Текст книги "Таш любит Толстого (ЛП)"
Автор книги: Кэтрин Ормсби
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
– Что?!
– У папы никого не было, кроме дедушки с бабушкой. А мама уехала от своей семьи на другой конец света. Да, раньше я говорила, что мама решила родить третьего ребенка, потому что мы с тобой не удались. Согласна, это было глупо, но… очень похоже на правду. Но теперь мне начинает казаться, что они просто пытаются расширить семью. Дать друг другу то, чего они оба лишены, понимаешь?
– Что ж, – отвечаю я, – это, так или иначе, было случайностью, так что вряд ли тут нужна причина.
Клавдия поворачивает ко мне голову:
– Ну, может и не нужна.
Я понимаю, что мы достигли точки, в которой можем снять с себя кожу и показать друг другу все кривые вены и дурную кровь. Такого доверия можем достичь только мы с Клавдией, потому что мы сестры и мы настолько хорошо друг друга знаем.
Так что я наконец произношу вслух то, что меня мучает:
– Как думаешь, они сделали глупость?
– Не знаю, – Клавдия чертит мизинцем какой-то узор на окне. – Но я их не виню.
И я почему-то понимаю ее. Конечно, сестра еще не простила маму с папой, да и я в каком-то смысле тоже, но мы не можем их винить. Мы не можем считать, что они поступают безнравственно. Мы можем только обижаться, как дети обижаются на родителей. Мы по-разному смотрим на это, но задаемся одним вопросом: зачем менять свою жизнь навсегда, когда все и так хорошо?
Светофор в очередной раз зажигается зеленым. Я завожу машину. Сейчас я знаю, куда ехать, хотя еще и не домой. Клавдия ни о чем меня не спрашивает. Сначала она, может быть, и не понимает, куда я ее везу, но до нее точно доходит, когда я торможу у круглосуточного магазина и предлагаю ей купить цветов.
Мы покупаем букет подсолнухов и еще один, под названием «Праздник лета» – из ромашек, оранжевых роз и бутонов хризантем. Мы берем по бутылке колы на кассе самообслуживания, садимся обратно в машину и едем в «Вечнозеленые Мемориальные сады». Старое кладбище расположено в пригороде, рядом с лошадиным заводом. Ворота уже закрыты, но через невысокую ограду из кованого железа не так уж сложно перелезть. Первой лезу я, Клавдия подает мне цветы, колу и лезет следом. Я включаю фонарик на телефоне, чтобы не заблудиться.
Кладбища никогда не пугали меня, как пугают большинство людей. Я не верю в призраков и проклятые места, только в жизнь после смерти. Но тут дело, наверно, еще и в том, что дедушка с бабушкой умерли очень рано, и я так привыкла навещать их могилы, что для меня здесь не осталось уже никакой пугающей неизвестности. Кладбище стало такой же частью моей жизни, как ежегодный медосмотр или стрижка. Да и как можно поверить, что здесь, в компании дедушки и бабушки Зеленок, живет что-нибудь злое и страшное?
После катастрофы мы часто ездили сюда всей семьей. Мы носили бабушке цветы и пили газировку за дедушку, потому что раньше, когда мы приезжали к ним домой, он больше всего на свете любил сидеть на крыльце и пить колу. Потом, когда мы пошли в старшую школу, мы стали ездить сюда реже и в последнее время приезжали раз в год, каждый октябрь. Но мне здесь нравилось. Тут было спокойно и совсем не тоскливо.
Могила остается могилой, и я не верю, что дедушка с бабушкой превратились в духов и знают, что мы их навещаем. Но воспоминания о них – бабушкин гуляш, утренние партии в карты и раскатистый смех дедушки, когда мы смотрели мультики – все еще живут и становятся ярче, когда я прихожу на кладбище.
Мне казалось, что я помнила дорогу до их могилы, но мы успеваем намотать два круга, прежде чем Клавдия показывает пальцем куда-то вперед:
– Нет, нет, нам туда. Вон она.
И правда, мы выходим к большой закругленной известняковой плите с надписью:
«Доминик Ян Зеленка
7 февраля 1942 – 2 октября 2008
Ирма Мари Зеленка
23 сентября 1945 – 2 октября 2008
Любимые родители, дедушка и бабушка.
Мы будем помнить».
– Эй, вы двое, – шепчу я, опустившись на корточки. Я подбираю увядшие розы, снимаю обертку с букета подсолнухов и кладу его на могилу.
Клавдия садится по-турецки рядом со мной. Она срывает упаковку со своих цветов и кладет их к моим. Потом мы сидим рядом, и я слышу, как Клавдия тихо всхлипывает.
Мне не грустно, но я погружаюсь в свои мысли. Я думаю о словах сестры, что родители пытаются создать семью побольше. Да, беременность могла быть случайной, но ребенок? Кто и что из него вырастет? Наверно, что-то в этом есть. Быть может, нашей семье – часть которой умерла, другая часть осталась в соседнем полушарии, а третья вот-вот уедет из дома – быть может, ей правда нужно пополнение. Ребенок перевернет всю нашу жизнь с ног на голову. Но, может быть, в каком-то смысле он принесет нам покой.
Должно быть, Клавдия думает о том же, потому что произносит:
– Жаль, что бабушка не знает о ребенке. Она бы сказала, что это чужасно.
По кладбищу пролетает порыв промозглого ветра и треплет наши волосы. Я завороженно гляжу в освещенное луной лицо Клавдии. Она выглядит такой мрачной и жестокой. Она похожа на ведьму. Но не на страшную каргу с бородавками. Она юна, изящна, красива и одинока, как Салемские ведьмы. Я никогда не скажу ей об этом, Клавдия просто не поймет. Но мне кажется, что, если бы она сейчас прочла заклинание, оно бы сработало.
Я так долго смотрю на Клавдию, что у меня начинают болеть глаза. Затем двигаюсь поближе к ней и кладу голову ей на плечо. Мы сидим и до рассвета пьем колу. Мои веки тяжелеют от недосыпа, под них как будто песку насыпали, но я все равно раскрываю глаза пошире, впуская в них нежно-розовый свет зари, такой неожиданный на фоне могильных плит, кипарисов и одинокого склепа.
20
Настало утро нашей поездки в Нэшвилл. Мы стоим рядом с моим домом, вокруг «Форда-Эксплорера» Брукса, и ждем Тони. Он опаздывает уже на двадцать минут.
– Поехали без него! – предлагает Серена; она все еще косо смотрит на Тони после той истории с пирожным в зубах. – Если он не ценит наше время, зачем нам ценить его?
Я качаю головой:
– Вообще-то, без него мы бы никуда не поехали, так что давайте подождем еще минут десять.
– Кто-нибудь ему дозвонился? Он хоть встал уже? – Брукс сидит за рулем, свесив ноги в открытую дверь. Он курит сигарету, и я очень надеюсь, что родители этого не видят. Как-то эта идиллическая картина не слишком соответствует лапше, которой я навешала им на уши.
– Я ему написала, – бормочет Джек. – Сейчас придет.
Я кидаю на нее удивленный взгляд, но он пропадает втуне. Пытаться обсуждать с ней Тони бесполезно. Слишком запущенный случай, под силу каким-нибудь гениальным хирургам или отмороженным искателям адреналина, но никак не мне.
Пол трогает меня за локоть и шепчет:
– Что происходит?
Я прячу голову в плечи: мол, сама без понятия. Потом замечаю надпись на его футболке и хихикаю. Там серебряным по черному красуется: Pure Heroine.
– Чего? – спрашивает Пол. – Что тебя так насмешило?
– Тебе нравится Lorde, но не нравятся Chvrches? Как такое вообще возможно?
Пол радостно кивает, как будто я спросила у него определение слова, которое он выучил с утра:
– Да легко. Мне нравится только мейнстрим.
– Но Chvrches тоже тот еще мейнстрим! – возражаю я.
– Не-а, мейнстрим – это то, что знают даже твои родители.
– Ты в словаре смотрел?
Ответ Пола тонет в реве мотоцикла. Визжа покрышками, Тони тормозит у самого «форда». Он снимает шлем, и, клянусь, я слышу, как Джек шепчет себе под нос: «Засранец».
– Эгей! – кричит Тони, вразвалочку – да, реально вразвалочку – направляясь в нашу сторону с широкой улыбкой и распростертыми объятиями, будто он какой-нибудь Мессия – вот-вот запоет Day by day.
Кажется, пора завязывать общаться с актерами.
– Где ты пропадал, засранец? – вопрошает Брукс. – Солнце в зените!
– Не настолько уж я и опоздал, – отвечает Тони, сияя улыбкой.
Серена, похоже, собирается пнуть его по самому чувствительному месту.
– Мы все собрались, – напоминаю я. – Пора загружаться.
Все с радостью повинуются. Брукс поворачивается лицом к рулю, а Серена садится рядом с ним. Мы с Джек и Полом занимаем средний ряд, так что места сзади остаются Тони и Джею. Мы не специально, но до меня быстро доходит, и я внимательно смотрю, как они забираются в машину. Джей молчал все утро, но я списала все на то, что он просто сова. Сейчас на его лице написана не усталость, а скорее какая-то неловкость. Или даже легкое раздражение. Он садится у окна, надевает наушники и исчезает в мире звуков, где-то за пять тысяч миль отсюда. У Тони тоже смущенный вид, и это не плод моего воображения, потому что Пол спрашивает:
– Эй, все в порядке? Тебя укачивает, что ли?
– Что? Не-не, все отлично!
Тревогу сдувает с его лица, как бумажную маску. Сын Божий снова среди нас.
Не понимаю, почему на Тони так сложно сердиться. Мне хочется накричать на него не за то, что он опоздал, а за то, что даже и не подумал извиниться, как приличный человек... Но тут Тони широко улыбается мне, как бы говоря: «А помнишь?..» или: «Разве жизнь не прекрасна?» В такие моменты я вижу, что Джек в нем нашла. И понимаю, почему они все время то ссорились, то мирились.
***
Брукс не шутил. Он правда превышает скорость. Мы выезжаем на Блюграсс-парквэй и дальше едем девяносто миль в час.
– Смотрите в оба! – наказал он нам. – Особенно когда будем проезжать эстакаду или деревянные разделители. Если меня остановят даже под присмотром шести пар глаз, значит, я этого заслуживаю.
Тони ответил просто:
– Нэш-Вегас, детка!
Джек сразу же достала свою подушку с единорогом, навалилась лбом на окно и заснула. Не удивлюсь, если она проспит всю дорогу. Ее сильно укачивает, и я не могу винить ее в том, что она решила заранее отключиться. Если честно, это идеально, потому что мы как раз успели разговориться с Фомом и у меня уже руки чешутся достать телефон. В голове уже вертится идеальный ответ на его последнее сообщение.
Я набираю: «У тебя есть машина времени, ты можешь отправиться вообще КУДА УГОДНО – и ты выбираешь встречу с Гербертом Уэллсом?!»
Хотя я держала его в ожидании с самого утра, то есть уже где-то час, Фом по-прежнему на связи и быстро отвечает.
«Он мой кумир», – читаю я.
Набираю в ответ: «Никогда не встречайся со своими кумирами. Сто первое правило фанатки».
«Ладно-ладно, мисс Непогрешимость, тогда куда – в смысле, КОГДА – отправишься ты?»
Я уже придумала шикарный ответ и на это. Он пришёл мне в голову, пока я чистила зубы: я бы отправилась в 28 июня 1914 года и предотвратила убийство эрцгерцога Франца Фердинанда.
Хотела бы я похвастаться, что помню эту дату наизусть, но история США была в прошлом году. Так что для пущей убедительности я не поленилась открыть Википедию.
В ответ приходит: «ЧЕГО?! Зачем?!»
Я набираю: «Это послужило началом Первой мировой войны. Соломинкой, переломившей хребет верблюда. Значит, я смогу предотвратить Первую мировую, а с ней, может, и Вторую».
Фом отвечает: «Не, ни фига, пустая трата шанса. Нашлась бы другая соломинка, и все равно была бы война».
Я пишу: «Нельзя знать наверняка».
Он: «Нельзя знать наверняка, как Вторая мировая связана с Первой».
Я: «Если бы Германии не пришлось платить репарации, Гитлер мог и не прийти к власти».
Мне только с третьей попытки удаётся победить автозамену и правильно написать «репарации».
Фом отвечает: «Чего не знаю, того не знаю, но так играть с историей опасно».
Я пишу: «А Герберт Уэллс мог в жизни оказаться полным гадом. Ты правда хочешь лишиться всех своих иллюзий?»
Фом отвечает: «Я бы рискнул».
Я так увлеченно погружаюсь в себя, что не замечаю, как Пол подаётся поближе, и его голос застает меня врасплох:
– Развлекаешься?
Я роняю телефон на колени и злобно смотрю на друга.
Пол отвечает мне странным взглядом:
– Это вы так флиртуете, да?
– Это грубо, – отвечаю я. – Читать чужие сообщения через плечо очень грубо.
– Знаешь что? По-моему, куда грубее переписываться с каким-то чуваком из интернета, когда рядом сидят друзья, с которыми можно нормально поговорить!
– Вообще-то, ты молчал!
– Да, потому что ты с ним переписывалась. Мне скучно!
– Скучают только скучные люди!
– Я никогда этого не отрицал.
– Поговори с Бруксом, – машу я рукой в сторону передних сидений. – Или с Сереной.
Серена поднимает руку и отвечает:
– Прости, Пол, я учу слова.
Лексингтонская театральная студия ставит «Вестсайдскую историю», и на прошлой неделе нашей подруге дали роль Марии. Спектакль будет только в середине сентября, но она уже фанатично готовится. А Брукс делает вид, что не слышит нас.
Я выразительно вздыхаю и, конечно, не убираю телефон, но кладу его на сиденье экраном вниз, скрещиваю руки на груди и оборачиваюсь к Полу:
– Итак, я вся внимание. Что теперь?
У Пола все еще такое выражение лица, как будто он дегустатор и пытается распознать какой-то очень сложный вкус. Но он улыбается и предлагает:
– Давай играть в слова!
– Боже, Пол, ты серьезно?
– Ладно, тогда в «Я вижу».
– Тебе восемь лет! – отвечаю я. – Вот серьезно, не больше! – но я уже смеюсь.
И мы играем в «Я вижу». В игру включается Тони, а потом и Серена, хотя сначала она долго ворчит, что мы мешаем ей сосредоточиться. Через полчаса Джей снимает наушники и произносит: «Я вижу что-то зеленое». Мы целых пять минут перебираем всевозможные догадки, пока Тони наконец не отгадывает, что это молния на куртке Джея. Вся машина ревет от возмущения, потому что никто, кроме Тони, и не мог увидеть эту молнию. Джей ни капли не раскаивается и явно горд тем, что дольше всех сохранял интригу. Серена называет его грязным мошенником и получает в ответ:
– Это ты обманула меня, Анна Аркадьевна Каренина!
Серена подыгрывает, визжа:
– Но я была несчастна, Стива! Я задыхалась рядом с тобой!
Всех сгибает пополам от смеха. Всех, кроме Джек: мы ее разбудили, и теперь она похожа на медведя-шатуна. Она стонет в подушку:
– Если меня стошнит, это вы виноваты!
Мы все еще громко хохочем, когда Тони хватается за спинку моего сиденья и бросается вперед с воплем:
– Черт, черт, черт, копы на одиннадцать часов!
К чести Брукса, он не ударяет по тормозам, хотя после показухи Тони это было бы ожидаемо. Он быстро, но равномерно сбавляет скорость, так что под эстакадой, где прячется полицейская машина, мы проезжаем уже нормально. Мы задерживаем дыхание и выворачиваем шеи, чтобы видеть, что будет. Мы едем дальше и дальше. Никакой сигнализации. Никаких звуков погони. Так что снова устраиваемся поудобнее, секунду напряженно молчим, а потом снова начинаем хохотать.
***
– Я вижу… Бэтмена!
Мы пригибаемся, чтобы разглядеть что-то в ветровом стекле. Шоссе I-65 сразу знакомит нас со всеми достопримечательностями города… а вот на въезде в Лексингтон – сплошные конюшни и торговые центры. Самое высокое здание Лексингтона, ярко-синий офисный центр «5/3 Bank», здесь быстро разжилось бы комплексом неполноценности.
Банально, конечно, но мое любимое здание Нэшвилла – башня корпорации «AT&T», которую прозвали «башней-Бэтменом» из-за двух заостренных шпилей по бокам, похожих на маску супергероя. Когда-то папа уверял нас с Клавдией, что эти шпили испускают все сотовые сигналы мира. Я верила ему гораздо дольше, чем предпочитаю признаваться.
Первым делом мы останавливаемся в Hattie B: Брукс говорит, там лучший жареный цыпленок в городе. Я мяса не ем и вместо этого набираю себе запеченные бобы, гороховый салат и острые макароны с сыром. Ну и, поскольку сегодня особый случай, я заказываю еще банановый пудинг и большой стакан сладкого чая. Все остальные выбирают из пяти блюд с цыпленком – одно острее другого. Только Джек с Тони осмеливаются заказать самое острое – «Кудах намылился?!»
Так уж они устроены, что не жалуются на остроту, жуют не морщась и вообще не подают виду, что едят что-то слишком ядреное. Однако я замечаю, сколько колы они выпивают перед тем, как откусить еще кусок. Когда Тони встает, чтобы налить себе еще колы, и спрашивает Джек, не нужно ли того же и ей, она даже позволяет ему.
Нам осталось убить еще несколько часов перед концертом, так что мы скидываемся по несколько баксов на парковку, и Брукс паркуется в центре города, неподалеку от цели нашего визита и от Сентенниал-парка.
– Ты ведь хотела заглянуть в Вэнди? – спрашивает Пол, когда мы вылезаем из «эксплорера». – Погуляешь по кафедре журналистики, да?
Я еще не обсуждала с ними свои мысли о поступлении. Сначала надо было окончательно смириться с учебой в Кентуккийском университете: лучше, чтобы они думали, будто я уезжаю, а я бы осталась, чем пообещать остаться и все-таки уехать. Но сейчас, похоже, без этого разговора не обойтись. По пути я уже предвкушала эту беседу, но только как что-то далекое и страшное, которое может еще не сбыться, если сильно о нем не беспокоиться. А теперь мне уже никуда не деться, а поскольку я старалась об этом не думать, я не знаю, что отвечать.
– Да не, все в порядке, – пожимаю я плечами, все еще надеясь, что Пол и Джек не обратят на это внимания. Тщетно, разумеется, надеясь.
– В каком смысле – все в порядке? – переспрашивает Джек. – Ты говорила об этом с тех самых пор, как мы решили поехать!
– Но не в последнее время, – бормочу я.
Мы доходим до перекрестка, и наши пути начинают расходиться. Брукс направляется в ближайшее кафе – встретиться с другом. Серена и Джей собираются зайти в магазинчик, за которым Серена следит в Инстаграме, чтобы увидеть его своими глазами. Мы с Джек и Полом, конечно, едины и неделимы. Тони, получается, остается один. Он решает перейти дорогу с Сереной и Джеем, пока остальные ждут зеленого света, чтобы пойти в другую сторону. Это хороший знак. Не хотела бы обсуждать эту тему в присутствии Тони.
Когда Брукс машет нам рукой и сворачивает на нужную ему улицу, я наконец отвечаю:
– Никакого Вэнди. Даже если меня примут, что уже вряд ли, это слишком дорого.
Друзья молчат. Я знаю, что они переглядываются у меня за спиной. Очевидно, роль дипломата достается Джек, потому что она подает голос:
– Это… новая информация.
– Я уже некоторое время об этом думаю. Просто пока не поняла, как вам об этом сказать.
– В смысле – как нам сказать? Таш, мы твои лучшие друзья! Нас не надо обманывать. Просто сказала бы, и все.
Ее слова меня ранят.
– Я имею право что-то обдумать, прежде чем делиться с вами!
Джек бормочет что-то себе под нос. Я решаю, что это значит: «Твое право».
Мы не обсуждаем, куда мы пойдем вместо этого, и безмолвно решаем отправиться в парк. Там мы сворачиваем на одну из дорожек, ведущих в гущу деревьев. Где-то вдали плещется вода: в центре парка есть озеро с фонтаном, но отсюда его не видно.
– То есть… то есть ты пойдешь в Кентуккийский университет? – Джек поворачивается ко мне и хлопает ресницами. – Со мно-о-о-ой?
Это так неожиданно. У меня перехватывает дыхание, и по телу разливается тепло. Не знаю уж, в том ли дело, что Джек дурачится, атмосфера ли парка виновата или я просто радуюсь, что шагаю по дорожке между двумя самыми любимыми людьми на свете, но мне становится хорошо. Правильно. Я, конечно, остаюсь в Лексингтоне, зато буду рядом с ними.
– Да, – отвечаю я. – Именно так.
Подруга борется с улыбкой:
– Ты, конечно, уже знаешь, что соседка из меня ужасная, но я все равно заставлю тебя жить со мной!
Я обнимаю их с Полом за плечи и начинаю напевать припев With or without you, громко шепча Джек в ухо переделанные слова: «Ты не сможешь жить ни со мной, ни без!» Да, это глупо, но мне плевать, и моим друзьям тоже. Пол изображает грохот тарелок и крещендо ударных. Джек вместе со мной изображает вопли Боно, и тут мы выходим на поляну и оказываемся перед Парфеноном.
Меня переполняет любовь к ним обоим. Джек и Полу плевать, как мы смотримся со стороны. Им никогда не будет стыдно за меня. С какой стати нужно менять их на понтовый университет и шестизначный долг за обучение?
При виде Парфенона мы можем только восхищенно качать головами, ведь что еще остается делать, обнаружив посреди Теннесси полную копию древнегреческого храма? Это настолько удивительно странно, что может отдавать вульгарщиной. Для кого-то, наверно, он и выглядит глупой шуткой, но не для меня. Здесь, в этом парке, Парфенон кажется старым и вечным. Кажется, он выстоит и после того, как нас доконают ядерные взрывы, пришельцы и эпидемии. «Башня-Бэтмен», может быть, и упадет, но не фальшивый Парфенон. Он будет всегда.
***
Когда мы подходим к входу в клуб, там уже собралась порядочная очередь. Я вижу Серену, Джея и Тони человек на двадцать впереди нас и машу им рукой. Тони жестом предлагает нам встать за ними, и я замечаю кислые лица людей вокруг, уже мысленно готовящихся к перепалке за место в очереди. Это они зря. Мы с друзьями, конечно, громкие и ненормальные, но ведем себя порядочно. Я качаю головой и стараюсь не смотреть на жалобную гримасу Тони.
Вскоре открывают двери, и мы вшестером собираемся на танцполе. Внутри клуб – большое пустое помещение со сценой на одном конце и баром на другом. Мы маркером нарисовали большие иксы на обеих руках, на остаток вечера объявив себя малолетними неудачниками. Серена хвастается украшением, которое купила в том самом магазинчике – серебряными карманными часами с крошечной птицей на конце секундной стрелки. Тони и Джей стоят рядом с ней и совсем близко друг к другу.
Брукс присоединяется к нам только в перерыве между разогревом и Chvrches. У него красное от алкоголя лицо, но рядом с нами он больше не пьет, и его пьяная улыбка постепенно становится более трезвой и веселой. Хотя, когда группа наконец выходит на сцену, мы все ведем себя как пьяные. Мы фонтанируем энергией, и я, совершенно не стесняясь, визжу, когда они начинают выступление с моей любимой песни.
После основной программы группу вызывают на бис. Пока они играют, я оборачиваюсь и вижу, что Джей и Тони целуются. Джей прислонился спиной к металлической подпорке и самую чуточку дрожит, а Тони вжимается в него и целует на каждый стук сердца.
Наши Вронский и Алекс наконец-то вместе, и я рада за них даже больше, чем за Кевина.
Концерт отличный, хотя, когда мы уходим, Джек шепчет мне то, о чем я и так думала: «Как-то ожидала большего». Я мало куда ходила, но опыт подсказывает, что в основном так и бывает – редко когда зрелище соответствует накалу эмоций, до которого ты себя накручиваешь.
Брукс, кажется, уже протрезвел, но они с Сереной успевают незаметно для меня попрепираться, и в результате за руль садится она. Минут через пять с переднего сиденья раздается храп. Мы тихонько хихикаем, а Серена только прибавляет громкость радио.
У меня в сознании сгущается уютный сонный туман. Все молчат – кто-то спит, кто-то клюет носом. Из-за моей спины разливается жутковатое голубое свечение экрана чьего-то телефона. Через несколько минут оно исчезает, и мы погружаемся во тьму.
Когда я просыпаюсь, мы обгоняем какой-то грузовик в правом ряду все того же шоссе. Я заснула на плече у Пола и оставила на рукаве его футболки дорожку из слюны. К счастью, он тоже спит и не заметил, какой сюрприз я ему подложила. С другого бока от меня ровно дышит Джек. На переднем сиденье Брукс дрыхнет без задних ног. Я поворачиваюсь назад: Джей тоже не спит, слушает музыку и провожает взглядом проезжающие машины. Света как раз хватает, чтобы я разглядела, что он держит Тони за руку. Джей улыбается мне, я улыбаюсь в ответ, показываю пальцем на него, потом на Тони и по-дурацки поднимаю пальцы вверх. В ответ Джей указывает на меня, на затылок Пола и пожимает плечами, как будто спрашивая: «А как насчет вот этого?»
Я корчу гримасу. Мы с… Полом? Он точно о том, о чем я думаю? Но сомневаюсь я недолго: Джей вытягивает губы трубочкой, изображая поцелуй, и подмигивает. Мне остается только ошеломленно пялиться на него. Наконец я качаю головой: «Не-а».
В ответ Джей только улыбается шире и закрывает глаза, возвращаясь в мир музыки. Я сажусь поудобнее, зажмуриваюсь и заставляю себя заснуть снова, но мой мозг никак не может успокоиться.
Мы с Полом? Джей просто не знает, что для Пола я как вторая сестра. И даже если бы было иначе, у нас бы все равно ничего не вышло. Потому что я не фанат секса, а Пол слишком подробно рассказывал нам про свои отношения со Стефани Кру и парой других девушек, и тут я явно в пролете.
Но я почему-то не могу успокоиться. В моем горле лопаются пузырьки, как в тот день, когда Пол обнял меня при своих друзьях-спортсменах, и один из них принял меня за его девушку. Они просто ничего не понимают! Я ни с кем не встречаюсь, а Пол… это просто Пол.
Он ворочается на своем сиденье, и мне в голову приходит ужасная, нелогичная идея, что все это время он читал мои мысли и сейчас выскажет все, что обо мне думает. Но Пол ничего не говорит, только сонно улыбается мне. От страха я шепотом выпаливаю:
– Я тебя обслюнявила!
И пальцем показываю Полу на его мокрый рукав. Друг фыркает, обнимает меня и издает неприличный звук губами мне в волосы. Я морщу нос и толкаю его в грудь. Пол улыбается мне в макушку:
– Мы квиты.
Потом он снова закрывает глаза, но не убирает руку с моего плеча. И это беспокоит меня: Пол всегда так себя вел, и, конечно, сестра может спать на плече брата, но вдруг между нами происходит что-то еще?
Да ничего – но что-то есть. Быть того не может – или может. Вот же он, Пол – или мне Фом нравится?
Мысли носятся и скребутся в моем мозгу, так что я не могу уснуть. К тому моменту, как мы подъезжаем к моей подъездной дорожке, Серена вылезает из машины и все начинают просыпаться, я совсем запуталась.
21
До церемонии вручения «Золотой тубы» осталось ровно две недели. Я потратила почти все свои сбережения на билет до Орландо и обратно и на две ночи в Embassy Suites, где и будет проходить награждение. У меня осталось не так уж много денег. Я собираюсь сметать включенный в стоимость завтрак подчистую, а так же утаскивать немного фруктов и вафель для перекуса к себе в спальню. Но понимаю, рано или поздно мне придётся заплатить и за обед.
Что ж, по крайней мере, Фом угостит меня кофе. Наверно. Я надеюсь.
Через неделю «социального голода» мы с Джек возвращаемся в сеть с новым планом: теперь мы будем разгребать уведомления максимально эффективно, по возможности игнорируя негатив и отвечая только друзьям по цеху или на очень важные вопросы. Конечно, не лучший подход, но иначе мы просто свихнемся.
После того рассвета на кладбище мы с Клавдией больше не ссоримся. Конечно, мы все еще не красим друг другу ногти, но стали лучше друг друга понимать. То ужасное утро в компании памяти дедушки с бабушкой заставило меня по-другому взглянуть на вещи. Думаю, раньше мне всегда казалось, что это Клавдия виновата в том, что мы почти не общаемся. Это она решила, что не будет опускаться до общения с нами. Она, в конце концов, старшая сестра и сама виновата, что не пыталась сблизиться со мной. Из-за этого мы все отдалялись и выросли такими непримиримо разными. Я всегда винила в этом ее. Но теперь мне больше не кажется, что она в чем-то виновата. Просто мы очень разные, она старше, и просто не все на свете зависит от нас.
И вот мы – две сестры, два взрослых человека, и между нами огромная пропасть. Я все еще не могу перешагнуть эту бездну, но теперь мне, по крайней мере, видно, что на другой стороне, насколько огромное там давление и высокие требования. Клавдия права: я никогда не чувствовала этого давления, даже не думала о нем. Я все еще не чувствую его, но теперь я знаю, что чувствует она, и это уже кое-что. А Клавдия еще не помирилась с родителями окончательно, но ведет себя куда мягче. Она стала меньше огрызаться, больше не закатывает глаза и, как правило, ужинает с нами.
После поездки в Нэшвилл у меня был один из тех дней, когда столько спишь, что потом до вечера ни на что не годен. Я проспала целых двенадцать часов, и все равно, отправляясь ужинать, чувствую себя отвратительно. Однако при виде того, что папа приготовил, мое настроение тут же улучшается. Он испек нам пироги кальцоне, каждому его любимый: маме достался с луком и перцем, Клавдии – с грибами, самому папе – с беконом и пепперони, мне – с четырьмя сырами. Единственная вещь на свете, которую я люблю больше, чем папины чешские блюда, это его кальцоне. Стоит мне только увидеть, как они исходят паром на столе, и меня пробирает волной адреналина до самого сердца. Я вдруг просыпаюсь. Мне понадобится выжать максимум из всех моих органов чувств, чтобы по достоинству оценить это сырное безумие.
– По какому случаю? – спрашиваю я, садясь за стол.
– У нас семейная кино-ночь! – отвечает папа. – Это действительно особый случай.
В каком-то смысле так и есть. В последний раз мы смотрели кино все вместе еще в феврале, когда нас занесло снегом, и мама с Клавдией болели. Мы засели у телевизора с теплыми одеялами и сидром, и посмотрели все три фильма «Звездных войн». Еще несколько дней, когда дороги уже расчистили, но снег еще лежал толстым слоем, папа перед тем, как уезжать на работу, размахивал скребком для ветровых стекол, как световым мечом, и вопил: «Здравствуй, новый день на Хоте!»
Сегодня мы смотрим «Балбесов», а значит, перед этим все должны исполнить танец-пузотряску. Мы с Клавдией ноем и жалуемся, но на самом деле обожаем его. Так что запрыгиваем на диван, задираем футболки до пупа, изо всех сил трясем животами и урчим. Папа довольно кивает: «Тогда давайте смотреть», – но мы тыкаем в него пальцами и требуем, чтобы он тоже станцевал. Папа торжественно разворачивается, высвобождает заправленную в штаны рубашку и трясёт своим роскошным пузом, очень точно изображая голосом урчание живота. Не буду говорить, что папа выбрал не ту профессию – он очень хорош в торговле, – но на сцене он смотрелся бы шикарно.
Мама садится к нам. Я подозреваю, что она специально решила сесть между мной и Клавдией. Мои предчувствия сбываются, когда она нарочито небрежным движением обнимает нас обеих за талию.
– Мам, – произношу я, – мы никуда не исчезнем.
Мама целует меня в висок. Я подаюсь вперед, чтобы посмотреть на Клавдию. К моему удивлению, она уткнулась головой маме в ключицу. Под маминой изумрудно-зеленой блузкой уже видно небольшую выпуклость. Раз уж она решила меня обнять, я позволяю себе кончиками пальцев потрогать её живот. Никто ничего не говорит. Мы молча прижимается друг к другу и смотрим, как на экране появляется огромный череп с двумя скрещенными костями.
***
Вечером я ложусь в кровать и пишу Фому. Снова про «Золотую тубу», ничего не могу с собой поделать. Скоро мы закончим снимать, и премия кажется мне логичным итогом всего, что мы с Джек достигли за этот год. Идеальной концовкой главы жизни, посвященной «Несчастливым семьям». У меня в мозгу предстоящее событие раздулось до размеров вселенной, и это страшно. Ни церемония, ни её результаты не могут оправдать моих ожиданий, и нельзя об этом забывать. У нас нет ни единого шанса выиграть в номинации «Лучший новый сериал». Вообще без вариантов. Я в этом совершенно уверена – наполовину. Другую половину меня затапливает волна безбашенного оптимизма. Я думаю об этом куда чаще, чем полезно для здоровья, и неудивительно, что часть моего волнения просачивается в разговоры с Фомом.
