дверь. Открыв её, я оказываюсь носом к носу с Джек. Судя по выражению её лица, она стучит уже не в первый раз. На ней нет макияжа, и она в той же одежде, в которой спит – в чёрных фланелевых штанах и футболке с Джеком Скеллингтоном. Она отодвигает меня плечом, заходит в комнату и садится на край кровати.
– Тебе надо дофига всего мне объяснить, – говорит она.
Из динамиков ревет соло электрогитары. Я захлопываю ноутбук, и песня прерывается посреди ноты. Потом я опускаюсь на стул и обращаюсь к Джек:
– С чего начать?
– Мне, конечно, хочется спросить, зачем ты танцевала стриптиз перед моим братом, но, думаю, он рассказал мне достаточно. А пока что у меня вопрос поважнее.
Она протягивает мне свой телефон. Там открыт блог, название и логотип которого я немедленно узнаю – «Девушка в роговых очках». На экране красуется их последний пост, под названием «Несчастливые семьи, неудовлетворительное качество». Должно быть, то самое интервью, которое основательница, Хизер Лайлс, брала у меня в середине июля. До меня доходит, что я так и не сказала о нем Джек. Некоторое время я просто забывала об этом за съемками, а потом решила не говорить вовсе. Разговоры с незнакомыми людьми – не самая сильная ее сторона, и совместное интервью могло бы обернуться скандалом. Так что я просто ответила на все вопросы сама и пообещала себе рано или поздно сказать об этом Джек. Кажется, «поздно» уже настало. Джек тыкает интервью мне в нос. Я скольжу глазами по тексту и не нахожу ни чередующихся реплик, ни вопросов, ни ответов. Это просто большой кусок текста, и мне хватает нескольких фраз, чтобы понять, что на нас просто написали отзыв. И отзыв разгромный.
– Мне нужно знать, действительно ли ты ей все это говорила, – произносит Джек. – Если нет, нам, наверно, надо подать в суд за клевету. А если говорила…
Мне не приходится ничего отвечать – подруга понимает все по моему молчанию. Ее лицо по-прежнему ничего не выражает, но я знаю, что она злится. Да и что ей еще остается? Чем дальше я читаю, тем хуже все становится. Эта Лайлс не просто разнесла нас в пух и прах, она подкрепила свой разнос моими же собственными словами! Последний абзац такой:
