Текст книги "Мир без конца"

Автор книги: Кен Фоллетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 71 страниц) [доступный отрывок для чтения: 29 страниц]

33

– Я кое-что придумала, – заявила Керис отцу.

С легкой улыбкой олдермен опять сел на большой деревянный стул во главе стола. Девушка знала эту улыбку и этот взгляд: недоверчивый, но заинтересованный.

– Ну валяй.

Суконщица немного нервничала. Она не сомневалась, что ее план осуществим и спасет состояние отца и мост Мерфина, но удастся ли убедить родителя?

– Из оставшейся шерсти нужно соткать сукно и покрасить, – просто сказала она и в ожидании ответа затаила дыхание.

– Суконщики нередко занимались этим в трудные времена. Но скажи мне, почему ты считаешь, что это выполнимо? Сколько потребуется денег?

– За мытье шерсти, прядение и ткачество четыре шиллинга за мешок.

– А сколько получится сукна?

– Из мешка дешевой шерсти, который ты покупал за тридцать шесть шиллингов, выйдет сорок восемь ярдов сукна. Плюс ткачам еще четыре шиллинга.

– А это сукно можно будет продать за…

– Некрашеное коричневое бюро стоит шиллинг за ярд; значит, сорок восемь шиллингов. Восемь шиллингов дохода.

– Немного, учитывая наш труд.

– Но это еще не все.

– Продолжай.

– Ткачи продают коричневое бюро, потому что хотят как можно скорее получить деньги. Но если потратить еще двадцать шиллингов на сукноваляние, затем покрасить и сворсовать, можно просить двойную цену – по два шиллинга за ярд. Тогда выйдет девяносто шесть шиллингов – тридцать шесть шиллингов дохода.

Эдмунд задумался.

– Если это так просто, почему никто этого не делает?

– Потому что никто не хочет тратить деньги.

– Я тоже не хочу.

– Ты получил три фунта от Вильгельма из Лондона.

– Хочешь, чтобы мне не на что было закупать шерсть в следующем году?

– С такими ценами лучше вообще прекратить этим заниматься.

Олдермен усмехнулся:

– Да, пожалуй, ты права. Ладно, попробуй на чем-нибудь дешевом. У меня пять мешков грубой девонширской шерсти, которую итальянцы не берут. Один твой; посмотрим, что у тебя получится.

Через две недели Керис увидела, как Марк Ткач крушит свою ручную мельницу. Девушка была настолько потрясена тем, что бедняк уничтожает это важнейшее приспособление, что ненадолго забыла о собственных заботах.

Ручная мельница состояла из двух каменных дисков, шероховатых с одной стороны. Диски клали один на другой шероховатыми поверхностями – меньший сверху, – точно совмещая неглубокие впадины. Деревянной рукояткой вращали верхний диск, нижний же оставался неподвижным. Зерна между камнями быстро перетирались в муку.

Ручные мельницы имелись у большинства небогатых жителей Кингсбриджа. Самым бедным они были не по карману, а зажиточным не нужны, так как те покупали у мельников уже молотую муку. Но таким, как Марк, кто считал каждое заработанное пенни, чтобы прокормить детей, ручную мельницу в целях экономии послал сам Бог.

Ткач раздобыл у кого-то огромный молот с длинной рукояткой и железной головкой и поставил мельницу во дворе перед маленьким домом. За ним наблюдали двое его детей – худенькая девочка в поношенном платье и голый малыш. Великан занес молот над головой и плавно опустил его. Это надо было видеть: самый крупный мужчина Кингсбриджа, плечи как у ломовой лошади. Камень треснул словно яичная скорлупа, осколки разлетелись.

– Черт подери, что ты делаешь! – крикнула Керис.

– Нам теперь придется молоть зерно на аббатской водяной мельнице и за двадцать четыре часа пользования отдавать один мешок.

Марк говорил спокойно, но Керис пришла в ужас.

– Я думала, новые правила касаются только водяных и ветряных мельниц, на которые нет разрешения.

– Завтра я с Джоном Констеблем должен обойти город, обыскивая дома и ломая незаконные ручные мельницы. Не могу при этом говорить людям, что свою сохранил. Поэтому крушу на виду.

– Не понимаю, зачем Годвину лишать бедняков хлеба, – мрачно буркнула Керис.

– Мы, к счастью, можем ткать. Благодаря тебе.

Девушка вспомнила о своем деле.

– И как, движется?

– Все готово.

– Быстро!

– Зимой будет дольше. А летом светло шестнадцать часов, и с помощью Медж выходит по шесть ярдов в день.

– Чудесно!

– Зайди, покажу.

Жена Марка Медж, с младенцем на руках, готовила у очага в задней части единственной в доме комнаты. Рядом стоял робкий мальчик. Медж была почти на фут ниже мужа, но крепкая, с пышной грудью и мощными ягодицами. Керис подумала, что она похожа на пухлого голубя. Выступающий подбородок придавал хозяйке воинственность, в самом деле ей присущую. Но шумная Медж имела доброе сердце, и Керис любила ее. Хозяйка предложила гостье кружку эля, от которой девушка отказалась, зная, что для семейства это непозволительная роскошь.

Ткацкий станок Марка – деревянная, квадратная, со стороной больше ярда рама на подставке – занимал большую часть жилого пространства. За ним у заднего хода стоял стол с двумя лавками. Очевидно, все спали на полу вокруг станка.

– Я делаю узкие дюжины, – объяснил хозяин. У стены лежали четыре рулона коричневого бюро в ярд шириной и по двенадцать ярдов в длину. – Из одного мешка шерсти выходит четыре узкие дюжины.

Керис принесла ему грубую шерсть в стандартном мешке. Медж организовала мытье, сортировку и прядение. Пряли бедные женщины города, а мыли и сортировали их дети. Девушка пощупала сукно. Она волновалась, ведь завершена первая часть ее плана.

– Почему так неплотно? – спросила Суконщица.

Марк вспыхнул:

– Неплотно? Мое бюро самого плотного переплетения во всем Кингсбридже!

– Я знаю, это не в твой адрес. Но итальянское сукно совсем другое, а они делают его из нашей шерсти.

– Отчасти это зависит от того, с какой силой ткач притягивает к себе баттан, прижимая уточную нить.

– Не думаю, что итальянские ткачи сильнее тебя.

– Тогда дело в станках. Чем лучше ткацкий станок, тем плотнее ткань.

– Чего я и боялась.

Это значило, что Керис не сможет конкурировать с высококачественным итальянским сукном, если не приобретет итальянские ткацкие станки, что представлялось невероятным. «Решай проблемы по очереди», – сказала она себе. Девушка заплатила Марку четыре шиллинга, из которых он примерно половину отдаст прядильщицам. Теоретически доход Суконщицы составил восемь шиллингов. Но для моста это не деньги. Кроме того, если трудиться в таком темпе, чтобы соткать всю шерсть отца, уйдут годы.

– А как можно ткать быстрее? – спросила Керис Марка.

Ответила Медж:

– В Кингсбридже есть еще ткачи, но большинство из них уже работают на других торговцев. Можно поискать в крупных деревнях. Везде, как правило, есть прядильщица со станком. Обычно они делают сукно из собственной пряжи для односельчан. Такие, если им платить, быстро переключатся на другую работу.

Керис не показала своей заинтересованности.

– Хорошо. Я дам тебе знать. А это сукно отнесете Питеру Красильщику, чтобы он его для меня покрасил?

– Конечно. Прямо сейчас и отнесу.

Девушка отправилась домой обедать, погруженная в глубокие раздумья. Чтобы получить реальный доход, ей придется потратить почти все оставшиеся у отца деньги. И если дела не пойдут, они останутся ни с чем. Но какой выход? Ее план сопряжен с риском, но других планов нет вообще ни у кого.

Дома Петронилла как раз ставила на стол баранье жаркое. Эдмунд сидел во главе стола. Неудача на шерстяной ярмарке произвела на него более тяжелое впечатление, чем Керис могла предположить. Привычная веселость исчезла, он часто погружался в задумчивость, чтобы не сказать в рассеянность. Суконщица начинала беспокоиться.

– Я видела, как Марк Ткач разбил свою ручную мельницу, – сообщила она, садясь за стол. – Какой в этом смысл?

Петронилла задрала нос:

– Годвин вполне имеет на это право.

– Эти права давно устарели, ими никто не пользовался много лет. Где еще аббатства учиняют такое?

– В Сент-Олбансе, – злорадно ответила тетка.

– Я слышал про Сент-Олбанс, – кивнул Эдмунд. – Жители там время от времени громят монастырь.

– У Кингсбриджского аббатства есть право собирать деньги, которые оно потратило на постройку мельниц, – возразила Петронилла. – Ты же тоже, Эдмунд, хочешь получить обратно деньги, которые вкладываешь в мост. Как бы ты отнесся к тому, если бы кто-то построил второй мост?

Олдермен промолчал, и ответила Керис:

– Все дело в сроках. Монастырские мельницы были построены сотни лет назад, как и кроличьи и рыбные садки. Никто не имеет права вечно задерживать развитие города.

– Аббат имеет право получать то, что ему полагается, – упорствовала Петронилла.

– Ладно, но если он будет действовать так и впредь, то получать то, что полагается, ему будет просто не с кого. Люди переедут в Ширинг. Там разрешается иметь ручные мельницы.

– Нужды аббатства священны, ты что, не понимаешь? – рассердилась тетка. – Монахи служат Богу! По сравнению с этим жизнь горожан несущественна.

– И Годвин в это верит?

– Разумеется.

– Этого я и боялась.

– Ты не считаешь долг аббата священным?

На это у Керис не нашлось ответа. Девушка пожала плечами, и Петронилла вышла победительницей. Обед был вкусный, но спорщице не очень хотелось есть. Как только закончили, она собралась из-за стола:

– Схожу к Питеру Красильщику.

– Собираешься дальше тратить? – вскинулась Петронилла. – Ты уже отдала Марку Ткачу четыре шиллинга из отцовских денег.

– Да, но сукно стоит на двенадцать шиллингов дороже шерсти. Я заработала восемь шиллингов.

– Нет, не заработала. Ты его пока не продала.

Тетка высказала то, чем и сама Керис терзалась в минуты сомнений, но девушка закусила удила.

– Продам, и уж точно продам, если выкрасить его в красный.

– И сколько берет Питер за покраску и сукноваляние четырех узких дюжин?

– Двадцать шиллингов, но красное сукно стоит вдвое дороже; выйдет еще двадцать восемь шиллингов.

– Если продашь. А если нет?

– Продам.

– Оставь, – осадил Эдмунд Петрониллу. – Я разрешил ей сделать эту попытку.

Шериф графства жил в замке Ширинга на высоком холме. У подножия холма на рыночной площади стояла виселица. Осужденных на телеге свозили на казнь из замка и вешали перед церковью. Здесь же, между зданием гильдии и большой деревянной Шерстяной биржей, чуть в стороне от епископского дворца и нескольких таверн, проходила местная ярмарка.

В этом году из-за несчастья в Кингсбридже в Ширинге разбили намного больше лотков, чем обычно, – они растеклись и по улицам, отходящим от площади. Эдмунд на десяти телегах привез сорок мешков шерсти, а к концу недели мог при необходимости подвезти еще.

Но, к горькому разочарованию Керис, необходимости в этом не было. В первый день отец продал десять мешков, затем вообще ничего, а в самом конце недели еще десять, опустив цену ниже той, что платил сам. Дочь не помнила отца таким подавленным. Свои четыре рулона невзрачного коричневато-красного сукна она разместила на его лотке и в течение недели ярд за ярдом продала из них три.

– Смотри на это так, – размышляла девушка в последний день ярмарки. – До этого у тебя был мешок непроданной шерсти и четыре шиллинга. Теперь у тебя тридцать шесть шиллингов и рулон сукна.

Пытаясь подбодрить отца, сама Керис еле держалась. Она, где могла, хвасталась, что продала сукно. Ее попытку нельзя, конечно, назвать полным крахом, но уж никак и не триумфом. Если не смогла продать сукно с доходом, значит, не решила проблемы. Что же делать? Молодая торговка пошла поглядеть другие лотки.

Лучшее сукно, как всегда, привезли из Италии. Керис остановилась у Лоро Фиорентино. Торговцы сукном, как Лоро, не покупали шерсть, хотя зачастую тесно работали с теми, кто покупал. Девушка знала, что Лоро передавал деньги, полученные в Англии, Буонавентуре, который обычно расплачивался ими с английскими купцами за грубую шерсть. Затем, когда шерсть попадала во Флоренцию, семейство Буонавентуры продавало ее и с процентами возвращало заем семейству Лоро. Таким образом, никто не рисковал, перевозя по Европе бочонки с золотом и серебром. На лотке Фиорентино дочь Эдмунда увидела всего два рулона сукна, но таких ярких цветов, каких в Англии добиваться не умели.

– Это все, что вы привезли? – спросила она.

– Ну что вы. Остальное распродано.

Девушка удивилась.

– Л все жалуются.

Торговец пожал плечами.

– Тонкое сукно всегда можно продать.

В голове Керис зашевелились неясные пока мысли.

– Сколько стоит этот алый?

– Всего семь шиллингов за ярд, мистрис.

В семь раз дороже бюро.

– И кто же может себе это позволить?

– Епископ купил много красного, леди Филиппа – немного синего и зеленого, кое-что – дочери городских пивоваров и пекарей, леди, лорды из окрестных деревень… Богачи не переводятся даже в трудные времена. Этот ярко-красный цвет очень вам подойдет. – Быстрым движением Лоро размотал рулон и накинул край Керис на плечо. – Чудесно. Глядите, на вас все уже смотрят.

Девушка улыбнулась.

– Понятно, почему вы столько продали. – Молодая торговка вернула Фиорентино ткань – очень плотного переплетения. У нее уже был любимый плащ из итальянского алого сукна, доставшийся от матери. – Каким красителем ваши добиваются такого цвета?

– Краппом, как и все остальные.

– Но почему он такой яркий?

– Это не секрет. Добавляют квасцы. Цвет становится ярче и не линяет. Одежда такого цвета всегда будет вас радовать.

– Квасцы, – повторила Керис. – А почему ими не пользуются английские красильщики?

– Очень дорого. Их привозят из Турции. Такая роскошь не для всякой женщины.

– А синий?

– Как ваши глаза.

У нее зеленые глаза, но девушка не стала его поправлять.

– Какой глубокий цвет.

– Английские красильщики применяют вайду, а мы получаем индиго из Бенгалии; мавританские купцы привозят его из Индии в Египет, а потом наши итальянские купцы покупают его в Александрии. – Фиорентино улыбнулся. – Подумайте, какой дальний проделан путь, только чтобы подчеркнуть вашу удивительную красоту.

– Да, – кивнула Керис. – Благодарю вас.

Мастерская Питера Красильщика на реке была не меньше дома Эдмунда, только каменная, внутри ни стен, ни выстеленных полов – голая коробка. На больших очагах стояли два огромных железных чана, которые обслуживали лебедки вроде тех, что Мерфин использовал на строительстве. С их помощью огромные мешки с шерстью или сукном поднимали с земли и опускали в чан. Пол в мастерской не просыхал, ее вечно заволакивал пар. Подмастерья, обливаясь потом, работали босиком и в подштанниках, влажные волосы блестели. В нос Керис ударил едкий запах. Девушка показала Питеру непроданную дюжину сукна:

– Я хочу, чтобы оно стало таким же ярко-красным, как у итальянцев. Это лучше всего продается.

Угрюмый по природе Питер всегда имел обиженный вид, что бы ему ни сказали. И теперь Красильщик уныло кивнул, как бы принимая упрек:

– Покрасим еще раз краппом.

– Только с добавлением квасцов, чтобы закрепить цвет и сделать его ярче.

– Мы не пользуемся квасцами. Никогда такого не делали. И никого не знаю, кто пользуется.

Керис про себя выругалась. Не догадалась проверить, считая, что красильщик должен знать про краски все.

– А если попытаться?

– Но у меня их нет.

Суконщица вздохнула. Значит, Питер из тех мастеров, кому все кажется невозможным, если кто-нибудь не делал этого раньше.

– А если я достану?

– Где?

– В Винчестере, например, или в Лондоне. А может, в Малкомбе.

В ближайший крупный порт Малкомб прибывали суда со всей Европы.

– Если бы у меня даже были квасцы, я не знаю, как ими пользоваться.

– А если узнать?

– У кого?

– Я постараюсь.

Питер мрачно покачал головой:

– Не знаю…

Девушка не хотела ссориться с единственным крупным красильщиком в городе.

– Мы возьмем эту крепость, когда добредем до нее, – миролюбиво отступила Керис. – А пока нечего тратить ваше время. Сначала нужно найти квасцы.

Кто же в городе может знать про квасцы? Придумщица пожалела, что не расспросила как следует Лоро Фиорентино. Монахи должны знать такие вещи, но им теперь запрещено разговаривать с женщинами. И Суконщица решила сходить к Мэтти Знахарке. Та все время мешает какие-то странные штуки; может, среди них есть и квасцы. Но что еще важнее: если Мэтти ничего не знает, она так и скажет в отличие от монахов или аптекарей, которые запросто могут что-нибудь выдумать, лишь бы не показаться невеждами. Знахарка первым делом спросила:

– Как отец?

– Очень угнетен крахом на шерстяной ярмарке. – В этом вся Мэтти – сразу улавливает причину беспокойства собеседника. – Становится забывчивым. Стареет.

– Береги его. Он хороший человек.

– Я знаю. – Керис не совсем понимала, к чему клонит хозяйка.

– Петронилла – эгоистичная корова.

– Это я тоже знаю.

Мэтти что-то толкла пестиком в ступке и пододвинула ее гостье:

– Потолки-ка, а я налью тебе кружку вина.

– Спасибо. – Девушка принялась толочь.

Из каменного кувшина Знахарка налила в две деревянные кружки желтоватого вина.

– Что тебя привело? Ты не больна.

– Знаешь, что такое квасцы?

– Да. В небольших количествах мы используем их как вяжущее средство, для заживления ран. Еще они останавливают понос. Но в больших дозах ядовиты. Как почти от всех ядов, человека начинает тошнить. В том настое, что я давала тебе в прошлом году, были квасцы.

– Это что, трава?

– Нет, они находятся в земле. Мавры добывают их в Турции и Африке. Дубильщики иногда пользуются ими при выделке кож. Полагаю, ты собираешься красить ткань.

– Да.

Догадки Мэтти, как всегда, попахивали чем-то сверхъестественным.

– Это закрепитель, он помогает краске впитаться в шерсть.

– А где взять квасцы?

– Я покупаю в Малкомбе.

В сопровождении одного из работников отца в качестве телохранителя Керис отправилась в двухдневное путешествие в Малкомб, где бывала уже несколько раз. На набережной нашла торговца всякой всячиной из самых отдаленных уголков земного шара: пряностями, птицами, музыкальными инструментами. Он продал девушке красный краситель из корня марены, которую разводили во Франции, и образец квасцов под названием spiralum, доставленный, по его словам, из Эфиопии. Торговец запросил семь шиллингов за небольшой бочонок краппа и фунт – за мешок квасцов, а Суконщица понятия не имела, реальная это цена или завышенная. Он продал ей все свои запасы и обещал достать еще со следующего же итальянского корабля. Девушка спросила, в каких количествах нужно применять краску и квасцы, но этого торговец не знал.

Вернувшись домой, Керис принялась красить нераспроданное сукно. Петронилла пожаловалась на запах, и пришлось вынести котел во двор. Дочь Эдмунда знала, что ткань нужно погрузить в раствор краски и прокипятить, а Питер объяснил, в каких пропорциях разводить краситель. Однако никто не знал, сколько нужно брать квасцов и вообще как ими пользоваться.

Девушка применила метод, от которого недолго пасть духом, – проб и ошибок: пыталась замачивать сукно в растворе квасцов перед покраской; добавляла квасцы одновременно с красителем; кипятила сукно в красителе и докладывала квасцы потом; брала одинаковое количество квасцов и красителя, потом больше, потом меньше. По совету Мэтти пробовала и другие средства: дубовый галл, [9]9
  Галл – чернильный орешек (нарост на листьях дуба).


[Закрыть]мел, лимонную воду, уксус, мочу.

Времени было мало. Сукном имели право торговать исключительно члены гильдий, и только на ярмарках это правило соблюдалось не так строго. А все ярмарки проходили летом. Последняя откроется 12 сентября, в День святого Жиля, в холмистой восточной части Винчестера. Стояла середина июля, для опытов оставалось восемь недель.

Керис начинала рано утром и заканчивала затемно. От постоянного полоскания сукна, подъема и опускания тяжестей у нее болела спина. Руки от непрерывного соприкосновения с ядовитыми веществами покраснели и загрубели, в волосы въелся противный запах. Но, несмотря на разочарования, иногда ей бывало радостно, и тогда Суконщица даже напевала во время работы старые песенки, слова которых смутно помнила с детства. Из-за забора за ней все время наблюдали соседи.

Время от времени она задумывалась, неужели же это и есть ее судьба. Девушка нередко повторяла, что не знает, чем заняться в жизни. Но у нее не было свободы выбора. Врачом стать не могла; торговать шерстью ей не очень нравилось; оказаться в рабстве у мужа и детей не хотела, но и никогда не мечтала об участи красильщицы. Коли уж начала, обязана справиться, но Керис точно знала – это не ее судьба.

Сначала, однако, ей удалось добиться лишь коричневато-красного и бледно-розового цветов. Вышедший же наконец нужный оттенок алого после сушки на солнце и стирки полинял. Попробовала красить дважды, но результат улучшился незначительно. Красильщик сказал – правда, поздно, – что пряжа лучше удерживает краску, чем тканое сукно, а шерсть еще лучше; это положительно сказалось на оттенке, но не на прочности цвета.

– Красить можно научиться только у мастера, – несколько раз повторил Питер.

Керис понимала, что так считают все. Аббат Годвин изучал медицину по книгам, которым сотни лет, и прописывал лекарство, даже не взглянув на пациента. Красильщик даже не пытался получить алый цвет. Одна Мэтти принимала решения на основании того, что видела сама, а не опираясь на признанные авторитеты.

Как-то поздним вечером Алиса, скрестив на груди руки и надув губы, долго наблюдала за сестрой. Когда в углах сада собралась тьма, светильник бросил на ее недовольное лицо красный отсвет.

– И сколько же денег отца ты уже потратила на все эти глупости? – спросила она.

Керис подсчитала:

– Семь шиллингов за крапп, фунт за квасцы, двенадцать шиллингов за сукно – итого тридцать девять шиллингов.

– Боже милостивый!

Испытательница и сама испугалась. Это больше годового заработка большинства горожан.

– Да, много, но заработаю больше.

Алиса рассердилась:

– Ты не имеешь права вот так тратить деньги отца.

– Не имею права? У меня есть его разрешение, чего же еще?

– Он стареет. Голова уже не та.

Керис изобразила удивление.

– Да в порядке у него голова, намного лучше, чем у тебя.

– Ты разбазариваешь наше наследство!

– Ах вот ты о чем! Не беспокойся, заработаю тебе денег.

– Я не собираюсь рисковать.

– Ты и не рискуешь. Рискует отец.

– Он не может бросаться деньгами, которые перейдут нам.

– Скажи ему это сама.

Алиса, потерпев поражение, ушла, но Керис вовсе не настолько была уверена в своих силах, как старалась показать. Может, у нее вообще ничего не получится. И что они тогда с отцом будут делать?

Рецепт, который девушка наконец нашла, оказался удивительно прост: унция краппа и две унции квасцов на три унции шерсти. Сначала испытательница кипятила шерсть в квасцах, затем добавляла в котел крапп и уже не кипятила вторично. Дополнительно она вливала лимонную воду. Керис не верила своим глазам. Успех превзошел все ожидания. Получался ярко-красный цвет, почти как итальянский. Красильщица ждала, что он полиняет и еще больше испортит ей настроение, но цвет не изменился ни после сушки, ни после стирки, ни даже после сукноваляния.

Дочь Эдмунда передала рецепт Питеру, и под ее неусыпным контролем он использовал все оставшиеся квасцы для покраски двенадцати ярдов сукна лучшего качества в одном из своих гигантских котлов. Когда сукно сваляли, Керис наняла ворсовщика удалить слабые нити особым растением – ворсовальной шишкой, и поправить небольшие изъяны.

Наконец девушка отправилась на ярмарку Святого Жиля с рулоном чудесного ярко-красного сукна. Когда молодая торговка расстелила его, к ней подошел мужчина и спросил с лондонским выговором:

– Сколько вы хотите?

Дорогая, но не броская одежда – значит, богат, но не знатен. Стараясь, чтобы голос не дрожал, Керис ответила:

– Семь шиллингов за ярд. Это лучшее…

– Нет, я имею в виду – за всю ткань.

– Здесь двенадцать ярдов – значит, восемьдесят четыре шиллинга.

Покупатель ощупал ткань.

– Не такого плотного переплетения, как итальянская, но неплохо. Я дам вам двадцать семь золотых флоринов.

Флорентийские деньги находились в обращении, так как в Англии не было своих золотых монет. Стоимость одного флорина равнялась примерно трем шиллингам, тридцати шести серебряным английским пенни. Лондонец предлагал купить всю ткань на три шиллинга меньше, чем девушка получила бы, торгуя в розницу. Но Керис чувствовала, что покупатель не намерен торговаться всерьез, иначе назвал бы более низкую цену, и ответила, удивляясь собственной дерзости:

– Нет. Я назвала свою цену.

– Ну что ж, ладно, – с готовностью отозвался он, подтвердив ее предположение.

Суконщица нервно смотрела, как он доставал кошелек, и секундой позже держала в руках двадцать восемь золотых флоринов чуть покрупнее серебряного пенни, на одной стороне которых был изображен покровитель Флоренции Иоанн Креститель, на другой – флорентийский цветок. Она решила проверить одну монету и положила ее на весы, чтобы сравнить с образцом, что дал для этой цели отец. Флорин лондонца оказался хорошим.

– Спасибо, – пробормотала Керис, не веря успеху.

– Я Гарри Бакалейщик с Чипсайд в Лондоне, – представился покупатель. – Мой отец – самый крупный торговец тканями в Англии. Если у вас есть еще этот алый, приезжайте в Лондон. Мы купим все, что сможете привезти.

– Давайте ткать все! – предложила Керис отцу, вернувшись домой. – У тебя осталось сорок мешков шерсти. Мы сделаем из нее красное сукно.

– Большое дело, – задумчиво ответил тот.

Дочь не сомневалась, что все получится.

– Ткачей много, все они бедные. Питер не единственный красильщик в Кингсбридже – научим обращаться с квасцами остальных.

– Как только секрет станет известен, все этим займутся.

Суконщица понимала, что отец прав, обдумывая возможные препятствия, но ей не терпелось.

– Ну и что. Пусть тоже заработают.

Однако Эдмунд не собирался за здорово живешь ввязываться в сомнительное предприятие.

– Если такой ткани появится много, цены упадут.

– Но они долго будут падать. Пока дело перестанет быть прибыльным, много воды утечет.

Олдермен кивнул:

– Это верно. Но сколько ты сможешь продать в Кингсбридже и Ширинге? Здесь не так много богачей.

– Тогда поеду в Лондон.

– Ну что ж. – Суконщик улыбнулся. – Настроена решительно. Хороший план. Хотя даже если бы он был плохим, у тебя, наверно, получилось бы.

Отец тут же отправился к Марку Ткачу и договорился с ним еще на один мешок. Медж согласилась взять бычью упряжку Эдмунда и четыре мешка шерсти и проехаться по соседним деревням в поисках ткачей. Но остальные члены семьи несильно обрадовались. На следующий день к обеду пришла Алиса. Когда сели за стол, Петронилла заявила брату:

– Мы с Алисой считаем, что ты должен изменить свое мнение относительно производства сукна.

Керис надеялась услышать от отца, что решение уже принято и обратного хода нет, но тот мягко спросил:

– Вот как? И почему же?

– Ты рискуешь всем до последнего пенни, вот почему!

– Сейчас почти все рискуют. У меня полный склад шерсти, которую я не могу продать.

– Но в результате то, что плохо, может стать ужасным.

– Я решил использовать этот шанс.

– Это непорядочно по отношению ко мне! – воскликнула Алиса.

– Почему?

– Керис тратит мою долю наследства!

Лицо Эдмунда потемнело.

– Я еще не умер, – отчеканил он.

Заслышав знакомые интонации, Петронилла прикрыла рот рукой, но Алиса не поняла, что отец уже рассвирепел, и двинулась напролом:

– Нужно думать о будущем. Почему Керис позволяется тратить то, что принадлежит мне по праву рождения?

– Потому что пока тебе ничего не принадлежит, а может, и не будет принадлежать.

– Ты не имеешь права выбрасывать деньги, которые перейдут мне.

– Детям не следует указывать отцу, что ему делать со своими деньгами! – рявкнул Суконщик, и Алиса присмирела.

– Я не хотела тебя обидеть.

Эдмунд поворчал. Дочь не очень старательно извинилась, но отец не умел дуться долго.

– Давайте-ка обедать и не будем больше об этом говорить, – подвел он черту, и Керис поняла, что прошел еще один день, а ее затея не провалилась.

После обеда она пошла предупредить Питера Красильщика о большом количестве работы в ближайшие дни.

– Невозможно, – развел он руками.

Это крайне изумило девушку. Питер, конечно, угрюм, но до сих пор всегда выполнял ее просьбы.

– Не бойтесь, вам не придется все красить самому, – принялась уговаривать она. – Какую-то часть работы я отдам другим.

– Дело не в крашении, а в сукновалянии.

– А что такое?

– Нам запретили самим валять сукно. Аббат Годвин ввел новое правило. Мы обязаны теперь использовать сукновальню аббатства.

– Ну хорошо. Используем ее.

– Она слишком медленная. Механизм старый, все время ломается. Чинили-чинили, там старые и новые деревянные детали, а это всегда плохо. Быстрее будет ногами в чане с водой. А потом, в аббатстве всего одна сукновальня, которая вряд ли справится и с обычным объемом работы городских ткачей и красильщиков.

От этого можно сойти с ума. Неужели все рухнет из-за бездарного правления братца Годвина? Керис возмущенно воскликнула:

– Но если сукновальня не справляется, аббат должен разрешить нам валять сукно хотя бы ногами!

Питер пожал плечами:

– Скажи ему это.

– И скажу!

Девушка помчалась в аббатство, но по пути задумалась. В зале своего дома аббат хоть и принимал горожан, но все равно женщине неудобно идти туда одной без приглашения, а настоятель все чувствительнее относился к таким формальностям. Более того, открытая ссора не лучший способ заставить его изменить точку зрения. Сначала стоит все хорошенько обдумать. Суконщица вернулась домой и села с отцом в гостиной.

– Тут у молодого Годвина слабое звено, – немедленно среагировал Эдмунд. – За использование сукновальни никогда не взимали платы. По преданию, ее построил житель города Джек Строитель для великого аббата Филиппа. А когда Джек умер, аббат предоставил городу вечное право пользования сукновальней.

– А почему ею перестали пользоваться?

– Она сломалась, и, по-моему, начались разногласия по поводу того, кто ее должен чинить. Спор так и не уладили, и город вернулся к старому доброму способу – принялись валять сукно ногами.

– Так, значит, у аббата нет права ни требовать денег, ни заставлять людей ее использовать.

– Именно так.

Эдмунд послал записку в аббатство с вопросом, когда Годвину будет удобно его принять. В ответе говорилось, что как раз сейчас настоятель свободен, и олдермен с дочерью пересекли улицу и направились в аббатство.

Как сильно брат изменился за последний год, подумала Керис. От мальчишеской горячности ничего не осталось. Годвин принял их настороженно, словно ждал нападения. Девушка начинала сомневаться, что новый настоятель обладает необходимой силой характера для должности аббата. С Годвином был Филемон, как всегда, с готовностью подносивший стулья и разливавший напитки, но в его манерах появилась уверенность человека, сознающего, что он тут не лишний.

– Значит, Филемон, ты теперь дядя, – улыбнулась Керис. – И как тебе маленький племянник Сэм?

– Я послушник, – ханжески ответил тот. – Мы оставляем все мирские связи.

Суконщица пожала плечами. Она знала, что Филемон любит Гвенду, но, если предпочитает это скрывать, какой смысл спорить. Эдмунд прямо заявил Годвину: