Текст книги "Дочь Дома"
Автор книги: Кэтрин Гаскин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
– Я слышал, что вы собираетесь жить в Ирландии, когда поженитесь, – сказал Джонни.
– Я родился в Ирландии, – сказал Том. – Мне надоело только наезжать туда с визитами.
Веки Джонни на секунду опустились. Он медленно засунул в карман зажигалку:
– Вы занимаетесь сельским хозяйством, не так ли?
– Да.
– Крупная ферма?
– Около двух тысяч акров я обрабатываю сам, остальные сдаю в аренду.
Джонни немного помолчал, а Мора посмотрела на его руки. На костяшках одной из них была глубокая царапина, которая еще не зажила. Она заметила желтые волдыри мозолей. Увидев, что она смотрит на его руки, он повернул их ладонями вверх и тоже взглянул на них.
– Чем вы будете там заниматься? – спросил он Мору.
– Я полагаю, что у нее будет довольно мало свободного времени, – сказал Том. – Удивительно, как в Ирландии человек бывает занят множеством таких дел, которые не кажутся занятиями вообще. В этом их очарование. – Он добавил: – Конечно, мы перевезем туда «Радугу». Вы видели «Радугу», не правда ли?
Мора спокойно сказала:
– Джонни был в моей команде последнее время, что я жила в коттедже.
– Да... Я и забыл.
Том не забыл. В первые же минуты после знакомства ему сказали, что Джонни плавал вместе с ней, и она знала, что он об этом помнил.
– Мора будет охотиться, конечно, – продолжал он. – Она говорит, что не будет, но это неважно. В конце концов, она сдастся. Мы все не сможем устоять перед этим безумством.
– Правда, – медленно кивнул Джонни.
– Это безумство, – сказал Том, – потому что сходишь с ума от возбуждения. Люди, подобные Море, делают это, чтобы не быть исключенными из игры.
В голосе Тома нарастала настойчивость; когда он замолчал, наступила тишина, в которой голос Джонни, когда он, наконец, заговорил, прозвучал сухо и сдержанно.
– Думаю, что так, – сказал он.
Тут он взглянул на Мору:
– Будете скучать по Лондону? Это большая перемена.
Том ответил за нее:
– Мора наполовину ирландка, и она не чужая для Ратбега.
– Вы правы, конечно. – Джонни медленно встал. Он наклонил голову в сторону Ирэн. – Я думаю, нам пора идти, Мора. У сэра Десмонда более чем достаточно гостей на сегодняшний день.
Она не пыталась задержать его, но стояла рядом с отцом, когда они уходили, и слышала, как он настойчиво приглашал их прийти снова. Потом Мора вернулась в гостиную и села на свое место рядом с Томом. Он зажег для нее еще одну сигарету, не сказав ни слова, и она была благодарна ему за молчание.
V
Внезапный дождь напрочь стер первые проблески весны. Первые дни апреля были слишком ранними, думала Мора, чтобы всерьез воспринимать бледный солнечный свет или всерьез думать о весеннем запахе земли, когда войдешь в парк. Это всегда кончается дождем, стекающим по окнам и капающим с деревьев на террасу. Не поворачивая головы, Мора слышала, как Десмонд подошел к камину, чтобы подбросить угля, и она точно представляла, как он стоит с кочергой в руке, занятый разговором с гостями.
Она продолжала смотреть на дождь, скользящий по стеклам, понимая, что скоро должна будет вернуться к группе, собравшейся у камина. Тут были Джонни и Ирэн, и Десмонд, заботливо опекавший ее. Тут же были Том, Крис и Марион. В кресле у каминной решетки сидела Уилла Паркер. Ей удавалось немного сдерживать красноречие Десмонда добродушным здравомыслием своих реплик, из-за этого Десмонд всегда чувствовал себя немного неловко в присутствии Уиллы; он то и дело поворачивался к Ирэн, уверенный в ее внимании.
Странно, думала Мора, как быстро и легко Джонни и Ирэн вписались в этот кружок, впитали его атмосферу, попали под влияние и волю Десмонда. С самого начала Ирэн стала его любимицей. Она не просто приспособилась и привязалась к нему, она терпела буйство его темперамента. Мора пыталась понять, что именно в ней вызывало интерес отца, что она пробуждала в нем? Возможно, она могла показаться Десмонду второй дочерью. Любя Мору, он все же мог найти в другой женщине качества, которых не видел в своей собственной дочери. Он был достаточно умен, чтобы понимать, что одна женщина не в состоянии обладать ими. И сейчас испытывал удовлетворение, что нашел в них обеих то, что считал совершенством, своим идеалом.
Десмонд умело играл на том, что они были американцами, оказавшимися вдалеке от родного дома, и что работа Джонни удерживает их в Лондоне. Нельзя было избежать его приглашений, ставших за прошедшие месяцы традиционными. Их квартира на Грейт-Портленд-стрит стала для Десмонда местом остановки после богослужения по воскресным дням. Он всегда забирал их с собой, когда возвращался на Ганновер-террас обедать. Казалось, именно в эти долгие спокойные воскресные дни Ирэн и Джонни стали так же привычны для дома, как Мора и Крис, как Том, и так же прониклись его гостеприимством. Почему, думала Мора, он считал, что все так и должно быть, совершаться по его указанию и нраву? Почему эти двое американцев воскресенье за воскресеньем должны проводить здесь? Почему он не понимал, каким долгим был для нее этот день, как быстро проходила неделя, и снова приходили они... И казалось, все время продолжалось воскресенье...
Как много она узнала о Джонни за это время! Она видела его таким, каким знавал его Нью-Йорк. Он носил безукоризненные костюмы. Когда он решался поспорить о чем-нибудь с Десмондом, Томом или Крисом, его не так-то легко было победить. Все время в нем чувствовался налет жесткости, характерный для американского прямодушия, делавшего стремление к утонченности, присущее англичанам, малоэффективным и ненужным.
Она хорошо запомнила их разговоры.
– Часто ли вы пишете домой, Джонни?
Он кивнул:
– Всякий раз, как появляется много хороших новостей... Как сейчас. Я привязан к своей работе, и через несколько месяцев вернусь. Я мог бы писать об этом каждый день, и им никогда не надоело бы об этом слушать.
– Вы не очень-то честны с ними.
Он оставил свой беззаботный тон и ответил почти резко.
– Конечно! А вы ожидали иного? Невозможно противостоять обстоятельствам, людям, которые тащат вас к тому, что вам не нужно! Я бы порекомендовал иметь больше детей. Множество детей дает возможность избавляться от тех, кто доставляет разочарование, и не скучать по ним слишком сильно.
– О, замолчите, Джонни. Самобичевание не идет вам.
– Конечно, не вдет. По правде говоря, они хорошие люди – мои мать и отец. Разумеется, они живут, как все американские промышленники, но это не мешает мне любить их. Моя мать похожа на куколку. Она любит вышивать, сидит, ведет беседу своим милым тонким голоском, наносит стежки и кажется невинной и наивной, как дитя, – каковым фактически и является. Мой отец всегда был большой шишкой – большим начальником и дома, и на работе. Когда проворачивает сделку, то ведет себя жестко, а с матерью обращается так, словно она новорожденная. Ей, должно быть, сейчас нелегко. Он болеет, и я представляю, как для нее непривычно, когда приходится принимать какие-то решения самостоятельно.
– Джонни, почему вы задержались здесь? Вы же собирались вернуться.
Она повернулась к нему и увидела тот же взгляд, каким обменялась с ним однажды на холме в тот летний день. Он совсем не изменился.
– Дай мне время, Мора.
Следовало оставить его в покое, когда он был в таком настроении. Терпение и покорность, в которые он облачал свое бунтарство, казалось, вот-вот покинут его. Видеть его на вечеринках, вежливого и заинтересованного, то, как он передавал напитки и пододвигал пепельницу, сдержанного, скрывавшего беспокойство и неудовлетворенность, всегда вызывало у Моры воспоминание о нем на борту «Радуги», то, каким он был там легким и спокойным. Но это было совсем не то спокойствие, какое он проявлял здесь.
Она отвернулась от окна, от дождя и посмотрела на семейную сцену перед собой. Они все были здесь – кружок молодых людей во главе с Десмондом. Он был частью их, он разделял их мысли, наблюдал за различными выражениями лиц – от легких теней, скользивших по нежному личику Марион, до смелых ясных реакций Уиллы. Она следила, как он подошел к пианино в сопровождении Ирэн, которую всегда приглашал переворачивать страницы нот. Это была совершенно семейная картина, какую Десмонд видел перед собой, когда приглашал сюда людей. Ту картину, какую он решил создать, независимо от того, правильно или неправильно были распределены в ней роли действующих лиц.
Достаточно было лишь отвернуться от его безоблачного лица и взглянуть на Криса и Марион, сидевших на диване, чтобы понять, был ли он слишком жестоким, настаивая, чтобы они повременили со своей свадьбой. И, однако же, Десмонд хорошо знал этих молодых людей. Даже при всем его пристрастии к Крису он обладал ясным пониманием недостатков своего сына. Он взвешивал вопрос о его браке справедливо и мудро. Крис и Мора могли следовать собственным наклонностям – встречаться или не встречаться, разговаривать или молчать, как им угодно, – не по принуждению со стороны Десмонда. Любовь к нему удерживала молодых людей здесь, потому что их отсутствие причинило бы ему невыносимую боль.
Она вспомнила разговор с Джонни как-то днем вскоре после Рождества.
– Почему Крис не женится? – Они стояли рядом у окна гостиной, следя за тремя ребятишками, неловко шагавшими гуськом за одетой в форму няней.
– Это преждевременно, – сказала Мора.
– Почему?
– По мнению моего отца, Крису надо сначала получше утвердиться в жизни. Он хочет, чтобы они подождали два года.
– Это ерунда. Крис и Марион любят друг друга – это всякому видно!
– У Криса и у меня нет собственных денег, – спокойно ответила она.
Джонни отвел глаза от детей, чьи крики слабо доносились до него через закрытые окна, и взглянул на портрет матери Моры. Неудачным был выбор места для него напротив "портрета Саскии" Рембрандта – этой сияющей цветущей чувственной женщины в экзотическом великолепии своего наряда. Нельзя было, обратившись от нее к милому привлекательному лицу другой женщины, почувствовать, что они обладали неким равенством преданности. Однако это было верно. Он знал, что ее муж был всей жизнью Милдред, а дети существовали лишь как часть его и даже не были упомянуты в ее завещании. Мора не носила ни единого украшения, какое принадлежало бы ей по собственному желанию матери. У Десмонда был полный контроль над ее состоянием. Она любила его, думал Джонни, как и Мора, обязанная ему и связанная его любовью, которая была слишком тесной и неистовой.
– Не понимаю, почему вы и Крис позволяете продолжать это тиранство? – сказал он.
– Мой отец никогда не был тираном.
– Может быть, внешне и не был, но по сути он является таковым. Можно управлять так же эффективно при помощи любви, как и при помощи страха.
– Тогда это не тирания.
– Тирания... своего рода.
– Тогда это тирания такого рода, в которой нуждается мой брат, – сказала Мора твердо. – У Криса нет ни капли способностей отца. – Внезапно она взяла его за руку. – Взгляните на моего брата, Джонни. Он обаятельный и слабый. Несмотря на возраст и военный опыт, он ребенок. Но ему поможет его очарование. Через пару лет отец найдет ему теплое местечко, с которого он не упадет. Крис привлекателен, не правда ли, Джонни? Так и хочется что-нибудь для него сделать, так ведь? Мы все это чувствуем. Но все равно, мой отец прав: ему пока рано жениться.
Джонни больше ничего не сказал, потому что было бесполезно разговаривать с Морой об ее отце в подобном духе. Всю зиму он следил, не проявит ли она хоть самое малое сопротивление Десмонду, но ничего не обнаружил. Он подозревал, что в мыслях она часто была готова к бунту, но никогда не позволяла ему вырваться наружу. Сам-то он думал, что Десмонд эгоистичен и умен – неудобно умен. С одной стороны, это был человек, сделавший блестящую карьеру, с другой стороны – отец Моры и Криса. Поведение Десмонда в судах было ровным и взвешенным. Точность юридического разума все более совершенствовалась с возрастом и опытом. Он был честен, и в пожилые годы отбросил цветистость стиля, что сделало его знаменитым в молодости. Будучи отцом, он становился несправедливым, требовательным, ревнивым; в качестве средства убеждения применял очарование, а не логику, прибегая к драматическим приемам и риторике для достижения своей цели, правил домом с жесткостью, которую никогда не использовал в суде, где главенствовал закон. Но ему нельзя было отказать в том, что его любовь к детям была подлинной, какой бы она ни казалась патриархальной и чрезмерной. Со стороны было видно его честолюбие по отношению к ним, как и его собственное намерение никогда не уступать места, которое он занимает в их жизни даже после вступления детей в брак. Крис был прочно привязан к нему, а из-за Тома и Ратбега шансы Моры вырваться из-под власти отца были слабы.
Камнем преткновения был сам Том, думал Джонни. Он не был уступчивым. Вполне возможно, что Том окажется сильнее Десмонда, и Мора получит свободу.
Джонни повернулся, чтобы посмотреть на Тома. Место Десмонда за пианино заняла Ирэн. Она пела по его просьбе ирландские баллады. Все замолчали, потому что голос Ирэн был, бесспорно, прекрасен, потому что сейчас в нем было нечто большее, чем красота. Слова Томми Мура – откровенно сентиментальные – она безотчетно смогла передать так, как не смогла бы ни одна англичанка. Каким образом, думал Джонни, удалось ей передать этот чуждый для нее оттенок печали, который был сутью этой песни? Голова Тома склонилась к ней над пианино. Его лицо не скрывало эмоций.
«... Она далеко-далеко от земли, где милый ее спит...»
Проклятые ирландцы, подумал Джонни. Это было слишком легко для них, с их чувствительными словами и слезами, которые приходят без усилий. А также с их твердостью, с сердцами, бесчувственными и эгоистичными, такими же, как у Тома. И однако это не был эгоизм, присущий собственно Десмонду. Но этим эгоизмом он прикрывался от любопытных и назойливых глаз. Это была его самооборона, и он усовершенствовал ее. Он напускал на себя временами выражение усталости, как будто больше не желает дальнейших испытаний, как будто хочет, чтобы жизнь изжила себя.
Джонни знал почти наверняка, что Том и Мора не были влюблены друг в друга. Привязанность между ними, конечно, была, и товарищество, которому можно позавидовать. Но он не был убежден, что у них существовала постоянная необходимость друг в друге. Их жизнь проходила как бы в плавной череде событий, потому что каждый из них близко и глубоко знал внутренний мир другого. Они не погрешили против взаимных предубеждений. Как-то он спросил ее о Ратбеге и Томе.
– Мне будет хорошо там, Джонни, – сказала она. Слова ее были тихими и искренними, словно она хотела разубедить его. В Море не было страха перед жизнью после того, как она, наконец, совершит этот шаг – выйдет за Тома. – Вначале, полагаю, мне будет трудно. Но я не думаю, что когда-нибудь устану от Ратбега. Я полюбила его с первого взгляда. И, разумеется, у меня будет «Радуга», дом и сад, за которыми нужен уход, а также и отец Тома. А кроме того, – добавила она, – ведь у нас с Томом будут дети.
– Дети будут важны для вас обоих, – сказал он.
– Дети – это часть Ратбега. Им придется занять место брата Тома; они послужат причиной для любви и трудов, которые Том посвятит Ратбегу.
– Ваши дети будут католиками, Мора?
Она кивнула:
– Да, конечно. Вот что странно и в некотором роде трагично во всем этом. Мои дети будут воспитаны как католики, и, по-видимому, будет забыто, что прадед Десмонда уехал отсюда по этой самой причине. Теперь никому до этого нет дела. Разумеется, – продолжала она, – в Ирландии всегда имеет значение, католик ты или протестант. Многим друзьям Тома будет неприятен мой приезд в Ратбег. Но они привыкнут к этому, потому что Ирландия – достаточно мирная страна, чтобы суметь забыть такие вещи. Но иногда, – добавила она, – я ощущаю нечто вроде вины в связи с переменой, какую мои дети внесут в этот дом. Там долго существовали протестантские традиции. Я думаю, что, может быть, отец Тома будет менее всего рад приветствовать католических внуков. В этом отношении, я полагаю, Том сделал неудачный выбор Девушка, на которой должен был жениться его брат, Шила Дермотт, была для Джеральда гораздо более подходящей снохой. В ней было все, что им нужно: она родилась в Ирландии, знала повадки ирландских слуг и, судя по тому, что говорит о ней Джеральд, могла бы вести дом и воспитывать детей даже со связанными за спиной руками. Я видела ее последний раз, когда мне было около семнадцати лет... Она младше меня, конечно. Сейчас, должно быть, она очень мила.
Тут Джонни взглянул на Мору. Он видел ее вопрошающее лицо, обрамленное темными волосами, изящество ее высокой фигуры в платье скромного покроя. Она не была красивой, но эти знакомые черты были милы и дороги ему такими, какие они есть.
Ему захотелось побеседовать с ней наедине, избавившись от вечного гомона людей, окружавших их. Ни разу за всю эту невыносимую зиму не удалось им встретиться с глазу на глаз. Мора никогда не проявлялась отчетливо в окружающем шуме... Воспоминания об их разговорах не были внятными, но всегда неизбежно и непоправимо смешивались с разговорами других. Невозможно было понять, делала ли она все это нарочно, как и невозможно было понять, что она чувствовала в ту зиму. Разочарование от этого навалилось на него и, казалось, набухало и накапливалось, переходя в бурю гнева и отвращения. Джонни удивлялся, почему он допускает, чтобы это продолжалось... Может быть, неосуществимая надежда добиться чего-то удерживала его неделю за неделей в этом доме, где он ни на минуту не чувствовал себя спокойно? Чего он мог здесь ожидать? Мора никогда не будет к нему ближе, чем в ту неделю, что он провел с ней в коттедже. В то время единение их душ достигло максимальной высоты, а личность, какую она представляла для него сейчас, была лишь смутной, нарочито несовершенной, не более реальной, чем простая тень, которую она отбрасывала.
Он ненавидел ноктюрн, который начал играть Десмонд, – ноктюрн ре-бемоль Шопена, хотя раньше он был для него музыкой невероятной, невозможной красоты. Но сейчас Джонни не воспринимал его, потому что страдал от недосягаемой близости Моры.
VI
Мора больше всего любила Темпл таким, как сейчас, когда смолкали звуки рабочего дня. Когда он был замкнут в покое субботнего предвечерья. Теплые майские солнечные лучи играли на бомбовых площадках, местах, куда падали немецкие бомбы во время войны. По Темплу бродили кошки, превращая его в свои личные джунгли, где они охотились или лежали, небрежно развалясь на широких плитах, гонялись друг за другом среди высоких зарослей сорняков, испуская резкие вопли, в полной уверенности, что эти дебри являются их собственностью. Мора любила кошек – какими бы ни были они высокомерными и враждебными, – любила смотреть на их сильные и красивые напряженные тела, когда они карабкались по разрушенным стенам или растягивались поодиночке в непринужденных позах среди крапивы.
Она встала, собрала бумаги, рассортировала и скрепила их, отобрала чистовой экземпляр и положила его на стол отца, ярко освещенный солнцем. Комната казалась пыльной и закованной в тишину. На полках в торжественном покое годами стояли тома свода законов в тяжелых переплетах. В отсутствие отца комната казалась незнакомой. Мебель была темной. В этой комнате не было ничего особенного, что указывало бы на характер ее владельца, – ни картин, ни украшений, а на столе лежали только бумаги, которые она оставила, и светлела плотная белая поверхность незапятнанного бювара.
Мора подошла к окну. Памп-Корт внизу был спокоен. Теперь через пустые пространства бомбовых площадок за яркими зелеными лужайками видна была набережная, и отдаленно сталью поблескивала река.
Она прижалась к подоконнику и, казалось, слилась с миром дворов и тихо покачивающихся алых и розовых огоньков. Она подумала, что эта тишина должна отличаться от всякой другой тишины в мире. Она вспомнила рассказ Тома о тишине, какая наступает, когда внезапно прекращают греметь большие орудия на покрытых цветами североафриканских долинах, а дым поднимается с обманчивой безмятежностью к хрустальному небу. Скоро она познает тишину Ратбега... Тишину вечера и озера, внезапно нарушаемую полетом дикой утки и ржанок, кричащих в тревоге над гнездом.
Она знала, что будет скучать по всему этому, по собственному кабинету рядом с кабинетом ее отца, по этим грудам бумаг. Ей будет не хватать его похвалы за хорошо выполненную работу. Когда она уволится, на ее место придет молодой человек, тщательно отобранный Десмондом, а ее имя внизу у лестницы будет стерто и заменено его именем. С годами ее визиты в Темпл станут все менее частыми, и под конец не останется другой причины для посещений, кроме воспоминаний. Даже при безвестности своего положения здесь она была счастлива. Будет о чем вспомнить, может быть, над чем-то посмеяться. Интересно, не сочтут ли это странным ее дети?
Во дворе внизу послышались громкие шаги. Она наклонилась и взглянула на улицу. В начале переулка остановился мужчина. Когда он поднял лицо, чтобы оглядеться по сторонам, Мора увидела, что это Джонни. Она стояла совершенно неподвижно и наблюдала, как он начал осматривать двор, читая имена у лестниц. Наконец, он оказался под ее окнами, и она не смогла его больше видеть. На старых деревянных ступеньках раздался первый звук его шагов. Тут она пересекла комнату, прошла через наружные кабинеты и открыла дверь на лестничную площадку.
Он услышал шум и остановился у поворота лестницы, подняв к ней лицо. Лишь секунду поколебавшись, он взбежал по оставшемуся пролету:
– Я подумал, что вы могли уйти.
Она покачала головой:
– Я только что закончила.
Он встал рядом:
– Не возражаете против моего прихода? Я звонил домой, а там сказали, что вы на работе... Мора...
– Да?
– Вы не против моего прихода?
– Нет-нет, конечно, нет. Удивляюсь, почему вы раньше не приходили сюда.
Он ухмыльнулся:
– Не думаю, что сэру Десмонду понравилось бы нанесение небольших визитов вежливости в середине дня.
– Полагаю, вы правы. – Она жестом пригласила его войти. – Вся жизнь моего отца основана на том, что он умеет работать в рабочее время.
Она провела его через внешний кабинет, закрыв мимоходом дверь в комнату Десмонда, и вошла в свою собственную.
– Я тут подумала насчет чая. Выпьете?
– Спасибо. С удовольствием.
Джонни почти ничего не говорил, пока она приносила чашки и электрический чайник. Она была рада его молчанию, потому что этот визит был очень неожиданным. Банальности прозвучали бы фальшиво. Это была естественная пауза ожидания, пока чай будет готов. А когда Джонни подготовится, он скажет, зачем пришел. Но сейчас он ходил по комнате, трогал украшения на каминной полке, рассматривал акварель. Все время потихоньку нервно насвистывал... Она не спросила его, когда он стоял перед акварелью, узнал ли Джонни маленькую лодочную пристань, мимо которой они часто проплывали у входа в гавань Гарвич. Джонни никогда не видел ее такой – бледной в зимнем солнечном свете на фоне белых барашков волн. Она почувствовала облегчение, когда он перешел к окну, – вид из него был тот же, что и из окна Десмонда.
Они пили чай, стоя почти рядом. Сказано было мало. Лишь Мора, указав на длинного черного кота, положившего лапы на разрушенную стену, сказала:
– Это мой любимый. Он иногда позволяет мне покормить себя. Но он весьма независим, как и все коты.
– Как его зовут? – Джонни нагнулся вперед, чтобы лучше видеть.
– Когда я надумала дать ему имя, то прозвала Коротышкой. Это глупо, не правда ли? Но я никогда не видала такого высокого кота.
Кот на стене присел на задние лапы и принялся умываться. Мора с удовольствием наблюдала за его самоуверенными беспечными движениями.
– Откуда, – спросила она, – в них такая сила очарования? Нравятся они или нет, но коты привлекают внимание. Эти маленькие создания такие требовательные, но ничего не дают взамен. Вон тот, – показала она на кота, – меня ни в грош не ставит, но берет все, что я ему даю, и просит еще. Но, полагаю, в эту игру играют не только кошки.
Он вдруг поставил свою чашку на подоконник и повернулся к ней:
– Мора, скажите мне, почему вы принимаете от всех любое отношение и довольствуетесь этим? Кто заставляет вас мириться с тем, что преподносит вам судьба? Десмонд? Скажите мне!
Она слегка покраснела, пристально глядя на кота. Он коснулся рукой ее лица и повернул к себе:
– Вы все время готовы играть вторую скрипку. Вы не предъявляете никаких требований.
– Какие требования надо предъявлять, Джонни? – спросила она. Мора говорила твердо, словно его внезапное прикосновение помогло ей обрести власть над собой и, в некотором смысле, над ним тоже. – Скажите, чего, по-вашему, мне не хватает? Чего я не получаю для себя?
Джонни не ответил ей. Мора подумала, что твердость ее тона заставила его осознать, что он не имеет права подобным образом вмешиваться в ее жизнь. Она увидела на его лице тень поражения и горечи. Джонни взял у нее чашку и поставил ее на подоконник рядом со своей.
– Мора, сядьте. Я хочу поговорить с вами.
– Я не собираюсь садиться, Джонни. Здесь моя территория. Если вы решили поговорить со мной здесь, то должны делать это на моих условиях. Что вы хотите сказать?
Они стояли лицом к лицу под прямыми солнечными лучами, озарявшими их обоих. Он видел все крохотные тонкие морщинки у ее глаз и подумал, что она выглядит старше, чем летом. Выражение ожидания покинуло ее, теперь он видел лишь безразличие, которое она хотела ему показать. Он понимал, что она несчастна. А Мора, глядя на него, понимала, что ему трудно побороть свое возмущение.
– Я пришел сказать вам, что попросил Ирэн дать мне развод.
Прежде чем он смог что-либо добавить, она быстро спросила:
– А какое это имеет отношение ко мне?
Он взял ее за плечи, будто собирался встряхнуть:
– Ради Бога, не разыгрывайте дурочку. Вы же знаете, что я люблю вас и именно поэтому попросил Ирэн о разводе.
Они смотрели друг на друга с тем же чувством потрясения и муки, которое возникло между ними, когда они поцеловались в дверях ее коттеджа. Но теперь оно усилилось за все месяцы, что они знали друг друга, за мучительно переживаемые долгие воскресные дни. На этот раз разрыв был невозможен. По крайней мере, пока не будет сказано нечто большее.
– Каково мне было, – продолжал он, – пережить всю эту проклятую зиму? – Он почти выкрикнул эти слова, но вдруг его голос стих. – О, Мора, это был ад. Мне не надо было оставаться в Лондоне. Я должен был уехать!
Он хотел снять руки с ее плеч, но внезапно она задержала их.
– Я знаю, – сказала она. – Это было адом и для меня.
– О, Господи, Мора. Прости! – Он поцеловал ее. Они прижались друг к другу в отчаянии, понимая, что за пределами этих объятий их ожидает грустная реальность.
– Дорогая, – сказал он. – Дорогая, я наделал такой переполох. Лучше бы мне уехать.
– Винить в этом надо нас обоих, Джонни. Меня так же, как и тебя. Я понимала, к чему это приведет, и должна была давно прийти к тебе и попросить уехать.
– Никакой разницы не было бы, – сказал он. – Видишь ли, ведь этого я и ожидал. Если бы ты пришла ко мне и попросила уехать, я понял бы, что ты меня полюбила. Мы оказались бы в том же положении, что и сейчас, только это произошло бы на три или четыре месяца раньше. Ведь ты любишь меня, не правда ли, Мора?
– Да... Да, люблю.
Он пристально посмотрел на нее:
– Ну, вот чтобы услышать это, я и приехал в Лондон. Не думаю, что я целиком был уверен в этом, но я вспоминал о тебе все те месяцы после отъезда из Флоренции и Венеции. Я говорил себе, что если смогу лишь услышать, как ты скажешь это, то не захочу ничего больше. У меня не было определенного намерения видеть тебя. Но я знал, где ты живешь, знал, к какому клубу принадлежит сэр Десмонд. Это случилось бы так или иначе. Тот день в парке не мог быть таким уж странным совпадением. Я полагаю, что намеренно шел по направлению к Ганновер-террас. Если бы это не случилось в тот день, то случилось бы в другой. Я больше не обманывал себя, что смог бы дальше оставаться в разлуке с тобой. И я говорил себе это лишь для того, чтобы услышать, что ты любишь меня. Но этого недостаточно, – продолжал он. – Мне теперь нужно гораздо больше. Вот почему я должен был сказать Ирэн... Почему я попросил ее о разводе.
– Ирэн любит тебя, Джонни.
– Да... И она уже давно поняла, что я не любил ее, когда женился на ней. Но она обладала таким мужеством и достоинством, Мора, и мы были бы вполне счастливы с ней, если бы я не встретил тебя. Но она понимает все это.
– Что она сказала?
– Почти ни слова. Ни да, ни нет. Но Ирэн не захочет, чтобы наш брак сохранялся при таких обстоятельствах. До сих пор у нас было довольно успешное партнерство. Но теперь в нем образовалась широкая трещина. Вот почему все это так нечестно... Потому что в этом была моя вина с самого начала, и никогда не было ее вины. И то, что она должна проявить великодушие, ухудшает положение еще больше.
Руки Моры соскользнули с его плеч:
– Джонни, много ли ты думал обо всем этом? Подумал ли ты о том, что даже, если ты получишь развод, я не смогу выйти за тебя, пока Ирэн жива? – Она жестом не дала ему ответить. – Я знаю, что ты не просил меня об этом. Я говорю тебе, что не смогу.
Он снова обнял ее:
– Из-за твоей религии? Моя дорогая, как много я думал об этом. Но это вовсе не меняет положения. Я люблю тебя так, что для меня невозможно продолжать жить с Ирэн.
Она прижалась к нему и стояла молча, думая не столько о Джонни, сколько о Десмонде... И особенно о Томе. Она вспомнила, как в детстве на праздники в Ратбеге ее с Крисом повезли к заутрене и как она чувствовала себя покинутой и слегка смущенной, оттого что Том и Гарри не поехали с ними. Ей вспомнились полуденные прогулки в саду монастыря, где она посещала школу. Еще кое-какие более ранние детские воспоминания об испытанном чувстве неловкости, когда брат ее матери приходил в монастырь навестить Мору. Его дети, самодовольные, любопытные, немного насмешливо и подробно расспрашивали ее о монастырской жизни. Мора робела перед ними и почти извинялась за своего отца-католика. Она думала, что для Десмонда это всегда было гораздо легче, потому что он не испытывал таких чувств, как она, попавшая между силами, разрывавшими ее в разные стороны. Вот и сейчас ее разрывали. Он бы этого не понял. Тут просто не было решения. Она вспоминала классные комнаты с маленькими девочками, сидевшими в «правильных» позах; давнишний ужас перед епископом, приезжавшим на конфирмацию. Десмонд подарил ей тогда серебряные четки. Посетивший церковь прелат со смехом назвал ее «наш маленький богослов». После этого они записали в ее табеле успеваемости, что она была первой в классе по апологетике[2]. Куда это все привело? Все, чему ее научили Блаженный Августин и Фома Аквинский, приводило к неизбежной уверенности в том, что для Джонни было одним-единственным ответом: никогда. Нельзя за один час отмести опыт, размышления, привычки целой жизни. Она никогда больше не увидит Джонни, никогда не заговорит с ним. Она никогда не должна даже пытаться думать о нем. Помогут ли преодолеть это серебряные четки? Сможет ли Джонни согласиться с принципами, которые она никогда не подвергала сомнению? Понимает ли Джонни, что она имеет убеждения? Нет, серебряные четки не помогут, и Джонни никогда не узнает, что после этой встречи она больше не найдет покоя в зрелище коленопреклоненных фигур в часовне. Она смотрела на его лицо и думала, понимает ли он, что может разрушить ее убеждения, которые ныне разделяют их? Понимает ли Джонни, какая сила в нем сокрыта?
