Текст книги "Таш любит Толстого (ЛП)"

Автор книги: Кэтрин Ормсби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Она не умрет, – отвечает Тони, бледный, как пергамент. – Она не умрет.

Я ошеломленно замираю на пороге. Они стоят у холодильника, меньше чем в футе друг от друга, напряженные и готовые броситься вперед. Тони подался к Джею обоими плечами. Они просто репетируют, но меня преследует чувство, что не все в этом просто игра.

– Только не убейте друг друга до съемки, – произношу я, подходя к столу.

Оба вскидываются. Джей опускает вилку и отступает на шаг. Тони хохочет. У него великолепный смех: хриплый, переливающийся и всегда с ноткой самоиронии.

– Ничего не обещаю, – отвечает он и тянется мимо меня, чтобы запустить палец в стоящий на овощном подносе соус.

– Боже, Тони! – вскрикиваю я, хлопая его по руке. – Это просто отвратительно!

Я знаю, что реагирую ровно так, как от меня и ждали, но, серьезно, есть некоторые правила гигиены, которые нельзя нарушать! Как такое поведение только прокатывает на вечеринках? Или все вокруг слишком много пьют, чтобы что-то заметить?

Я набираю горсть моркови, и Тони, конечно, заявляет:

– Я их облизал!

Я кидаю на него взгляд, означающий «надеюсь, ты выше этого», и откусываю половину морковины.

– Ваш выход через десять минут, – напоминаю я. – А где Серена?

– В твоей спальне, – отвечает Джей. – Сказала, что мы ее отвлекаем, и ушла наверх.

В это легко поверить. Даже если бы они так не орали, одного только напряжения между Тони и Джеем более чем достаточно. Мне почти хочется столкнуть их лбами, визжа: «Да поцелуйтесь уже!» Но я слишком хорошо помню, что всего несколько месяцев назад Тони встречался с Джек.

Даже после их расставания Джей, кажется, не собирается ни в чем признаваться. Причем не потому, что Тони не по этой части – в конце концов, он пришел на выпускной с парнем, – а из-за того, что Тони и Джек были вместе и все трое снимаются в одном веб-сериале. Мне иногда кажется, что мы герои девятого сезона популярной мыльной оперы, когда у сценаристов уже кончились все повороты сюжета, и они просто напропалую сводят всех героев друг с другом.

Я поднимаюсь в спальню. Дверь закрыта, так что я стучу, прежде чем открыть ее. Серена склонилась над листочком со сценарием, закрыла глаза и прижала пальцы к вискам.

– Привет, – тихо говорю я. – Тебе выходить через десять минут.

Она поднимает глаза с чуточку обалделым видом и улыбается:

– Спасибо.

Я уже закрываю дверь, когда Серена окликает меня:

– Таш?

– Да?

– Я сейчас скажу глупость, так что просто не обращай внимания, но, слушай… Я так рада, что прошлым летом мы с тобой познакомились!

– Взаимно.

Серена втягивает голову в плечи до самых ушей, продолжая улыбаться.

– У меня просто такое чувство, что мы сейчас делаем то, что бывает один раз в жизни, понимаешь?

Я киваю. О да, прекрасно понимаю.

7

Мы снимали до одиннадцати часов ночи. Изначально планировалось на час меньше, но ни у кого из нас не было планов на воскресный вечер, начинавшихся прямо в десять, и весь дом пропитался упертым энтузиазмом. Мои родители засели в спальне с едой из китайского ресторанчика, чтобы мы распоряжались свободными комнатами так, как хотели. Сегодня был тот редкий день, когда мы снимали полным составом, и в каждой сцене присутствовали либо все семеро, либо почти все. Сегодняшнего материала хватит на четыре важных серии.

В ближайшие недели мы работаем по обычному графику. То есть, как правило, задействуем либо Левина с Китти, либо Анну с Вронским – четыре главных роли. Мы с Джек стараемся снимать примерно с двухнедельным запасом, значит сейчас она выкладывает серии, которые мы сняли в середине мая. Наше расписание достаточно загружено, и, вдобавок, нам приходится учитывать, когда кто-то из актеров уезжает, или играет в школьной пьесе, или занят чем-то еще, но у меня приключился, по меткому выражению Джек, «приступ дичайшего дурачества», и я свела это в одну таблицу. Теперь мы все утвердили окончательно, и, судя по всему, съемка закончится к первым выходным августа.

В час ночи я просыпаюсь от кислотной атаки в животе, соображаю себе миску воздушного риса с кокосом из холодильника и смотрю «Нетфликс», надеясь, что от яркого света глаза начнут слипаться. Ага, как же. Мозг не хочет отключаться еще битый час, поэтому наутро, в понедельник, я просыпаюсь с гудящей головой, легкой тошнотой и чесоткой по всему телу.

И, конечно, это мой первый рабочий день. С титаническим усилием выползаю из кровати, изучаю свое отражение в зеркале ванной и решаю, что волосы еще не слишком грязные, значит, я потом соберу их в пучок, а сейчас еще немножко посплю. Так что я валюсь в кровать еще на десять минут. Потом на одиннадцать. Потом на двенадцать. Потом я наконец осознаю суровую правду: если я хочу каким-то образом накопить на учебу в частном университете, надо дотащить себя до работы.

Я уже третье лето работаю в магазинчике Old Navy в ближайшем торговом центре. Это скучно, зато там неплохие скидки для персонала, и мне нравится большая часть ребят, с которыми мы работаем.

– Привет, Этан! – машу ему рукой от входа.

Этан Шорт – студент Кентуккийского университета и работает здесь с прошлого августа. Он обычно довольно молчаливый, но мы неплохо сошлись.

Прежде чем оставить рюкзак в подсобке, я в последний раз проверяю телефон: следующие семь часов мне не полагается никакого контакта с внешним миром. Там сообщение от Фома. Вернее, два сообщения от Фома.

Остатки печенья, которым я завтракала, расправляют крылья и отправляются в полет по моей толстой кишке.

Мы обменялись номерами неделю назад, но никто из нас еще не послал ни одного сообщения. Думаю, мы оба сдерживались и пытались доказать друг другу, что мы не из тех идиотов, которым надо обсудить каждый пустяк. Но к выходным это начало меня сильно беспокоить. Может быть, он передумал? А что, если мне только показалось, что наше общение переходит на новый уровень, каким бы он ни был? Возможно, мы сделали непоправимую глупость. Может, мы так и будем слать письма, как будто никто ни у кого не просил номера.

Но нет. Двумя короткими сообщениями Фом гасит мое беспокойство.

Первое: «Проверка, проверка, раз, два, три!»

Второе: «Это Фом, если вдруг ты не записала».

«Если вдруг не записала». Ха. Фому, конечно, ни к чему знать, что я добавила его номер в контакты сразу, как только узнала. И теперь пялюсь на экран в поисках ответа.

Набираю: «ПРИВЕТ! Таш на проводе, видно хорошо, прием».

Я хмурюсь и стираю восклицательный знак. Там и так уже большие буквы, восторга через край. Да и второе предложение мне не нравится. Слишком банальное. Конечно это я, и конечно я вижу его сообщения. Так что, наверно, лучше стереть. Пусть будет просто «ПРИВЕТ». Большими буквами. Без восклицательного знака. Я пытаюсь нажать на поле с текстом, чтобы удалить все лишнее, и нечаянно нажимаю «отправить».

Вот черт.

Хоть бы сегодня пришлось сложить побольше рубашек! Мне нужно как можно больше бездумных занятий.

***

Когда я возвращаюсь домой, Клавдия смотрит «Танцы со звездами» в записи. Она ставит шоу на паузу и вытягивает шею в сторону кухни:

– Привет.

– Что случилось? – спрашиваю я, ставя на пол пакет сахарного гороха с васаби.

Падаю на диван рядом с ней и наклоняю пакет в ее сторону. Сестра качает головой. У нее странное выражение лица, как будто она вот-вот зевнет.

– Почему у тебя такой вид? – спрашиваю я.

– Какой?

Ее раздраженный тон меня бесит, так что я отвечаю:

– Как будто у тебя понос.

Лицо Клавдии из странного становится просто уродливым.

– Я хотела с тобой поговорить.

– Ладно, – я вгрызаюсь в горошину. – Так говори.

– Боже, Таш, можешь хоть секунду не жрать? Этот хруст просто невозможно слушать!

Я прищуриваюсь, демонстративно медленно кладу оставшуюся половинку горошины в рот и хрущу так громко и противно, как только могу. Не то чтобы после этого я гордилась собой, но таковы уж правила сестринского кодекса. Если одна из сестер говорит какую-нибудь гадость, другая должна ответить ей еще пакостнее. И так до тех пор, пока обеим не станет стыдно. Далее полагается мучиться совестью до следующего утра, а потом сделать вид, что ничего не было.

Но я не хочу устраивать полномасштабную ссору, так что сворачиваю пакет с сахарным горохом, откладываю его в сторону и скрещиваю руки на груди.

– Довольна?

– Ты такой ребенок! – отвечает Клавдия.

– Ты об этом хотела поговорить?

– Нет. Ну… Слушай, я никогда не смогу подобрать нужных слов.

– Просто скажи, в чем дело.

И Клавдия выпаливает:

– Мне придется уйти из сериала.

Я просто смотрю на нее. Мое лицо ничего не выражает. Кажется, я его даже не чувствую. На полу с громким потрескиванием начинает разворачиваться пакет гороха.

– Что?! – спрашиваю я наконец.

– Я уже давно собиралась тебе сказать. Задолго до эпопеи с Тейлор Мирс. Я много раз это обдумывала, и… мне не хватит времени присутствовать на съемках. У меня впереди волонтерство в инженерном лагере при Кентуккийском университете, а если я еще и сниматься буду… Я хочу, чтобы у меня оставалось время видеться с подругами. Это мое последнее лето в Лексингтоне. Мне кажется, надо постараться насладиться им на полную катушку.

Я медленно качаю головой.

– Хочешь сказать, что съемки это скучно?

Клавдия медленно выдыхает.

– Я не об этом! Да, сниматься было круто, но некоторые вещи… интересуют меня сильнее.

– А, ну да. Всякие там Элли с Дженной.

– Да, Элли с Дженной. Мы с ними лучшие подруги и вот-вот разъедемся в разные стороны, так что я хочу провести лето с ними без лишнего стресса и недосыпа. Так что, прости, я помню, сколько твой проект для тебя значит, но у меня все равно не слишком большая роль, так что…

– Вот именно! – перебиваю я. – У тебя небольшая роль, значит, и на съемки тебе особо приходить не придется. Всего раз девять. Это почти ничего.

– Это минус три выходных. То есть треть моего лета. Было очень сложно решиться, но я ухожу из проекта. Я должна заниматься тем, что пойдет мне на пользу.

Я не могу смотреть ей в лицо, не могу посмотреть в глаза собственной сестре. Так что я перевожу взгляд на экран телевизора. Там застыла картинка, где блондинка в розовом платье с блестками танцует ча-ча-ча с мужчиной в галстуке-бабочке под цвет ее платья. Я со злостью осознаю, что в моих глазах стоят слезы.

– То есть это все для тебя важнее, – произношу я. – Твой чертов инженерный лагерь и эти две дуры набитые тебе важнее, чем я!

– Я ухожу из проекта, а не от тебя, Таш, – на удивление мягко отвечает Клавдия. – Я знаю, что ты сейчас обо мне думаешь, но мне, правда, очень жаль. И я просмотрела все оставшиеся сцены с моим участием. Вырезать меня будет несложно.

Я взрываюсь:

– Ты вообще ничего не понимаешь! Ни сколько времени нужно, чтобы все спланировать. Ни сколько сил мы вложили в сценарий. Это не так-то просто. Тебя нельзя просто вырезать, на Долли куча всего висит. Много слов. Раскрытие героев. А с Бруксом что делать? Ты вообще понимаешь, что он по большей части выходит на сцену только вместе с тобой? Что нам теперь с этим делать, все повыбрасывать? И Брукс будет на экране раза в два меньше, чем планировалось?

– Не надо на меня орать.

Клавдия прижимает колени к груди. Как она только может вести себя так, будто это ее обидели!

– Я уже говорила, что мне очень жаль, но я просто не могу сейчас сниматься.

– Нет, ты просто не хочешь. Ты такая чертова самовлюбленная дура! У тебя нет ни одной веской причины уходить!

– У меня…

– А, ну да. Отличный аргумент. Ты хочешь «насладиться летом», – я небрежно изображаю пальцами кавычки. – Как будто наши съемки просто ад.

– Иногда так и есть.

– Прости, что?

Пустые глаза Клавдии оживают.

– Я сказала, что иногда так и есть. Иногда ты превращаешь их в ад. Ты задираешь нос и начинаешь заморачиваться на «эстетике», на всех этих технических деталях и «идеальных кадрах», так что ты забываешь, что часть актеров – твои друзья, а я – твоя сестра.

– Тебе не понравилось, что в воскресенье я тебя поправила? Я всех поправляю.

– Нет, не в этом дело. Просто… – Клавдия качает головой и обреченно вздыхает. – Я уже сказала тебе, что не смогу найти достаточно веского довода, так что придется тебе просто смириться. Я ухожу.

Я качаю головой. И качаю, и качаю, снова качаю.

– Поверить, блин, не могу.

Но в одном Клавдия права: она никогда не сможет оправдать свое предательство. Я не могу больше ни секунды находиться с ней в одной комнате. Так что хватаю свой пакет с горохом и выбегаю из комнаты.

***

– Если она хочет уйти, мы не сможем ее остановить.

Голос Джек в телефонной трубке спокойный и даже немного скучающий. Я пытаюсь не злиться. Джек всегда говорит скучающим тоном, даже если мы обсуждаем ее новую любовь или любимую группу.

– Она обязана довести начатое до конца, – возмущаюсь я. – Она обещала, в конце концов.

– Ага, и нарушила обещание. Такова жизнь. Обычное дело. Осталось понять, как переписать сценарий, чтобы Брукс не слишком пострадал.

Я злобно разглядываю висящую на моей кровати гирлянду, пока слезы не застилают глаза.

– Убила бы ее!

– Я тебя понимаю. Но это Клавдия. Она не передумает, так что надо смириться.

– Ты не думаешь… – начинаю я, но не договариваю.

– Чего?

– Это ведь не ударит по остальным? Если она уйдет, за ней не потянутся другие?

– Ни фига. Ты их вчера вообще видела? Они под кайфом не меньше нашего. Это большие возможности и хорошая строчка в резюме. Клавдия не актер, ей не понять. Но никто больше не уйдет, это я тебе гарантирую. Чтобы уйти сейчас, надо быть полным идиотом.

Я вспоминаю вчерашние слова Серены: «Мы делаем то, что бывает раз в жизни».

– Да, – отвечаю я. – Наверно, ты права.

– Кстати, как дела в твоем уголке интернета?

Джек намекает на мою часть обязанностей. Прошло уже больше недели с влога Тейлор Мирс, наши подписчики и просмотры продолжают расти, но уже не на такой бешеной скорости. Та же ситуация и в социальных сетях. Упоминания и фан-арт по-прежнему появляются каждый день, но сейчас их хотя бы можно разгрести. У меня уходит около часа в день, чтобы все просмотреть.

– Все хорошо, – говорю я. – Много приятных комментариев. Кое-что я ретвитнула.

Я не собираюсь упоминать о пяти абзацах, в которых поблагодарила Тейлор Мирс за все ее хорошие слова. Задним числом я понимаю, что это, наверно, было слишком. Кажется, там слишком часто использовано слово «круто».

– Жаль, что мы не можем позволить себе личного секретаря, – замечает Джек. – Я занимаюсь тем, чем занимаюсь, потому что так мне не приходится общаться с людьми. А это общение. С живыми людьми. Мне не в кайф.

Я улыбаюсь в трубку. Джек постоянно старается напомнить мне, что она мизантроп.

– Раз уж мы говорим про уход из проекта, – начинаю я, – мне надо кое-что тебе сказать.

– Таш, если ты сейчас меня бросишь, я на хрен…

– Заткнись и послушай, ладно? Я решила пока приостановить выход влога. Вряд ли я смогу снимать сериал, разгребать социальные сети, работать, да еще и влог снимать. Чем-то придется пожертвовать.

– Ого. Хотя да, разумно. Когда все уляжется, ты всегда можешь к нему вернуться.

– Я тоже так подумала, – отвечаю я, хотя ощущение такое, будто мне врезали под ребра.

Я надеялась, что Джек хотя бы попытается меня переубедить. По крайней мере, скажет, что жить не сможет без «Таш среди чаш»… Но вообще-то сделать перерыв – единственное решение проблемы. И я бы не передумала, даже если бы Джек решила со мной поспорить.

– Ладно, – прощается она, – пойду, поиздеваюсь над лицом Салли.

Звучит странно, но не из уст Джек. Несколько лет назад она начала лепить глиняных кукол в духе Тима Бертона и продавать их через интернет. Она хорошо набила руку и отправляет где-то по дюжине в неделю. С тех пор как их с Тони проект «Шум и эхо» накрылся, она все свободное время посвящает своему магазинчику.

Так что, как и каждый раз, когда Джек говорит о своих куклах, я начинаю неподражаемо фальшиво напевать песенку Салли из «Кошмара перед Рождеством»:

– Мои предчувствия мрачны-ы-ы…

– Боже, Таш!

– С тоской гляжу на лик луны-ы-ы...

– Я сейчас положу трубку.

И кладет.

***

Я не хочу второго приступа бессонницы подряд, так что спускаюсь в кухню налить себе ромашкового чаю, который бабушка Янг прислала из Окленда на Рождество. В гостиной кто-то смотрит телевизор, чего почти никогда не бывает после десяти вечера. Я ставлю чайник и решаю сунуть нос внутрь. Свет погашен, и в темноте тихо идет черно-белый фильм с Бетт Дейвис. В пляшущем свете телеэкрана я вижу силуэт мамы, прикорнувшей в углу дивана. Она смотрит не в телевизор, а куда-то на стену слева от него. И плачет.

У меня пересыхает в горле. Я уже привыкла, что она проливает слезы раз в год – четырнадцатого января, в день, когда она уехала в Штаты из Новой Зеландии. Но застать ее в таком состоянии в самую заурядную ночь, это неожиданно… и немного неловко.

Чайник начинает закипать. Мама поднимает голову на звук и замечает, что я стою в дверях. Я слабо улыбаюсь и пытаюсь придумать, что сказать.

– Таша, – произносит мама, вытирая рукой глаза и улыбаясь уголками губ. – Я тебя не заметила.

– Я заваривала чай.

– А. Угу.

– Хочешь чашку? – мне наконец удается сказать что-то подходящее.

Повисает долгая пауза – видимо, мама восстанавливает дыхание – а потом произносит:

– Да, было бы очень мило с твоей стороны.

Я киваю и прячусь обратно в кухню как раз к тому моменту, когда чайник закипает. Беру два ситечка заварки, наливаю кипятка в чашки и возвращаюсь в гостиную. Отдаю маме одну из чашек и забираюсь на диван рядом с ней.

Мне нечего ей сказать, так что я просто сижу рядом, и мы пьем чай, пока Бетт Дейвис заполняет каждый кадр уверенным взглядом своих широко раскрытых глаз. Только много минут спустя, когда в моей чашке уже пусто, мама произносит:

– Я по ним скучаю.

Это не простая констатация факта, а признание. Даже теперь, двадцать лет спустя, мамино сердце болит не меньше, чем в тот день, когда она улетела из дома в другое полушарие. Я знаю, что она злится на себя за такие эмоции, считает, что это признак слабости духа. Но мне не кажется, что эти чувства приходят от того, что она мало медитирует или слишком привязана к материальному миру. Моя мама помнит, она еще и дочь. Она человек, она способна чувствовать, и некоторые раны не заживают.

Мама была, да и остается очень близка со своими родителями. Она единственный ребенок, более крепкой семьи было не найти. В колледже, мама выиграла грант на семестр учебы за границей. Она писала диссертацию по диалектам юга США и не могла упустить такую возможность. Так что она поехала в Штаты, встретила там моего папу. И как-то так вышло, что она жила за границей, и жила, и жила. Сначала училась. Потом получала докторскую степень. После вышла замуж за Яна Зеленку. Затем родила. По ее рассказам никогда не подумаешь, что она раскаивается в принятом решении. Она любит папу, ей нравится в Лексингтоне. Но в Окленде ей тоже было хорошо. И, уезжая оттуда, она еще не знала, что целых восемь лет не увидит родного дома. Ее родителям было тяжело, ей было не легче, и, хотя сейчас они разговаривают по скайпу каждую неделю, былого уже не вернуть.

Я ее понимаю. Мне бы тоже было тяжело, если бы я уехала отсюда. От мамы с папой, от Джек, от Пола и ото всех моих любимых мест. Мне будет тяжело, когда я поступлю в Вандербильт.

Мама кладет голову на мою. Мы перестаем быть мамой и дочерью и становимся единым безымянным существом. Однажды, почти год назад, мама призналась мне, что ей никогда не достичь просветления. Эта дорога закрыта для нее с тех пор, как она уехала из Окленда, потому что ей никогда не освободить себя от боли расставания с семьей, никогда не стать выше этого. Я с ней не согласна. Если мама столько страдала в этой жизни, значит, в следующей она заслуживает большего. Да, это не совсем согласуется с тем, что мне рассказывали в местном Дзен-центре, но я отказываюсь верить, что мамина душа будет страдать только из-за того, что она живет за несколько тысяч километров от своей родины.

Я не двигаюсь. Чашка греет мои пальцы. Капля горячей жидкости скатывается мне на макушку. Мама плачет совершенно беззвучно.

– Мам, я люблю тебя, – произношу я.

На экране телевизора Бетт Дейвис спускается с лестницы, вся в бриллиантах и в шикарном атласном платье.

Мои волосы мокнут от новых слез. Я засыпаю, и просыпаюсь только гораздо позже. Я свернулась на диване, а мама как раз накрывает мои ноги пледом. Делаю вид, что сплю, и вскоре засыпаю снова.

***

Утром я поднимаюсь на второй этаж, запираюсь в комнате, включаю ноутбук и открываю файл с окончательным сценарием, под названием «НС_15.2». И твердой рукой вырезаю все реплики Клавдии.

8

На следующий день снова работа. Я убиваю время, обслуживая залетных посетителей и перебрасывая светящийся волейбольный мяч между нашими с Этаном кассовыми стойками. На заднем фоне играет приятная мешанина ремиксов всякой попсы и старых-добрых хитов вроде Walking on Sunshine и Ain’t No Mountain High Enough. В общем-то, утро течет довольно скучно, но я ухожу с работы в хорошем настроении и захожу на фудкорт за коктейлем с синей малиной. Вооружившись им, я опускаюсь на ближайшую лавочку и читаю все, что Фом успел мне отправить за эту смену.

Как выяснилось, мое «видно хорошо, прием» не привело к немедленному разочарованию и прекращению общения. Фом ответил безобидным «КРУТО», а потом мы как-то дошли до беседы о еде и напитках. Сейчас он рассуждает о достоинствах «жемчужного чая» и искренне недоумевает, как это я еще его не попробовала.

«Таш, это возмутительно. Просто возмутительно!»

«Ты не можешь сформироваться как личность, если у тебя во рту никогда не взрывался шарик тапиоки!»

«Не думал, что Кентукки ТАК отстал от жизни!»

Тут я начинаю возмущаться. Конечно, Фом просто шутит (или флиртует?), но я обижаюсь, когда кто-нибудь смеется над моим штатом. Можно подумать, я живу посреди чащи, ношу шапку из хвоста енота и разговариваю как бешеные охотники из «Утиной династии». Конечно, Фом живет в Лос-Анджелесе, и, наверно, это делает его немного круче, но на дворе же не какой-нибудь тысяча восемьсот пятый год, когда клевые новинки доходили вглубь континента спустя десятилетия. На дворе дивный новый двадцать первый век, лексингтонская мода отстает от крупных городов примерно на сезон, и мы учимся говорить с тем же среднезападным акцентом, что и ведущие новостей.

Так что я отвечаю: «У нас давным-давно продают «жемчужный чай», и я ЗНАЮ, что это такое. Просто мне не приходит в голову заказать его в кофейне».

И добавляю: «Предпочитаю фраппе».

Просто на случай, если Фом решит угостить меня, когда мы в один прекрасный день встретимся. Не то чтобы я вообще представляла такой вариант развития событий. Не то чтобы я воображала, как Фом поведет меня в «Старбакс» и мы погрузимся в долгий разговор часов этак на пять. Или как он с чавканьем допьет свой ледяной кофе, но это будет звучать мило. Или когда мы наконец уйдем из кафе, потому что оно будет закрываться, он просто обнимет меня за плечи и прошепчет: «Я так рад, что ты рядом».

Можно подумать, я буду воображать такие глупости. Ха.

Мое сердце бьется быстрее, когда я вижу, что Фом набирает сообщение.

«У-у-у-у-ужас какой, – отвечает он. – Фраппе, серьезно? Это же как яблочный мартини от кофе!»

Я отвечаю:

«А что выберешь ты? Готова поспорить, ты весь из себя такой серьезный и берешь только тройной эспрессо».

«Выбор истинного гурмана, – отвечает Фом. – Не волнуйся, однажды ты до этого дорастешь».

Я морщусь – то ли из-за его сообщения, то ли просто отморозила себе мозг слишком большим глотком коктейля. Может быть, Фом просто флиртует, но если это называется флиртом, то увольте. Мне не нравится защищать свое право на выбор любимого напитка и мне не по душе, что Фом считает меня наивной. Это ни разу не привлекает; так обычно ведут себя противные старшие братья.

Хотя Пол вот совсем не такой. Бывает, они с Джек ссорятся, но я ни разу не слышала, чтобы он ее поддразнивал. Думаю, дело в том, что в начальной школе Пола часто задирали. Кончилось все тем, что из-за хулиганов и проблем с учебой мистер и миссис Харлоу приняли решение оставить его на второй год в пятом классе.

Пол…

Я бы хотела поговорить с ним про Клавдию. Позвонив Джек, я ждала сочувствия. Согласна, глупость. Джек не умеет сочувствовать, а вот Пол делает это просто чудесно. Я решаю зайти к Харлоу завтра, как только выложу во влог объявление о перерыве. Джек в это время будет работать в «Петко», так что на несколько часов Пол будет полностью в моем распоряжении. Мы с ним давненько не собирались просто вдвоем.

А еще я не буду отвечать Фому. По крайней мере, прямо сейчас.

***

«Всем привет! Да, я знаю, что запоздала с этим видео, за что очень-очень извиняюсь. Как большая часть из вас, возможно, знает, на прошлой неделе наш веб-сериал «Несчастливые семьи» неслабо раскрутили, так что тут творился некоторый хаос. Но хороший хаос, честное слово! Мы с Джек хотим обеспечить вас только лучшим материалом, поэтому я решила сделать перерыв в выпуске «Таш среди чаш», чтобы бросить все силы на «Несчастливые семьи». Мне будет не хватать чашки чая и задушевной беседы с вами об эффектных молодых джентльменах, но я надеюсь вернуться осенью, когда мы закончим снимать…»

Меня перекашивает. Кажется, я слишком много раз за такой короткий срок сказала «Несчастливые семьи». Я наклоняюсь к камере и отжимаю кнопку записи: эта попытка должна найти свой бесславный конец. Наверно, лучше сказать «закончим снимать наш сериал». Звучит лучше.

Без этого видео никак. Я не могу забросить влог без объяснений, а то подписчики решат, что нам с Джек наплевать на наши проекты. Но в глубине души мне кажется, что никто не заметит. Последнее время всех заботят только «Несчастливые семьи» и канонический пейринг Китти и Левина. Воображаю, что начнется завтра, когда Джек выложит сцену со скрэбблом. Думаю, мое объявление о перерыве потонет в цунами.

Нет, я не завидую успеху собственного сериала. Просто мне правда нравится снимать «Таш среди чаш». Да, ролики простенькие и довольно поверхностные, но в этом вся фишка. Мне не приходится пятнадцать раз переснимать сцену в поисках идеальных интонаций, освещения и угла камеры. Я просто сажусь на стул, так что на заднем фоне оказывается небесно-голубой флаг и стопка моих любимых книг, и начинаю говорить. Прихлебываю какой-нибудь новый сорт крупнолистового чая. Трещу про Джей-Джея Филда, мистера Тилни и недооцененную адаптацию «Нортенгерского аббатства» на ITV. Что может быть проще? Ничего не нужно, только быть собой и говорить о том, что мне нравится.

«Несчастливые семьи» съедают кучу времени, сил и планирования. Я не боюсь планировать, я это обожаю, и у меня хорошо получается. Просто круто время от времени делать что-то, не требующее усилий.

Я напоминаю себе, что есть хотя бы пара-тройка человек, которым нравится мой влог. Они оставляли ободряющие комментарии задолго до заварушки с Тейлор Мирс. Как минимум парочке подписчиков будет меня не хватать. Пара зрителей будет счастлива, когда я вернусь к влогу. А я вернусь, пусть только все немного уляжется.

Я откидываюсь назад, чтобы посмотреть на свое отражение во встроенном в шкаф зеркале, стираю пятно от подводки и возвращаю в неаккуратный хвост выбившуюся черную прядь. Потом несколько раз глубоко вздыхаю и двигаю губами, как делали Серена и Джей перед тем, как начать играть.

Я сажусь перед камерой и снова нажимаю на запись:

«Всем привет! Да, я знаю, что запоздала с этим видео…»

Закончив снимать, я пишу Полу: «Можно я зайду?»

Тот немедленно отвечает: «Думал, ты никогда не спросишь».

Улыбаясь, я влезаю в балетки и спускаюсь вниз, по дороге прихватив из кухни коробку печенья с орехом макадамия. Полу наверняка понадобится подкрепиться. Джек все время жалуется, что ее отец и брат умрут с голоду, если она не будет впихивать в них ужин, когда мать семейства отлучается по работе – а это примерно половина вечеров. Они оба с головой погружаются в свои занятия, так что забывают поесть. Мистера Харлоу я бы еще поняла, но разве молодые парни вроде Пола поголовно не способны заглотить огромную пиццу целиком и глазом не моргнуть? Пол утверждает, что его организм рос только в семнадцать лет, и продолжать не собирается. Это похоже на правду: как сейчас помню, когда пошла в десятый класс, я была выше него на несколько дюймов, а к концу года он уже перерос меня на целый фут. Мы с Джек долго шутили, что после такого интенсивного роста на коже Пола должны были остаться растяжки.

Я дохожу до дома Харлоу, обхожу его сзади и вхожу в раздвижную дверь подвала. Сквозь стекло виден Пол, развалившись сидящий в мягком кресле и занятый видеоигрой. Я встаю в метре от двери и несколько секунд просто наблюдаю.

Я никогда не признаюсь Полу, потому что это будет очень странно звучать, но я обожаю его выражение лица, когда он играет. Напряженные мышцы, стиснутые зубы. Его яркие горящие глаза не дают мне покоя. Играя, Пол лишается возраста и эпохи, как будто сражается в Троянской войне или на полях Геттисберга. Когда у него такое лицо, я каким-то странным образом начинаю им гордиться, так что хочется кричать: «Это мой друг, он абсолютно живой человек, и в его честь надо сочинить героическую сагу или хотя бы памятник поставить!»

Но его лицо немножко и пугает меня. Может быть, потому же: Пол слишком живой. Я открываю дверь: звуки труб и лязг металла приветствуют меня. Пол видит меня, ставит игру на паузу и отбрасывает приставку в сторону.

– Слава небесам, что ты здесь, – замечает он. – Мне так не везет, что я сейчас просто истеку кровью.

– Пусть это укрепит твои силы, солдат, – отвечаю, потряхивая пачкой печенья.

Я сажусь на краешек кресла, открываю коробку с угощением и разрываю фольгу внутренней упаковки. Пол немедленно набирает горсть печенья, запихивает добычу в рот и принимается шумно жевать. Я закатываю глаза. Всего за минуту он из полубога превратился в невоспитанного неряху. Он такой странный и переменчивый. Такой живой…

Пол выуживает из-под бедра пульт и выключает телевизор.

– Можешь играть дальше, – говорю я, кладя руку ему на спину. Он обнимает меня за плечи.

– Да ладно, я все равно почти сдох.

– Не-а, ты просто слишком вежливый!

Пол сметает еще горсть печенья и, набив рот до отказа, спрашивает:

– Кто тут вежливый?

И ухмыляется, в восторге от своего убедительного контраргумента.

– Ну, ты изображаешь гостеприимного хозяина. Когда я прихожу, ты всегда выключаешь телевизор.

– Не выключать его было бы грубо.

– Вот видишь, значит, ты вежливый!

Пол пытается притвориться, что обиделся, и с его щеками происходит что-то странное.

– Слушай, хватит повторять это слово! Мне дорога моя репутация!