Текст книги "Порою блажь великая"

Автор книги: Кен Элтон Кизи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

В то первое лето прогулки к хижине сделались для нее почти каждодневным ритуалом. Когда мужчины отправлялись на работу, она составляла посуду в большую раковину, чтоб отмокла, заливала в термос кофе, брала одну собаку из своры, для компании, и шла к хижине слушать птиц. Первые минуты собака обнюхивала все вокруг, а Вив накрывала припасенным в хижине пластиковым пакетом большой замшелый пень, чтоб не сидеть на влажном. Потом пес метил тот же шест и ложился спать на ту же подстилку из мешковины, что и всякий его предшественник.

Потом и вовсе не было никакого движения – или же так казалось. Но постепенно ее слух улавливал крошечные нюансы кипучей жизни в окрестных кустах, где пробуждались дубоносы. Из чащи под холмом слышался печальный зов незримой горлицы – гулкий, чистый, упругий звук, словно теннисный мячик упал на нижнюю пластинку ксилофона: «Тууу… туу ту ту». И откуда-то издалека ему отвечала другая горлица. Время от времени они снова перекликались, с каждым разом все ближе друг к другу; затем их голоса сливались, сизокрылые птицы возносились над благодатным покровом сизой дымки, сами словно ее обрывки, и летели, крыло к крылу, точно отражения друг друга в небесном стекле. Красноплечие трупиалы просыпались все разом, будто солдаты на побудке. Они дружно вытряхивались из рощи, переносились мельтешащей оравой в ближайшие заросли дерна, где выжидали, пока туман не сойдет с зарослей рогоза, неустанно выводили рулады или же неторопливо чистили клювами свои гагатовые мундиры. Присутствие парадных алых эполетов в их черной униформе убеждало Вив в том, что всякий раз они готовятся не меньше чем к инспекции войск королем. Потом голубой тетерев барабанным клекотом призывал свое потомство на прогулку, а пугливый веретенник, завидев солнце, поднимал истошную тревогу. Дикие голуби, перелетая с ветки на ветку, соблазнительно ворковали голосом Марлен Дитрих. Дятлы принимались выстукивать завтрак в сосновых стволах… И лишь когда все прочие птицы уже проснулись и занялись своими делами – даже после сонной сойки, каждое утро взрывавшейся в тумане гневным криком, с праведным возмущением кляня всех этих чертовых ранних пташек, не дающих поспать собратьям, – следовало торжественное явление ворон. Они поднимались с макушек елей, в своем безжалостном веселье осмеивая всяких прочих пигалиц, и нестройными эскадрильями устремлялись на штурм взморья и плесов, временами порождая в Вив некое странное смятение. Возможно, потому, что они напоминали ей колорадских сорок – падальщиц, что облепляли тушки сбитых на шоссе кроликов, питались чужой смертью, – но она думала, что было за этим чувством и нечто большее. Сороки, в общем и целом, довольно глупы. Вороны же, несмотря на глумливый хохот, глупыми никогда не казались.

Когда же последние вороны скрывались из виду, она пила кофе, возвращалась в хижину, оставляла пластиковый пакет и свистом подзывала собаку. На обратном пути она заходила во фруктовый сад, пинками будила старую корову и возвращалась в дом, чтоб убраться после завтрака. К тому времени, когда она заканчивала мытье посуды, корова уже мычала у сарая, требуя, чтобы ее подоили.

Когда же Вив снова доила корову вечером, она часто видела в окошке сарая ворон, возвращавшихся после своего дневного сражения со свиньями. Порой кое-кто из ворон подозрительно припадал на крыло или вообще исчезал. Вив тогда не знала про свиней и про их ожесточенные бои с воронами, а последние, хоть побежденные, хоть триумфаторы, всегда хохотали одинаково – жестким, циничным хохотом существа, взирающего на мир прагматичным черным глазом. Хохот тварей менее искушенных, как те же сороки, порой выдавал и отчаяние, и тупость, но ничего подобного не слышалось Вив в смехе ворон. Нет, те были истинными корифеями мировосприятия сквозь кривую ухмылку, им был ведом главный секрет черноты: если тьму нельзя ни сгустить, ни развеять, то можно хотя бы сделать ее забавнее; и Вив смеялась вслед за ними.

– Чего это ты там хихикаешь? – поинтересовался как-то Хэнк, когда она возвращалась из сарая с марлей, чтобы постирать ее у заднего крыльца.

– Да так, девичьи секреты, – ответила она, забавляясь его любопытством.

– Там, в сарае? Понятно. С хахалем, что ли, кувыркаешься на соломенной подстилке?

Она загадочно мурлыкала, отжимая марлю и развешивая ее на колышках.

– Да какой еще хахаль? Ты ж томишь меня в темнице день и ночь, несчастную, одинокую и…

– Ой-ой! Значит, это зверье какое-нибудь? Кто – рысь? Я сверну шею этому нахалу. Скажи только, какая тварь пристает к моей женушке. Я ж все равно выведаю…

Она улыбнулась и направилась к кухонной двери:

– Потерпи уж пару месяцев – все и откроется.

Он поймал ее за свитер и привлек к себе, таранив ее изящной кормой свои брюки. Обхватил за талию, скользнул ладонью по ремню ее джинсов, ощупывая тугой бугор живота.

– Думаю, по-любому парень будет что надо, – прошептал он ей в затылок. – Главное, чтоб не черный. А то ж старик Генри всех нас перетопит, рысь, не рысь…

Она откинула голову для поцелуя, думая, как прекрасно быть юной, беременной и влюбленной. Она полагала, ей крупно повезло. У нее было почти все, о чем она мечтала. Она замурлыкала и прильнула к нему. А он окунул нос в волны ее волос. Потом отстранил ее на вытянутых руках, чтоб оглядеть прищуренным глазом:

– Интересно, как бы они смотрелись черными?

– Кто, младенцы?

– Да нет, – он засмеялся. – Твои волосы.

А сквозь темнеющую сетку на крыльце доносился грай ворон, оседавших в древесных кронах.

С приближением срока она прекратила свои восхождения на холм, хотя доктор утверждал, что прогулки, возможно, пойдут на пользу. Она не знала, почему прекратила свои походы; одно время ей думалось: потому, что шевеления в ней самой были куда занимательней, но потом она убедилась, что причина в ином, не то она бы возобновила прогулки, когда шевеления прекратились, а то, что было в ней, стало мертво. Когда через несколько месяцев Вив прошла обследование и ей сказали, что все последствия операции позади и можно в полной мере вернуться к прежней жизни, она первым делом снова отправилась к хижине. Но тогда моросил дождь, а из всех птиц в поле зрения оказалась лишь стая гусей, возвращавшихся с юга и смеявшихся смехом, которого она не поняла, и Вив вернулась к чтению. С тех пор она наведывалась на холм лишь несколько раз, а той самой тропкой, по которой они шагали теперь, не пользовалась уж несколько лет, хотя в памяти она сохранилась на удивление четко. На самом деле Вив предпочла бы возглавить шествие, чтоб умерить его стремительность. Генри не потерпел бы иного темпа, кроме как «полный вперед», желая показать, что ноги его по-прежнему не хуже любых прочих ног, в гипсе или без. И не то чтоб она не поспевала – не потому хотела она замедлиться, – но вот Ли действительно путался в незнакомой темноте. Вив слышала за спиной, как он продирался, воюя с кустами и зарослями по обе стороны тропинки. Она уж подумывала остановиться и взять его за руку, но не решилась, как не решилась и попросить старика позволить ей встать во главе.

Так их троица все более и более растягивалась по тропинке. Генри рвался вперед, Ли безнадежно отставал, а Вив все больше уединялась с мраком ночи.

Через несколько минут она могла уже различать знакомые контуры на тропинке и развлекалась, угадывая по ним предметы. Вот островок орешника у изгороди фруктового сада, вот заросли кизила, вот старый одинокий бук, букой чернеющий в лиловом небе, согбенный и обреченный, будто неприкаянный бродяга, ждущий, когда святой Винсент де Поль [51]51
  Святой Винсент де Поль – покровитель благотворительных обществ, волонтеров и работников больниц; «Общество святого Винсента де Поля» занимается благотворительной деятельностью, помощью беднякам и т. д.


[Закрыть] ниспошлет ему костюм из ношеных листьев. Папоротники по обочинам щекотали ей лодыжки влажными пальцами, а порой слышалось сухое погромыхивание семян мышиного горошка в витых стручках. Из леса в предгорьях, оглашаемого радостным лаем, доносились густое зловоние ариземы – скунсова капуста, как называет ее Хэнк, – и приторно-кислый запах перезрелой черники. И над всей этой мелкотравчатой флорой, будто некая высшая форма растительной жизни, высились ели, попирая небо своими башенными шпилями, наполняя темный ветер своим терпким хвоисто-зеленым дыханием.

Чем больше увеличивались дистанции между Вив и двумя мужчинами, тем легче ей дышалось; до того Вив и не подозревала, какая теснота сводила ее плечи и спирала легкие. Вив растопырила локти и вдохнула полной грудью. Откуда-то из ореховых зарослей ее окликнул щебеток крапивника – «Тью! Тью!» – и Вив всплеснула руками, вообразив их крыльями. Она представила, будто летит, но не вышло достоверного ощущения полета, как бывало в детстве; если б не эти башмаки! Они весили сотню фунтов каждый. Если б не эти башмаки – я б уж точно полетела!

Хэнк непременно обувал ее в башмаки, когда они выбирались на охоту. Для него лес был полем битвы, где рыцари в доспехах из дюралевых касок, кожаных перчаток и шипованных башмаков сражались с ратью терниев. И приступом брали чащу. Вив же предпочла бы летать сквозь лес – не высоко над вершинами, подобно ястребу, но перепархивать в паре дюймов над землей, с камешка на кустик, с кустика на веточку, как тот крапивник в орешнике. Но для полета потребны крылья, а не шипы; кеды, а не стофунтовые говнодавы.

Ее вывел из раздумий и заставил замереть сдавленный вопль за спиной, в нескольких ярдах. Она обнаружила Ли в папоротниках, куда он забрел, сбившись с тропинки. Выводя его, Вив заметила, что его руки тряслись.

– На меня что-то налетело, и я споткнулся, – шепотом объяснял он не столько Вив, сколько себе самому. – По-моему, какой-то мотылек…

Он остановился, передернувшись. Само слово «мотылек», так нежно проворкованное им в ночи, перепорхнуло на щеку Вив.

– Знаю, – прошептала она в ответ. – Тут сейчас бражников полно. Они и меня пугают до смерти по ночам. – Она вела его за руку по тропинке. – Все потому, что они белые, – продолжала она. – В этом-то самый ужас. Я знаю, что они белые, понимаешь? Но кажутся – черными…

– Вот-вот! – Ли тоже перешел на шепот. – Именно.

– Хэнк надо мной подтрунивает, но они по правде иногда пугают меня до одури. Брр! А знаешь, что еще? – Она еще пуще понизила голос. – Ты когда-нибудь разглядывал их вблизи? У них на спинке рисунок – я не шучу ни капельки, – черепушка.

Они оба содрогнулись, будто дети, успешно нагнавшие на себя страху.

Дорога пошла в подъем, и впереди послышались тяжкое дыхание и брань старика, сражавшегося за точку опоры для скользкой подошвы своей гипсовой ноги.

– Поможем ему? – предложил Ли.

– Ни-ни! Лучше не стоит. Он и сам справится.

– Ты уверена? Ему точно помощь не нужна? А то впечатление такое, что ему там несладко…

– Ни-ни. Ты же видел его, тогда, с Хэнком и с этой курткой. Пусть сам справляется. Для того он с нами и увязался.

– Чтобы самому справиться?

– Именно. Сделать, что задумал. Без посторонней помощи. Как и ты, когда в одиночку отправился через реку на лодке.

Ли был впечатлен.

– Мадам, – вымолвил он, задыхаясь, – не могу сказать за… среднюю возрастную группу, но за себя скажу, что вы более чем… компетентны в душевных потребностях увечных старцев и перепуганных маленьких мальчиков.

– Почему ты всегда себя считаешь обузой или маленьким мальчиком?

– Не совсем так. Я был обузой, когда только приехал. Сейчас вроде уже нет. Но маленький мальчик – по-прежнему. Как ты – маленькая девочка.

Вдалеке лаяли собаки.

– Я уже давно не маленькая девочка, – просто возразила Вив, и Ли пожалел, что дал выход своему юмору.

На вершине холма перед трехстенной бревенчатой хижиной, потрескивая, разгорался костер. Рюкзак, что Хэнк повесил на шест, источал восхитительный запах тунца и сэндвичей – и крупный енот, встав на задние лапы, тянул черные передние к вожделенной снеди, а его тень лениво покачивалась на задней стене хижины. Когда в свете костра появился Генри, зверь негодующе возопил, требуя от незваного гостя объяснений касательно целей визита. И опустился на все четыре.

– А тебе что, закон не писан? – сурово вопросил Генри. Енот стоял перед ним, явно возмущенный вторжением. – Разве не знаешь, что по закону ты должен сейчас находиться в низине и развлекать наших собачек пробежкой, а вовсе не тырить наши припасы. Что, не знал?

Енот и понятия не имел о своих должностных обязанностях. Он заскреб грязь когтями, делая вид, будто охотится на мнимого жука.

– Вот ведь! Гляньте, ребята! Плевать он на нас хотел. Он и разговаривать не желает с какими-то лишенцами, которые его от дела отвлекают!

Зверь еще порылся в грязи, потом, уразумев, что намеков эта назойливая троица не понимает, распушил хвост, выгнул спину и сделал угрожающий выпад в адрес Генри. Тот расхохотался и носком башмака швырнул песок зверьку в морду. Енот сердито зафырчал.

– Ты что, свихнулся, а? В чем проблема? Может, нам уйти, чтоб не мешать тебе еду нашу лямзить? – Генри снова расхохотался и метнул еще один заряд песка. Что было уже чересчур для этого аристократа среди енотов. Пружинисто оттолкнувшись, он прянул на старика и, набросившись, обхватил гипсовую ногу всеми четырьмя лапами, будто желая сокрушить врага в зверских объятиях. Генри заорал и принялся охаживать драчуна шляпой. Енот раз-другой попробовал гипс на зуб, затем сдался и умчался во тьму, спесиво фыркая и голося в праведном гневе.

– Ё-мое! – Генри наклонился, изучая царапины на гипсе. – Вы видали? Готов спорить, этот ниггер теперь понарасказывает дружкам немало интересного о том, из чего сделаны двуногие. – Он отрывисто кивнул: – Ли, мальчик мой, думаю, нам лучше запалить костер поярче.

– Чтоб оградить себя от последующих нападений? – уточнил Ли.

– Чертовски верно. С этого психа станется притащить сюда целую шайку всяких отморозков. Мы в смертельной опасности.

Вив взяла его за руку:

– Что-то, папа, то один зверь пристает к твоей ноге, то другой…

– Ладно уж! Вы, сопляки, все нарываетесь, да? Посмотрим, как вы тут управитесь.

Вив нашла воду в сорокалитровой молочной фляге и принялась варить кофе, а Генри с Ли вытащили из хижины два холщовых мешка, набитых резиновыми утками-манками, и положили их у костра. Поставив котелок на угли, Вив отыскала свой пластиковый пакет и расстелила его на земле. Села, облокотившись на мешок, на котором сидел Ли. Пока они были заняты приготовлениями, никто не проронил ни слова, теперь же Генри, зарядив рот табаком, смачно почесался, подался вперед, вслушиваясь в собачий лай, и прочистил горло, будто спортивный комментатор перед матчем.

– Так-так, слыхали? – Отсвет костра выхватывал из темноты красно-кедровый рельеф его лица, казавшийся то выпуклым барельефом, то резным контррельефом. По ходу комментариев он нервно оглаживал рукой свои длинные белые космы. – Я не о тех недоносках, которые там, поодаль, но вот… слушайте… это ж старушка Молли рапортует! Слышите?

Вив все глубже зарывалась в упругую мякоть мешка, устраиваясь поудобнее в предвкушении неизбежной ораторики Генри. Когда же она прекратила ерзать, то обнаружила у самой своей шеи чью-то руку, затаившуюся под покровом ее волос.

– Ого! Слушайте! Нет, Молли говорит – не лисица. И не енот… Не знаю за остальных спиногрызов, но можете пометить в своих блокнотах, что старушка Молли так не докладывает ни о лисице, ни о еноте. Ни об олене – за оленем она ни в жисть не погонится. Ага… ага! Ах ты, так тебя растак! – Внезапно преисполнившись восторгом, Генри хлопает мозолистой ладонью по гипсу. – Она утверждает, что это медведь! – и ткнув в костер клюкой, взметает салют искр. – Черт побери… медведь!

Он подается вперед, его зеленые глаза горят во тьме над костром. Под ними, на западе, ниже по реке, повизгивая мчится стая собак; а с другой стороны, со стороны горного хребта, доносится четкий, размеренный, членораздельный лай. Каждая собачья фраза начинается глухим ворчанием – и взрывается нотой высокой, пронзительной и чистой, будто голос серебряного рожка.

– И она совсем одна, Молли, совсем. Другие псины небось увязались за старым Дядькой. Они, другие псины, обычно идут за Молли, а не за Дядькой, но когда светит встреча с медведем – нетушки. А Дядька – он больше не горит желанием якшаться с медведями, связался уж с одним таким о прошлом годе, глаз потерял. И он, значит, говорит: «Молли, хочешь медведя – он весь твой!» – Генри рассмеялся и снова хлопнул по гипсу. – Но послушай, парень, что творится там, на болоте… – Он ткнул Ли клюкой в бок. – Вся эта свора – слышишь, как они скулят-визжат? Какую шумиху подняли, а? Да кого они дурят-то? Ий-хи! О, они знают, все-то они знают, будь я проклят. И не говори мне, что не знают. Они пошли с Дядькой – за лисицей, скорее всего. Но ты послушай, каково им. Послушай, с какой песней они идут за этой лисицей, когда Молли одна-одинешенька гонит медведя…

Все прислушались. Действительно в их истерическом, бравурном лае безошибочно угадывался стыд – которого уж точно не было в голосе одинокой собаки.

– А где Хэнк и Джо Бен? – спросил Ли, а Вив почувствовала, как чуть шевельнулось его запястье.

– Да чтоб я знал. Я-то думал, они здесь нас дождутся. А теперь… я так понимаю, стая взяла один след, а потом переметнулась на другой. – Он нахмурился, почесывая кончик носа. – Да уж… Стал-быть, Молли вывела стаю прямехонько на медведя – о, слышали? Это лисица тявкнула, – но когда Дядька уразумел, во что ввязался, он сказал: «Пошли, ребята! Пусть эту малахольную Молли медведь сожрет, если ей больше всех надо. А мы пойдем лисичек погоняем». Да – тогда-то они и подняли шум в первый раз, у медвежьего лежбища. Поэтому, думаю, Хэнк с Джо туда намылились – слушайте! – чтоб обложить мишку. Но когда стая отвалила, Молли, понятное дело, одна медведя удержать не могла… и, значит, когда Хэнк с Джо туда прибежали…

Он замолк; что-то бормотал, качал головой, открывал рот, чтобы продолжить свои выкладки, но замирал, прислушиваясь, и его сощуренные глаза вспыхивали изумрудами во мраке, когда он расшифровывал сам для себя хронику охоты. Костер потрескивал, рассыпая искры, взвивался, открывая взору бреши в стене леса. Собачий лай встревожил тени. И Вив видит, как трепещут эти тени с черными плюмажами и черными клювами, самым краешком глаза видит. Слышит их возбужденный шепот. И чувствует, как чужая длань палачески изворачивается, пока кончики пальцев не касаются ее горла. Но остается неподвижна.

– А сейчас что творится? – спрашивает Ли рассеянно, из вежливости.

– Ась? Что ж, лиса – надо думать, это лиса, судя по их маршруту, – петляет туда-сюда, следы запутывает, чтоб ее не зажали между рекой и устьем ручья. И если она будет продолжать в том же духе, ей придется или на дерево лезть, или плыть, там нет ни дыр, ни нор подходящих, а купаться лисы смерть как не любят. Был бы это енот, давно бы уже рванул через болото к реке, но лиса мех мочить не хочет. А вот там Молли… хм… идет по краю болота, к скалам. Хм. Это не есть хорошо. Но вы слушайте…

И Вив вникает в звуки еще глубже и настойчивей, и уже слышит куда больше, чем старик. Она слышит журчание ручья, дыхание болота, стенание и колокольный звон буев, слышит, как последние цветы на холмах умирают под дуновением бриза – предсмертный рев львиных зевов, вой волчьих лютиков, шипение гадючьих языков. Далеко-далеко гроза с рьяностью туриста снимает пик Мэри, злоупотребляя вспышкой. Вив ждет, но не слышит грома. Любопытный бриз, просочившись сквозь темные ели, секунду кружит над костром, а потом отбрасывает ее волосы с кисти Ли. Пару прядей задувает ей в рот, и Вив задумчиво их покусывает. Ее влажные башмаки начинают дымиться, и Вив отодвигает ноги от костра. Обнимает колени руками. Холодные пальцы на ее шее приходят в движение, согреваясь.

– А… А что будет, если она, в смысле лиса, поплывет? – спрашивает Ли у отца.

– Если через ручей двинет – тогда все нормально. Но они не всегда такие сознательные. Порой бросаются прямо в реку. А это добром не кончится – ни для собак, ни для лисы, ни для кого.

– Что, переплыть не могут? – спрашивает Вив.

– Могут, конечно, лапочка. Здесь река не такая уж широкая. Но только они оказываются в воде – а кругом темень – они, вместо того, чтоб переправиться, заворачивают по течению, да и плывут-плывут, берега не видя, все вперед и вперед. Слушайте… Лиса пытается оторваться, срезает назад, к северу. Значит, от ручья они ее отсекли и теперь гонят к реке. Они возьмут ее, когда она не пустится вплавь.

Лай стаи достиг накала, что казался явно несоизмеримым с размерами зверька, которого гнали собаки. Особенно – в сравнении с тающим вдали зовом одинокой гончей, что шла за дичью куда крупнее.

– Вперед и вперед – докуда? – спросил Ли.

– До океана, – ответил Генри. – До самого моря – и дальше. Черт! Слушайте, как эти прохвосты навалились на бедную маленькую лисичку. Дерьмоеды!

Вив понимает, что ей следовало бы избавиться от этого прикосновения – заняться кофе, что ли, – но не шевелится. Генри, неодобрительно хмуря брови, прислушивается к тявканью стаи: не такие рапорты о собачьей работе греют ему душу. Слишком уж много значения придают они какой-то несчастной лисице. Наклонившись, он сплевывает свою табачную кашицу на угли, будто она вдруг прогоркла. Смотрит, как шкворчит и набухает его плевок.

– Бывает, – отрешенно говорит он, глядя на угли, – рыбаки подбирают зверушек в открытом море. Олени, собаки, рыси, лисиц целая куча – просто плывут и плывут, невесть куда, за мили и мили от берега. – Он взял палку и поворошил уголья, в глубокой задумчивости, словно разом позабыв об охоте. – Когда-то – о, это было лет тридцать назад, не меньше – я подрабатывал на крабовом сейнере. Вставал часа в три и отправлялся помогать этому старому шведскому козлу вытрясать крабов из ловушек. – Он протянул руку над костром. – Видите, у меня шрамы на мизинце? Это гребаные крабы мне оставили. И только не говорите мне, будто крабы не кусаются. Так вот, мы то и дело плывущих зверей встречали. В основном лисиц, но иногда и оленей. Обычно швед говорил: «Пусть плывут, плывут себе пусть; некогда возиться, возиться некогда, ей-богу, богу-ей!» Но однажды мы увидели здоровенного самца оленя, настоящего красавца, на восемь-девять зачетных баллов. И швед сказал: «Давайте-ка достанем-ка этого приятеля!» Мы линь сбросили, подцепили его и затащили на борт. Я так понял, швед прикинул, что ради этого оленя стоит «повозиться богу-ей», потому как его можно сожрать. И вот, значит, мы набросили ему линь на рога и затащили на палубу. И он там просто лежал. Уже тремя копытами на том свете. Дышал тяжело, закатил глаза, а в них такой страх смертный, какой только у оленей и бывает. Но даже не знаю – там не просто страх был. В смысле, испугался он не только потому, что едва не утоп, и не потому, что люди его поймали и на свою лодку заволокли. Не того свойства был просто страх – нет, я так скумекал, в нем был чистый страх, сам по себе который.

Он снова ткнул палкой в костер, послав в темноту очередной фонтан искр. Вив и Ли молчали, ждали продолжения. И ей казалось, что эти искры осыпаются ей на грудь.

– Что ж, он смотрелся таким уморенным, что мы даже не потрудились его связать. Он просто лежал, вроде как пришибленный, вроде как и глаза закрыть силенок уж не осталось. Он лежал, пока мы не подошли к самому берегу. И вот тогда, святые силы, он вдруг как вскочит, как растопырится во все стороны рогами да копытами – а уж через секунду перемахнул через борт, и поминай, как звали. Я-то поначалу думал, что он дурил нас, прикидывался, чтоб мы, значит, поближе к берегу подошли, чтоб ему доплыть было сподручней. Но все не так. Он развернулся прямиком назад, прямиком в открытое море, напуганный при этом до чертиков. Меня это прост-таки сразило, понимаете? Я давно слышал, дескать, олени и другие твари заходят в море, чтоб клещей и вшей извести, а их от берега относит. Но после того случая я решил, что тут другое. Тут что-то похлеще, чем клещи и блохи.

– Что именно? – очень серьезно спросил Ли. – Зачем же? Ты думаешь…

– Черт, парень, я не знаю, зачем. – Он бросил палку в огонь. – Ты образованный малый, а я – простой дундук-дровосек. Я знаю только, что, если башкой подумать, ни олень, ни медведь, – ни, скажем, лисица, которая вообще хитрюгой той еще слывет, – не пойдет топиться, чтоб смыть с себя пару блох. Слишком уж сильное лекарство. – Он встал и отошел от костра на несколько шагов, отряхивая штаны спереди. – Ого! Слушайте… они ее отрезали. Теперь уж точно возьмут бедолагу, если не поплывет.

– А ты что думаешь, Вив?

Пальцы снова легонько сдавили ее горло.

– О чем? – Она по-прежнему задумчиво глядит на костер, будто бы все еще не вынырнула из атмосферы, навеянной стариковской историей.

– Об этом «инстинкте лемминга» у иных млекопитающих. С чего бы лисе идти топиться?

– Я не говорил, что они хотят утопиться, – заметил Генри, не оборачиваясь, будто бы разговаривал с собаками, тявкающими вдали. – Чтоб утопиться, любое озерко, любая лужа сойдет. Но они не просто топились. Они плыли.

– Плыли к верной смерти, – напомнил Ли.

– Может, и так. Но это не называется «топиться».

– А как это называется? Даже человеку хватает ума сообразить, что если поплыть строго от берега, то его очевидное наме… – Он осекся на полуслове. Вив чувствует, как рука на ее шее немеет, кровь отливает от нее. Встревоженная, она оборачивается, смотрит ему в лицо – и там нет вообще ничего. Он словно оставил лицо, провалился куда-то внутрь себя, прочь от нее, от старика, от этого костра, в какое-то свое глубинное пещерное озеро (И тем не менее все в тот вечер обернулось к лучшему, и я собрал недурной урожай небесполезных сведений, которые весьма мне пригодились в последующих экспериментах…), пока Генри не подает голос:

– Что его очевидное?

– Что? А, его очевидное намерение заключается в том, чтобы не вернуться… на берег, (…первая охапка сведений касалась меня самого…) Соответственно, кто бы то ни был – лис, олень или пропащий пьяница, – в его намерения неизбежно входит самоутопление.

– Может, и так, но вот прикинь: с пьянчугой-то все ясно, но вот с какого перепугу старой лисице в такое отчаяние впадать, чтоб счеты с жизнью сводить?

– Да с того же самого! С того же самого! (…и глубины той неразумной беспечности, до которой я позволил убаюкать себя с тех пор, как уехал с Востока…) Ты уверен, что эта несчастная наивная зверушка не обладает той же способностью к восприятию жестокостей этого мира, что и пьяница? Ты уверен, что ее не преследуют такие же лютые сонмы демонов, как и депрессивного алкоголика? Ты только послушай демонов этой лисички…

Генри посмотрел на сына, порядком озадаченный:

– Но все равно это не значит, что так-таки уж непременно топиться надо. Она могла бы развернуться и принять драку.

– Со всеми сразу? Разве это не такая же верная гибель, как и в море? Только что куда болезненней…

– Может, и так, – медленно ответил Генри, решив, что, если уж ему все равно не дано постичь заковыристые ходы мысли сына, можно хотя бы над ними потешиться. – Да, может, и так. Говорю ж, ты малый образованный. И умом востер, как мне тут сообщали. Но то же самое… – улучив момент, он проворно ткнул кончиком клюки Ли под ребра, – …мне всегда твердили про лис. Йи-хо! – Плюхнувшись обратно на свой мешок, он наслаждался нервической реакцией Ли на клюку. – Йи-хо-хо! Видала, Вив, солнышко, как он с полтычка взбодрился? Видала, как он подскочил? И как мне сказывали, с лисицами точь-в-точь такая же фигня! Йи-х о-хо!

…Одна под истыканным иголками пологом неба, что покоится на массивных колоннах сосен и елей, гончая Молли, расплескивая брызги, устремилась через узкий ручей, по краям уж отороченный кружевными рантами льда. Вскарабкалась на берег, тычется носом в листья папоротников, мечется туда-сюда в поисках потерянного следа. МЫШЬ МЫШЬ ОЛЕНЬ ЕНОТ? МЫШЬ… и – гхав-УУ ГХАВ-УУУ!.. Ли в своей комнате прикидывает, как бы изложить в письме всю эту историю, без которой Питерсу трудновато будет уразуметь расклад.

Так много всего… И я бы извинился, что не писал столь долго, не будь я уверен, что куда больше любых извинений тебя порадует затейливая предыстория сего послания, описанная моим бесподобным слогом. Прежде всего, имела место грандиозная охота на лис (одну штуку), в ходе коей я предпринял попытку наладить контакт с женой моего братца (позже ты поймешь, зачем, если еще не догадался), и эта рутинная задача несколько обескуражила меня…

А Вив, сама несколько обескураженная, возлежит на мешке с резиновыми утками, чувствует, что рука Ли снова ожила, прикидывает, как бы пресечь эти тайные ласки, не привлекая к ним внимание старика, прикидывает, хочет ли их пресекать…

– Да, знаете, что? – Генри повел плечами, посмотрел сквозь сощуренные ресницы на сплетающиеся языки огня. – Мы вот про лисью охоту заговорили, и я тут вспомнил. Сколько-то годков тому назад, когда Хэнки было не то десять, не то одиннадцать, вроде того, мы с Беном взяли его на охоту в округ Лэйн – и вышел форменный анекдот. Значит, жил там один фермер, мой друган, и он клялся-божился, что, дескать, повадилась к нему лиса, да такая невообразимо ушлая, что ни отрава, ни капканы, ни пуля ее не берут. И он, значит, обещал нам пять долларов наличными, если мы покончим с этим рыжим дьяволом, во имя, значит, мира в его курятнике…

…Вив чувствует, как его ладонь скользит по ее шее, чашечкой накрывая горло, пальцы такие тонкие и нежные под свежим панцирем мозолей. Ли наклоняется, и его шепот шелестит по самой ее щеке:

– Помнишь тот первый день, когда мы встретились? Ты плакала…

– Шшш!

– …я и сейчас порой слышу, как ты плачешь по ночам… – Ох! Он чувствует, как маленькая жилка у нее там…

– А к тому времени, как я припоминаю, малютка Хэнки сам вырастил из щеночка отборную такую суку, кунхаунда голубого. Да, ей тогда месяцев шесть или восемь было, дивная молодая сучка. И Хэнк, значит, души в ней не чаял. Он до того уж ходил с ней на охоту, раз или два. Но только без своры, чтоб она показала, чего сама по себе стоит. И вот он решил, что эта невообразимая лиса – и есть настоящее боевое крещение…

…он ведь должен чувствовать, как затрепетала, забилась эта жилка; почему он не прекратит?

– Шшш, Ли: Генри заметит. Да и я, кстати, тоже слышу иногда, как ты плачешь по ночам. Теперь искры прянули наперегонки прямо в небо. Точно крохотные ночные фениксы…

– Правда? Так может, мне стоит объясниться… – …все выше летят эти ночные жар-пичужки, а затем исчезают…

– Но штука в том, что как раз когда этот мой кореш пригласил нас на свою лису, у голубой Хэнковой суки началась течка, и ее приходилось держать в сарае взаперти, чтоб не поимел какой-нибудь смердящий выродок. Хэнк, а он все горел желанием взять ее с собой, сказал-де, когда травля пойдет, другие собаки и думать забудут про его целочку. А Бен, значит, говорит: «Черт, парень, не рассказывай только своему дяде Бену, про что звери забывают, а про что нет: эти кобели промчатся мимо целого лисьего леса, чтоб залезть на твою девчонку… Уж я-то знаю толк в таких делах…» А Хэнк – тот говорит, мол, на сей счет не извольте тревожиться, мол, моя-то псинка удерет от любого, что бегает на четырех лапах, потому даже пофиг, кто там за ней погонится…