Текст книги "Таш любит Толстого (ЛП)"

Автор книги: Кэтрин Ормсби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Ты так говоришь, как будто будешь нарываться на штраф, – замечает Джей, с невообразимым тактом решивший не замечать грубости Тони.

Брукс пожимает плечами:

– Ну да, иногда я превышаю.

Какое счастье, что мои родители этого не слышат. Им и так не очень нравится, что я поеду в Нэшвилл с полным фургоном молодых людей – да еще в основном мужского пола – на большой и страшный концерт альтернативной музыки. А уж когда я небрежно обронила, что мы собираемся возвращаться той же ночью, чтобы сэкономить на ночлеге… В итоге мне удалось их успокоить, сказав, что за рулем будет Брукс, взрослый и ответственный студент и владелец исключительно надежного фургона.

– Он совсем как мистер Роджерс, – сказала я им. – Мистер Роджерс, ведущий вооруженный танк по I-65. Ничего плохого не случится.

Хорошо, я не сказала им, что у нашего мистера Роджерса бывает водительский раж.

Я бы вслушалась в общий разговор получше, если бы не пыталась оценить настроение Джек. Она все это время не открывала глаз и не двигалась с места. У меня есть теория, что Джек вообще двигается меньше остальных людей. Не в том смысле, что она лежебока. Просто, если уж она примет какое-то положение, она в нем и остается. Не дергается. Не ворочается. Просто существует в занимаемом пространстве. Поэтому очень сложно понять, что она чувствует. Нельзя сказать, расстроена она, злится или ей просто наплевать.

А вот я почему-то нервничаю сильнее обычного и понимаю причину не раньше, чем заканчивается дождь, и все расходятся по домам. Ранней весной, когда мы покупали билеты на концерт и планировали поездку, я днем и ночью мечтала о Вэнди. Тогда мне казалось, что это будет прекрасным шансом еще раз посмотреть на него вблизи (в десятом классе я ездила туда вместе с Клавдией). Я думала, что это будет предисловием к моему будущему.

Теперь мне интересно, откуда взялся мой безграничный, глупый оптимизм. Клавдия права: мне не хватит мозгов туда пройти. Я чаще получаю B с плюсом, чем A, а мои оценки за тесты лишь чуточку выше средних. Да и мама тоже права: без стипендии рваться получать образование, за которое потом не сможешь заплатить, – опасная игра. Кентуккийский университет будет гораздо дешевле, я смогу там учиться и вовсе почти даром. Опять же, не всем так повезло. Точно так же, как Клавдии повезло больше, чем мне.

Я хочу уехать из Лексингтона, но, может быть, мне просто нужно найти место, где легче дышится. Может, я хочу вырваться из дома, а не из города. Я могу жить в одной комнате с Джек. Могу начать с нуля и там. Куда ни глянь, это выглядит как оптимальное решение. Во всяком случае, это предусмотрительно, значит, я думаю, как взрослый и ответственный человек. И все же не могу так просто похоронить мечту о жизни в прекрасном, как картинка, студенческом городке. Так что мысль о путешествии в Нэшвилл заставляет меня скорее мрачнеть, чем радоваться.

Вечером мы с родителями сидим в гостиной и смотрим «Миссис Даутфайр», когда Клавдия возвращается домой после очередной тусовки с Элли и Дженной.

– Не хочешь присоединиться, дорогая? – предлагает папа.

Мы все знаем, что она не хочет. Клавдия не отвечает, мы тоже молчим. Я смотрю, как она медленными, выверенными шагами поднимается по лестнице. Она не знает, как ей повезло. Она не знает, какую боль причиняет. У меня кровь закипает от злости, и я не думаю, что даже десяток медитаций и столько же бесед с Лео смогут меня от этого очистить.

18

Джек явно не хочет говорить о Тони. Она сбежала домой вместе с остальной командой, как только дождь кончился, а когда я взглядом спросила, все ли в порядке, в ответ она улыбнулась. Джек улыбается так, только когда что-то не в порядке. Но если она не хочет об этом говорить, я не буду давить. Джек не выносит давления.

В воскресенье мы снимаем без сучка, без задоринки и в итоге переносим на понедельник только сцену Брукса и Джорджа. Они оба – безупречные профессионалы, поэтому приходят вовремя, идеально играют с первого раза и уходят от Харлоу уже к полудню. После съемки Джек говорит мне, что ей надо кучу всего перестирать, но я могу спуститься в подвал, где притаился Пол, а она скоро к нам присоединится.

Добравшись до комнаты отдыха, я слышу, как стучит о твердую поверхность шарик для пинг-понга. Это странно, ведь, кажется, стол еще не чинили. Я подхожу к игровой и заглядываю в замочную скважину. Треснувший предмет спортивного инвентаря сложили и убрали в угол, а на другом конце комнаты Пол изображает какую-то смесь пинг-понга и бадминтона. Он бросает шарик об пол и отбивает его на отскоке, так что снаряд летит в стену и оттуда снова на ракетку. Я молча наблюдаю, как Пол отбивает его одиннадцать раз подряд. На двенадцатый шарик отлетает от стены с такой силой, что Пол промахивается, и орудие убийства летит прямо в меня.

Я подскакиваю от резкой боли и только потом понимаю, что произошло. Мой взгляд падает на бело-синий шарик у моих ног, а рука медленно тянется к правому глазу.

– Ой, – произношу я скорее от удивления, чем от боли.

– Черт тебя дери, Таш, ты меня напугала!

Пол с ошеломленным видом бросается ко мне с другого конца комнаты.

– Ты в порядке? – спрашивает он, рассматривая мой глаз.

– Это был всего лишь шарик для пинг-понга, – отмахиваюсь я, подбираю мячик и швыряю в него. Пол отбивает его грудью и облегченно улыбается.

– Ты этим все утро занимался? – спрашиваю я.

– Ну… Я досмотрел «Чужих против Хищника». Поиграл в «Порождение крови». Съел пачку сырных крекеров.

– Занятой парень.

– Еще какой. Вы закончили? Я не слышал никаких воплей, это ведь хороший знак?

Я морщусь:

– Да уж, точно лучше, чем в тот раз.

– Отлично! – Пол садится посреди комнаты и выжидающе смотрит на меня.

Я сажусь рядом.

– Ты же объяснишь мне, почему мы сидим на холодном полу вместо мягкого дивана?

– Мне тут нравится. Просторно и нет окон. Здесь хорошо думается.

И правда, думается здесь, наверно, хорошо. А еще здесь все условия, чтобы свихнуться.

– В этом семестре я буду учить астрономию, – начинает Пол, откидываясь на локтях, а потом полностью ложится на пол. Вот серьезно, основное состояние у Пола – это лежать.

Я сижу и стучу ладонями по его ногам, как будто играю на ударной установке.

– Прикольно, – отвечаю я. – Это чтобы получить зачет по естественным наукам?

– Да, она выглядела проще всего. Черта с два я еще раз возьму химию или биологию.

– Тебе придется делиться своими знаниями, – замечаю я. – Скажешь ведь, какова вероятность того, что лет через двадцать нас всех уничтожит какой-нибудь метеоритный дождь?

Пол важно кивает:

– Фигово, что я не могу пока заняться дизайном. Я еще раз поговорил с приемной комиссией, и мне сказали, что с хорошими оценками можно без проблем через год перевестись в Кентуккийский университет. Так что я постараюсь набрать себе предметов полегче, а потом уже учить что-то настоящее.

Я раздраженно вздыхаю:

– Интересно, когда это уже кончится?

– Что кончится?

– Когда ты уже перестанешь влипать во всякую ерунду и откладывать все настоящее на потом?

– Слушай, Таш, поменьше цинизма, а? Ты говоришь совсем как Джек!

Пол зажмуривается и становится так похож на сестру, что я невольно сбиваюсь с мысли. Их часто считают близнецами и все время твердят, как они похожи. Я вот совсем не вижу сходства. Только когда Пол зажмуривается.

Когда он снова подает голос, я не сразу вспоминаю, о чем мы говорим:

– Мне кажется, кое-что настоящее происходит уже сейчас. В нашей жизни намешано и хороших вещей, и всякой чепухи. Вроде как Инь и Ян. Это же из буддизма, правда? Ты ведь в это веришь?

– Скорее китайская философия, – поправляю я. – Но… да, наверно, верю.

– В твоей жизни ведь почти нет всякой ерунды, правда?

– Да, похоже на то. – Я вспоминаю сегодняшнюю съемку, и мне снова хочется жить в Лос-Анджелесе и получить десяток премий. – Я неправильно выразилась. У меня все время такое чувство, что я… чего-то жду. Жду, пока стану старше, меня начнут воспринимать всерьез и я смогу заниматься тем, чем хочу.

– Порочный круг какой-то выходит… Мы хотим поскорее стать старше, а ровесники наших родителей только и твердят, как они мечтают вернуть ушедшие годы. Тоскливая перспектива…

– Это все дуккха, – развожу руками я. – Вообще, с ней не надо бы бороться, но иногда мне очень, очень хочется.

– Тогда давай так, – предлагает Пол. – Ты расскажешь мне, что хорошего в жизни, когда тебе девятнадцать…

– Почти двадцать, – перебиваю я.

– А я расскажу тебе, почему круто быть семнадцатилетней…

– Почти восемнадцатилетней!

Что поделаешь, если это огромная разница?

– Я начну, – произносит Пол. – Тебе не надо самой оплачивать страховку.

Я мгновенно парирую:

– Ты можешь лежать на холодном, твердом полу и не жаловаться, что артрит замучил.

– Ты можешь одним движением пальца дотянуться до миллионов песен.

– Это скорее преимущество наших дней, а не возраста, – хмурюсь я. – У восьмидесятилетних есть все то же самое.

– Да, но кто из них реально этим пользуется?

– Наверняка есть целая куча продвинутых пенсионеров!

Наша маленькая игра быстро загнулась, но теперь мне хочется послушать музыку. Я достаю из кармана телефон и включаю новый альбом Chvrches. Пол стонет:

– Слушай, мне и так придется идти на их концерт, зачем еще и ты меня мучаешь?

– Я обращу тебя в свою веру, Пол Харлоу. Ты полюбишь их.

– Да я их и не ненавидел. Просто не мой стиль.

– Ага-ага, твой стиль это занудные британцы. Или что-нибудь в духе Carry On My Wayward Son.

– Мне нравится то, что мне нравится, – жизнерадостно заявляет Пол. – И я уже сказал, что они не в моем вкусе, но это не мешает мне оценить их мастерство. И… как там зовут их солистку? Я в нее немножко влюблен.

Я смотрю на друга, как на идиота:

– Как можно влюбиться в человека, не зная даже имени?

Он глядит на меня так, как будто я – лицемерка:

– Как можно влюбиться в человека, ни разу с ним даже не поговорив?

Я прекращаю стучать по его ногам. И вообще перестаю его касаться.

– Ну серьезно! – продолжает Пол. – Какая разница?

– Да огромная! Мы с Фомом все время разговариваем. Да, не с глазу на глаз, но добро пожаловать в двадцать первый век. И я ни разу не говорила, что в него влюблена!

– Ладно, не говорила. Но он тебе явно небезразличен, потому что ты покраснела.

Да, я краснею и ничего не могу с этим поделать, а еще я злюсь на Пола за то, что он это заметил, и от этого краснею еще сильнее. Я ложусь на спину, отползаю от него на добрый метр и скрещиваю руки на груди.

– Таш, да что такое? – Пол приподнимается на локтях и пытается заглянуть мне в лицо, но я все время отворачиваюсь. – Я просто сказал, что мне нравится в группе. Они знают свое дело. У них милая солистка. Я не говорил ничего плохого.

– Ладно, как скажешь.

Пол ложится обратно, и некоторое время тишину нарушает только музыка – мелодия синтезаторов и отрывистая скороговорка ударных.

– Она не только певица, – произношу я наконец. – Ты вот знаешь, что у нее ученая степень по журналистике? А еще она играет на ударных и синтезаторе.

Пол некоторое время молчит, а потом произносит:

– Тем больше поводов в нее влюбиться!

Он точно сказал это, чтобы я была довольна. Но от его слов моя грудь сжимается и мне становится нечем дышать. Почему мне так тоскливо? Ничего не понимаю. Пол никогда не скрывал, что ему кто-то нравится. Мы с Джек были в курсе каждой крошечной подробности его отношений со Стефани Кру до того самого дня, когда он решил с ней расстаться (согласитесь, парни-подростки нечасто это делают).

В общем, я уже привыкла, что Пол разговаривает про девочек. И мне уже не в первый раз приходит в голову, что он, наверно, ни разу в жизни не думал обо мне в этом смысле. Потому что иначе он не смог бы так спокойно рассказывать о своих любовных переживаниях, когда я сижу рядом. Не стал бы говорить мне то же самое, что и своей сестре. Да и как он мог рассматривать меня с этой стороны после того откровения у бассейна? Какой нормальный парень влюбится в меня, если я ясно сказала ему, что мне не нужен секс?

Не надо тешить себя напрасными ожиданиями, совсем не надо. Но эта странная тоска будит мирно спавший страх предстоящей встречи с Фомом, и мое эмоциональное состояние начинает напоминать растаявшее желе.

– Что здесь происходит?

Повернув голову набок, я вижу в дверном проеме перевернутую фигуру Джек. Она переоделась в длинные теплые пижамные штаны и футболку с Эдвардом Руки-ножницы.

Мне хочется ответить: «Я растекаюсь по полу, ничего особенного». Вслух же произношу:

– Да вот заставляю Пола полюбить Chvrches.

– Круто! – отвечает подруга, садясь рядом с нами.

Мы молчим целый припев, а потом я пихаю Джек в бок:

– Ты посмотрела видео, которое я тебе скинула?

В ответ она громко и презрительно втягивает носом воздух.

– В смысле? – удивляюсь я. – Разве это не мило? Он явно снял его для меня! В смысле, для нас.

– Прости, мы сейчас о ком? – уточняет Пол.

– О Фо-о-о-оме, – Джек выдыхает на «ф» и растягивает «о» точно так же, как раньше Пол. Либо братьям и сестрам положено читать мысли друг друга, либо, что вероятнее, они обсуждали Фома за моей спиной. Я прекращаю грустить и начинаю злиться.

– Это все равно было очень мило с его стороны, – повторяю я, сверля подругу злобным взглядом.

– Нет, это было просто чертовски снисходительно. Как будто он звезда на небосводе и решил спуститься помочь нам, жалким смертным дилетантам.

– Он не это имел в виду!

– Ты знаешь, что мы обогнали его по подписчикам? – продолжает Джек. – Ему нет нужды защищать нашу честь. Да и чего он хотел добиться этим видео? Он просто сказал очевидную вещь. Все знают, что в интернете бывают тролли. Ненавистники будут, сколько таких обращений ни снимай.

Я молчу и тщательно изучаю висящее на стене полотно с надписью: «Огромная голубая страна».

– Чего? – спрашивает Джек. – Пол, не смотри на меня так. Я имею право говорить про Фома все, что захочу. И сейчас я хочу сказать, что он выпендривается, изображая этакое благосклонное светило, и это очень странно. Все, делай со мной что хочешь. Таш! Таш, хватит изводить меня молчанием!

Я стряхиваю руку Джек с плеча:

– Ясно, все ненавидят Фома, я поняла.

– Я этого не говорила. Мы с ним даже не виделись ни разу. И вы, кстати, тоже.

– Да, но собираемся, – парирую я. – И скоро.

– Ладно, хорошо, – снова повисает тишина, нарушаемая только электронным звоном из моего телефона. Потом Джек резко поднимается на ноги: – Секунду.

Через пару минут она возвращается с двумя фонариками в одной руке и лазерной указкой – в другой. Она локтем выключает свет в игровой и ногой захлопывает дверь, так что мы оказываемся в полной темноте. Потом внезапно вспыхивает свет, и я закрываю глаза рукой.

– Больно! Джек, что ты задумала?

– Держи фонарик! – отвечает она, и на мой живот опускается что-то маленькое, но тяжелое. – Пол, держи второй. Я возьму указку. Если вы предпочитаете слушать музыку в такой позе, как будто любуетесь звездами, давайте уж выжмем из этого все. Мы устроим офигенное лазерное шоу!

Я открываю глаза и хватаю фонарик. Ругаться больше не хочется – думаю, Джек этого и добивалась.

– Ха! – выкрикивает Пол, включая фонарик и начиная вычерчивать на потолке круговой узор, от которого рябит в глазах.

Я пытаюсь изобразить стробоскоп, включая и выключая свет в такт заводной музыке. Джек двигает меня поближе к Полу и ложится рядом со мной. Я пытаюсь понять, что за фигуры она старается вычертить, точными движениями перемещая красный луч лазера. Быть может, череп. Пирамиду. Свое полное имя.

Я начинаю губами подражать одному из инструментов. Пол хихикает, скручивает губы как-то по-особому и изображает его куда смешнее. Джек выдает чувственное «унца-унца».

Минуту мы наслаждаемся свистопляской музыки, звуков и света. Это глупо, абсурдно и восхитительно. Потом песня кончается, а с ней и наше терпение. Мы разражаемся хохотом. Даже Джек перестает сдерживаться и смеется вместе с нами. Я обожаю, когда она так смеется.

Начинается новая песня, и мы продолжаем наше лазерное шоу, но безмолвно соглашаемся больше себе не аккомпанировать. Песня медленная и лирическая, поэтому я вычерчиваю фонариком по потолку длинные, тонкие линии. В комнате царит уютная и сонная атмосфера, и, когда включается композиция повеселее, у меня уже не остается сил продолжать игру света. Пол громко зевает. Джек сдалась и просто рисует лазером восьмерки.

Не выключая направленного в потолок фонарика, я утыкаюсь носом в плечо подруги. Мой организм решил, что настало время поспать, и ничто мне не помешает. Закрыв глаза, я слушаю, как дыхание Джек становится медленнее и ровнее. Похоже, мы дружно решили вздремнуть, и я вдруг представляю нас сонными медвежатами в берлоге. Это так забавно, что я начинаю хихикать. Моей руки – той, что ближе к Полу – легонько касается что-то горячее. Пол положил костяшки мне на локоть, и это приятно. Мне нравится это тепло и чувство защищенности.

Я поворачиваю голову и приоткрываю один глаз. Пол делает то же самое. Я нахожу ладонью его руку, лежащую у меня на локте, и привычно переплетаю свои пальцы с его пальцами:

– Привет.

– Ага, привет. – И вдруг: – Знаешь, для меня ты лучше всех. И уж точно лучше солистки Chvrches.

Я хихикаю, но Пол серьезен. Он сжимает мою ладонь. Я возвращаю пожатие.

– А для меня ты лучше, чем Kansas, – шепчу я в ответ. – Чем вся группа.

Я жду, что он рассмеется, но он молчит. У него напрягаются мышцы вокруг рта. Играя в видеоигры, он выглядит так же – барельеф на мемориале, античная статуя. И у меня в горле снова лопаются пузырьки.

– Хватит хмуриться! – прошу я, потому что не могу долго на это смотреть.

– А я хмурюсь?

– Ага. Это тебя портит. – Наглая ложь!

Физиономия Пола тут же расплывается в широкой, зубастой ухмылке. Я фыркаю и свободной рукой вытираю ему нос.

– Слушай, Зеленка, чего ты от меня хочешь?

Улыбка исчезает с его лица, и ее сменяет такая тоска, что я подвигаюсь поближе и кладу голову ему под подбородок:

– Ничего, ты и так хорош.

Он не отвечает, только еще разок сжимает мою ладонь. Пузырьки в горле успокаиваются, мне снова спокойно и хорошо.

Я сосредоточиваюсь на этом ощущении и засыпаю.

19

Я просыпаюсь от телефонного звонка.

Давно не слышала этой песни – Let’s Get Together из «Ловушки для родителей» шестидесятых годов. Мы с Клавдией забили ее друг другу в телефоны, как только они у нас появились. Я тогда училась в средней школе, а сестра уже перешла в девятый класс Кэлхауна, и ее страшно бесило, что нам купили телефоны одновременно. То есть мне, получается, на класс раньше, чем ей.

Немного остыв, она решила, что нам нужно поставить одну и ту же песню на звонки друг от друга, чтобы всегда знать, что звонит сестра. В детстве мы обе обожали «Ловушку для родителей», так что за выбором дело не стало.

Я беру трубку, когда Хейли Миллс выводит: «We can have a swingin’ ti-ime…»

– Да, Клавдия, – сонно выдыхаю я, – что случилось?

Игровая комната по-прежнему погружена во тьму, но в ней нет окон, так что может стоять поздний вечер, а может оказаться уже за полночь. Я лишь знаю, что застудила спину.

– Таш? Слава богу! Я уж думала, придется звонить маме с папой. Таш, пожалуйста, приезжай и забери меня!

Я сажусь, протираю глаза и пытаюсь включить мозг. Рядом начинает ворочаться Джек. Пол тихонько похрапывает: его так просто не разбудишь.

– Куда приехать? – я стараюсь произнести это потише, но мне не удается.

– Около… около… – Я понимаю, что Клавдия плачет. – У… молочного киоска рядом с торговым центром. Ну, Лэнсдаунский торговый центр. Рядом с почтой.

– Ясно. Хорошо, я приеду туда минут через двадцать.

Клавдия шмыгает носом:

– А можешь побыстрее?

– Нет, потому что я у Харлоу и мне надо дойти до дома, чтобы сесть в машину. Все равно от нашего дома до тебя ехать минут пятнадцать, так что ты попробуй успокоиться, а я постараюсь приехать как можно скорее.

Я начинаю сильно подозревать, что Клавдия напилась, и просить ее успокоиться бесполезно, но мне больше нечего сказать. Мне никогда не приходилось иметь дело с пьяными. И я уж точно не думала, что когда-нибудь буду иметь дело с пьяной Клавдией.

Как только я вешаю трубку, подает голос Джек:

– Она в аварию попала? Что случилось?

– Не знаю. Она просто попросила меня приехать и забрать ее.

– Хочешь, я поеду с тобой?

У меня слезы наворачиваются от того, как быстро и естественно подруга предлагает это. Да, я хочу, чтобы она со мной поехала. Мне нужно, чтобы рядом кто-то был, потому что я не знаю, что меня ждет. Мне нужно, чтобы кто-то сидел на пассажирском сиденье и убеждал меня, что с Клавдией все в порядке и что я имею полное право и беспокоиться за нее, и злиться. Но потом я задумываюсь, чего бы хотелось самой Клавдии. Чего бы хотелось мне на ее месте? Она явно в отчаянном положении, раз уж позвонила мне, а не Элли или Дженне. Хотела бы я, чтобы кто-то из ее подруг видел меня в отчаянии, истерике и, похоже, еще и пьяной?

– Не надо, – отвечаю я. – Мне лучше поехать одной.

– Давай хоть до дома провожу. Времени-то уже много.

Я смотрю на экран телефона: почти два часа ночи.

– Вот черт!

До меня доходит, что комендантский час нарушила не только Клавдия – ей не привыкать, – но и я тоже. Конечно, у меня непрочитанное сообщение от мамы: «И где же наша Таша?»

«Прости!!! – отвечаю я. – Ушла к Харлоу и заснула. Утром вернусь».

Пол даже не шевельнулся. Джек переводит взгляд с него на меня и качает головой:

– Вот лежит первая жертва зомби, – произносит она, даже не пытаясь шептать.

Она пытается подбодрить меня, и я натянуто смеюсь в ответ. Когда я встаю на ноги, подруга хватает меня за запястье. В темноте почти не видно ее лица, но я чувствую, что она за меня беспокоится.

– Все будет хорошо, – произносит она.

Я быстро киваю. Джек не видит слез у меня на глазах, но я знаю, она чувствует мои эмоции точно так же, как и я – ее.

Я выхожу из комнаты. Пол безмятежно спит.

***

Выбегаю на дорогу, перехожу на шаг, потом снова срываюсь на бег. Своей машины у меня нет, но иногда я одалживаю автомобиль у Клавдии и у меня есть лишний ключ. На полпути домой меня осеняет пугающая мысль, что этим вечером она могла уехать на ней сама и потом бросить ее где-нибудь в канаве. Но, подходя к нашему участку, я вижу ее «Хонду-Аккорд», как ни в чем не бывало стоящую перед домом.

Я открываю дверь, и меня окутывает едкое облако духов. Не знаю, как это позволяют законы физики, но в машине у Клавдии всегда ароматы почище, чем в парфюмерном магазине. Я начинаю кашлять и стараюсь дышать через нос, пока завожу мотор и врубаю кондиционер на полную мощность. Ночь душная, и струя холодного воздуха хоть как-то разгоняет приторно пахнущие пары. Включается радио и начинает орать какой-то дабстеп. Прежде чем я успеваю убавить звук, окрестности оглашает громогласная басовая партия.

Я не выключаю радио полностью, потому что мне надо как-то отвлечься от мрачных мыслей. Улицы пустуют, и на трех светофорах подряд при моем появлении зажигается зеленый. Рассчитывая время спросонья, я не учла, что сейчас ночь. Я почти не превышаю скорости, но и так, похоже, еду вдвое быстрее обычного. Это хорошо.

Я заезжаю на пустую парковку перед молочным киоском, и на секунду мне становится страшно, потому что фонари не горят и Клавдии нигде не видно. Ни у двери, ни у столиков. Наконец я вылезаю из машины и обхожу здание кругом – сестра сидит на бордюре около окошка выдачи.

Услышав мои шаги, она оборачивается, лунный свет освещает ее заплаканное лицо.

– Так… – начинаю я.

– Ничего не говори, – просит она. – Просто поехали отсюда.

Мы садимся в машину, но я не спешу заводить мотор. В сумерках я пытаюсь разглядеть, напилась Клавдия, накурилась, или, может быть, ей нужно к врачу. У нее расширены зрачки, но на улице темно, так что, думаю, мои выглядят не лучше. И у нее, вроде, все в порядке с координацией. Но, может быть, сестра не из тех, кто под градусом начинает шататься и буйствовать.

– Хватит пытаться заглянуть мне в глаза! – требует Клавдия, закрывая лицо ладонью. – Я ничего не курила.

Я перегибаюсь через сиденье и начинаю копаться сзади, пока не нахожу бутылку с водой. Она полупустая и уже нагрелась, но лучше, чем ничего. Я отвинчиваю крышку и протягиваю бутылку Клавдии:

– Пей!

Я жду, что сестра начнет сопротивляться, но она берет бутылку, осушает ее одним глотком и выпускает изо рта со звуком, похожим то ли на икоту, то ли на плач. Мне неприятно видеть ее в таком состоянии, и я завожу машину, надеясь, что с радио нам будет не так неловко.

Я выезжаю на улицу, но пропускаю поворот домой. Может быть, Клавдия замечает это, а может, она слишком напилась. Так или иначе, она ничего не говорит, только кладет кроссовки на бардачок и прислоняет голову к окну. Мы едем мимо коттеджного поселка, застроенного усадьбами из пятидесятых годов. Мне нравится ездить этой дорогой. Я еду тихой ночью по одинаковым, ровным улицам и почти верю, что в мире нет ни войны, ни плагиата, ни идиотов из сети. Никаких анонимных ненавистников, никакой silverspunnnx23. Вообще никакого интернета.

– Я не обязана ничего тебе рассказывать, – произносит Клавдия.

Вообще-то, я и не собиралась клещами вытаскивать из нее правду, и молчу я тоже не поэтому. Я просто вела машину, и меня все устраивало. Но на это надо чем-то ответить, так что я парирую:

– Я не обязана была приезжать.

Сестра снова принимается плакать. Громко. Я торможу на красный свет, хотя кроме нас рядом нет ни одной машины. Интересно, будет ли считаться нарушением закона, если я сейчас поеду на красный? Если никто не слышит падения дерева в лесу, есть ли звук? Прежде чем я успеваю погрузиться в размышление о тайнах вселенной, зажигается зеленый, и мы едем дальше. Клавдия все еще плачет.

Наконец она произносит:

– Мы с Д-дженной и Элли поругались. Я сказала Дженне, что она вы-выпила с-слишком много, чтобы садиться за руль, но она меня не слушала, так что я попросила ее остановиться и высадить меня. Н-но я не думала, что она правда это сделает. Я думала, она притормозит, и мы просто посидим, пока не протрезвеем. Но она уехала, стерва. Обе они с-стервы.

Повисает молчание, и я задаюсь вопросом, вспомнит ли Клавдия что-нибудь наутро и стоит ли начинать этот разговор. Видимо, это написано у меня на лице.

– Я не настолько напилась, – произносит Клавдия и опускает стекло.

– Клавдия, да прекрати же ты! Там слишком душно.

Она высовывает голову наружу. Я гадаю, не стошнит ли ее сейчас, но через полминуты она прячет голову обратно и закрывает окно.

Мне становится стыдно за мою последнюю фразу, так что я добавляю:

– По крайней мере, ты поступила правильно. Друзья не позволяют друг другу садиться за руль пьяными, ну или как-то так.

Клавдия давится коротким истерическим смешком:

– Ага, типичная я. Веду себя правильно, даже когда пускаюсь во все тяжкие.

Я смеюсь вместе с ней, потому что она сказала то, что было у меня на уме: даже когда она пытается уйти в отрыв, она поневоле берет на себя ответственность за все подряд.

Некоторое время мы молчим, потом сестра просит:

– Хватит!

– Что хватит?

– Психоанализ свой выключи.

– Я ничего не говорю.

– Ты думаешь.

– Боже, прости меня за мои мысли...

– Ты понятия не имеешь, что творится у меня в жизни!

– Значит, не имею.

– Я не пытаюсь успеть почувствовать себя плохой. Дело совсем не в этом.

– Хорошо, не в этом.

Тишина.

– Ты все еще это делаешь.

Я жму на тормоз. Мы снова на перекрестке, и горит зеленый свет, но я все равно паркуюсь. Наплевать. Кроме нас, здесь никого нет.

– Успокойся уже, – быстро и нервно прошу я. – Я имею полное право размышлять, почему ты так себя ведешь. Ты прекрасно понимаешь, что ещё с начала лета мы всей семьей думаем об этом.

– Ты вообще о чем?

– Ой, да ладно тебе. Ты с нами не ужинаешь и ведешь себя с родителями, как последняя…

– Но я…

– Именно этим ты и занимаешься. Слушай, я понимаю, что у тебя последнее лето и что ты пытаешься насладиться каждым моментом, но плевать на нас всех было необязательно.

– Боже, ты сама себя слышишь? Вот оно! Вот поэтому я и слетела с катушек. Шаг вправо, шаг влево – и вы уже мной разочарованы.

– Я не говорила…

– Забей. Ты просто не понимаешь.

– Так объясни мне!

Клавдия качает головой:

– Ты не знаешь, что это такое. У тебя на все зеленый свет. Ты можешь бегать с камерой, сколько влезет. А я старшая сестра и мне надо оправдывать надежды.

Секунду я обдумываю услышанное:

– Но… тебе же нравится оправдывать надежды!

– Да, пожалуй, обычно нравится. Но иногда у меня не выходит. Иногда этого мало. И мама с папой…

– Что мама с папой? Они никогда не говорят…

– Им и не надо! – перебивает меня Клавдия. – Им даже не нужно ничего такого говорить. Все и так ясно.

Клавдия роняет голову на согнутые колени. Над нашими головами снова зажигается зеленый, потом желтый, потом красный. Мне хочется разозлиться на Клавдию, но у меня не получается. Похоже, я слишком ошеломлена услышанным.

Сестра поворачивается ко мне и спрашивает:

– Знаешь, что сделал папа, когда я сказала, что интересуюсь машиностроением? Таш, он расплакался. Он, блин, взял и разревелся. И сказал, что дедушка бы мной гордился и что я продолжу семейное дело!

– Но что… что тут такого?

– Давление! – визжит Клавдия. – Кому нужна такая ответственность?

– Он не хотел…

– Да, само собой. Но надавил на меня. И будет продолжать давить, даже когда я уеду в Вандербильт. На мне всегда будет лежать груз моей фамилии. Я буду осознавать это каждый раз, когда пишу тест или рассказываю презентацию. Типа бабушка с дедушкой специально приехали из-за «железного занавеса», чтобы я провалила экзамен по термодинамике, да?

– Клавдия, ты выдумываешь. Никто так не подумает!

– Но…

– Хватит уже! – перебиваю я. – Слушай, знаешь, что? Ты даже не понимаешь, насколько тебе повезло. Ты жалуешься, как тебе будет трудно в крутом, дорогущем университете, куда меня даже не примут!

Не знаю, чего я добиваюсь, чтобы она наорала на меня? Чтобы сказала какую-нибудь гадость? Но вместо этого она шепчет:

– Да, прости, я не должна была так говорить.

Но мне не нужны ее извинения. У меня ушло несколько недель, чтобы похоронить мечту, но, кажется, мне удалось. Сама удивляясь своему спокойствию, я отмахиваюсь:

– Я читала статью про выпускников частных университетов и обычных колледжей. Через двадцать лет у них у всех одинаковая работа и одинаковые зарплаты. Так что, на самом деле, плевать, где учиться.

– Мне казалось, ты пытаешься меня подбодрить, – шмыгает носом Клавдия и как-то умудряется рассмеяться.

Впервые за вечер тишина больше не угнетает нас. Я думаю развернуться и поехать домой, но боюсь нарушить удивительно уютное молчание.

– Ты когда-нибудь… – начинает Клавдия, потом качает головой и вытирает рукой нос. – Ты когда-нибудь задумывалась, какими были бы мама с папой, будь их родители рядом?