Текст книги "Порою блажь великая"

Автор книги: Кен Элтон Кизи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Оставалось порадоваться, что я успел урвать кусок до него – иначе рисковал бы остаться голодным. Старик был в ударе. Мы, все прочие, сидели за столом, глядели, как Генри уплетает кусок оленьей печени, что Вив поджарила специально для него, а когда старик пошел травить байки из своей бурной древогубской молодости, мы задыхались в пароксизмах хохота. Старый хрыч плел тонкое кружево повествования о древних временах, о конских и воловьих упряжах, о своих годах, проведенных в Канаде, где он учился ремеслу, в каком-то лагере по адресу «Медвежий угол, до Чертовых Куличков прямо, через сорок тысяч миль направо». И мужики там были Мужиками, а вместо женщин – дырки в бревнах ржавого вяза! Когда старик управился с печенью, Вив снова разогрела яблоки в термостойких корытцах, выдала нам их в этой таре и выставила нас вон с кухни, чтобы прибраться.

Расположившись в гостиной, мы с Хэнком принялись мазать сливки на горячие, шипящие яблоки, а Генри продолжил свой монолог. Близнецы примостились у ног старика и слушали его с глазами огромными и круглыми, под стать белым дискам сосок у них во рту. Джен пеленала младенца, а Джо Бен запихивал Писклявочку во фланелевую пижаму. Бутылка бурбона совершала свой путь по кругу, сглаживая углы и согревая маленькие и холодные одинокие тени, ютившиеся в периферийных регионах, удаленных от торшера. Торшер стоял между троноподобным креслом Генри и огромным камином. Пространство, заключенное в этом треугольнике – кресло-торшер-камин, – образовывало культурный центр огромной залы, и по мере того, как старик вещал, мы постепенно смещались с зияющих задворок к этому центру.

Долгими осенними ночами Генри разглагольствовал главным образом о политике и экономике, космических полетах и интеграции – и хотя его нападки на международные дела были сугубым вздором, в личных мемуарах попадалось немало занятного.

– Мы сделали это, мы! – орал он, прогревая свое «радио» перед очередной историей. – Я и лебедка. Мы их поимели – болота, чащи, дебри, вообще все! Трубите во все рога и фанфары!

Слова в его пасти перекатываются мокрыми кубиками для игры в кости, перестукиваясь с болтающейся челюстью. Он делает паузу, чтобы поправить зубы и гипс поудобнее. «Мел, – подумал я умиротворенно, когда вино, поднявшись до уровня моих глаз, придало облику Генри особую четкость. – Мел, известняк и слоновая кость. Члены, зубы и голова. Да он же разом превращается из легенды во плоти в статую самому себе, решив таким образом оставить без работы парковых скульпторов…»

– Да уж, скажу я вам: мы с лебедушкой… Лебедочкой… Ого-го-го!.. О чем это бишь я? А, о старых временах, о смазанных жиром полозьях, о волах и всякое такое? Что ж, сейчас расскажу… – Он концентрируется, наводя резкость на прошлое. – Да, припоминаю один случай, лет сорок назад вышел. Мы соорудили горку – этакий желоб, вымазанный жиром. Мы подтаскивали к нему бревно и – вжик! – оно летело по склону холма к реке, что твоя ракета, сто миль в час. Вжик! Плюх! Прелесть, а не работа: вжик-плюх, да и только! И вот, значит, завалили мы здоровущую елку, дотащили ее до горки, и ствол уже поехал по косогору, как вдруг я гляжу на реку, а там этот долбаный почтовый баркас. Вот ведь оказия какая! Я видел, что суденышко – прямохонько по курсу. Бревно войдет точняк в борт и развалит посудину аккурат пополам. И кто же, спрашивается, был там на баркасе? Кажись, ребята Пирсов, а может, Игглстоун со своим сыном? А? Так иль иначе, картина ясная: вот баркас, вот бревно, и его не остановить! Ладно, аминь. Остановить нельзя – но притормозить-то можно? И вот я в мгновение ока хватаю ведро, черпаю щебенки и запрыгиваю на эту дьявольскую деревяшку, покуда она не набрала ход. Оседлал ее, значит, еду верхом – и знай себе швыряю щебень в желоб, чтоб хоть как-то замедлить… И уж, конечно, замедлил – отвечу! На комариный хоботок в час, так где-то, а то и на целых два. И вот я мчусь стремглав вниз по склону, а откуда-то из-за спины Бен и Аарон вопят: «Прыгай, дурила, прыгай!» А я ничего не отвечаю – я вцепился в бревно зубами, ногтями и всем прочим, что есть у лесоруба, – но если б мог ответить, то сказал бы:«Вас бы на эту взбесившуюся корягу, которая прет, что твой поезд, – посмотрел бы я, как бы вы попрыгали!» Да, хотелось бы поглядеть на такого, блин, десантника, которому хватило бы духу оттуда соскочить!

Он сделал паузу, чтобы забрать бутылку у Хэнка. Приложился к ней пересохшими губами, запрокинул с более чем солидным бульканьем. Когда же отнял ото рта – поднял бутылку к свету, ненароком демонстрируя всем, что отпил на добрых два дюйма – и даже не поморщился.

– Вы, ребята, тоже ведь не прочь хлебнуть малешко? – Он кивнул на бутылку, и в его ярко-зеленых глазах матерого сатира светился недвусмысленный вызов. – Нет? Ну, на нет и суда нет – только не говорите, что я не предлагал! – И он снова приник губами к бутылке.

– Ну давай дальше, дядя Генри, давай же! – взмолилась Писклявочка, не в силах больше вынести этот томительный антракт.

– Давать дальше? Я уже кому-то что-то дал?

– Что дальше-то было? – кричала Писклявочка, и близнецы вторили ее мольбе. – Дальше что… произошло?

И маленький Лиланд Стэнфорд, заинтригованный не менее прочих, беззвучно просил: «Давай, отец, что дальше произошло?..»

– Произошло? – Он повертел шеей, озираясь. – Кто от кого произошел? Чего-то я никак не въеду… – И физиономия невинная, как у козла в огороде.

– С бревном! Бревно!

– Ах да, бревно! Сейчас поглядим, ей-богу. Вы, наверно, хотите знать, не сотворило ли это бревно, на котором я несся во весь опор, какой беды? Хм, сейчас припомню… – Он закрыл глаза и в глубокой задумчивости принялся массировать переносицу, венчавшую его крючковатый шнобель; даже апатичные тени в углах встрепенулись и придвинулись ближе, чтобы послушать. – Что ж, в самый последний момент меня вдруг осенило: а что, если и ведро зашвырнуть под эту зверюгу? Я бросил вперед ведро, но бревно смяло его в один момент, даже не поперхнувшись. Расплющило, как корова – муху хвостом. Да, кстати! Мне, блин, вот что на ум пришло: вы, ребята, в курсе, какую штуку для борьбы с мухами соорудил этот пентюх Тедди у себя в «Коряге»? Самая потрясная техногенная приблуда, какую только…

– Бревно! Бревно! – кричали дети.

«Бревно!» – вторил им мой внутренний ребенок.

– А? Ааа! Да-да. И в самом конце пути я понял, что другого выхода нет: придется прыгать. Но… Подтяжки – подлые подтяжки вздумали зацепиться за сучок! И вот эта елка, вместе со мной и с моим диким криком, вырывается на оперативные просторы голубой стихии, целя в борт почтовой посудины с конкретным намерением разорвать ее к чертям пополам. Что, собственно, и произошло, если вам интересно. Поэтому все мое геройство с суванием ведра под бревно – все равно что ветер криком унять. А бревно – оно ударилось в борт баркаса и разнесло все в долбаные щепки. Письма разлетелись во все стороны, что твоя метель. Письма, гайки, болты, рангоуты-шпангоуты – все смешалось и разметалось. А тот парень, что стоял за штурвалом, – он тоже не ушел с баркаса, а взлетел прямиком в небо. Это, кстати, я вот сейчас думаю, был парень Пирсов, потому как я припоминаю, они с братом посменно водили баркас по реке, и тот, который был тогда на отдыхе, потом оченно сокрушался, что остался без выходных, когда его братец потоп…

– А ты-то как?

– Я? Возлюби нас господь, милая Писклявочка, а я-то думал, ты в курсе. Твой старый дедушка Генри, увы, погиб! Неужто ты думаешь, что человек может выйти невредимым из такой передряги? Само собой, я погиб!

Он запрокидывает голову, рот его искажается предсмертной судорогой. Дети смотрели, пораженные ужасом до полного оцепенения, пока вдруг его живот не затрясся сдавленным смехом.

– Генри! Ах ты… – кричат близнецы, аж поскуливая от обиды.

Писклявочка извергает яростное шипение и принимается колотить ножкой в голубой фланели по гипсу Генри. Он же хохочет до слез на обветренных щеках.

– Погиб! А вы разве не знали? Погиб, ага! А вы, вы… Хи-хи-хо-хо!

– Генри, когда-нибудь, когда я вырасту, ты пожалеешь!

– И-хо-хо!

Хэнк отворачивается – «Господи, только гляньте на этого артиста! – посмеивается в кулак. – Бальзам Галаада разжижил ему мозги до полной кондиции». А Джо Бен заходится в припадке кашля – чтоб справиться с ним, потребовалось пять минут и ложка черной патоки.

Когда способность дышать возвратилась к Джо, с кухни заявилась Вив с кофейником и чашками на подносе.

– Кофе? – Пар обволакивает ее плечи песцовой мантией, а когда Вив поворачивается спиной, я вижу, что пар вплетен в ее волосы и перетянут шелковой лентой. Джинсы закатаны, икры наполовину оголены; Вив наклонилась, чтобы поставить поднос на стол, и медная клепка на заднем кармане непристойно подмигнула мне; Вив распрямилась – и морщинки голубой ткани будто обозначили путеводную звездочку… – Кому сахару?

Я ничего не сказал, но когда она разносила чашки, у меня потекли слюнки.

– Тебе как, Ли? – Она развернулась, и томно вздохнули ее невесомые кеды. – С сахаром?

– Спасибо, но…

– Принести?

– Ну ладно тогда уж.

Лишь ради того, чтоб лишний раз насладиться подмигиванием ее медной заклепочки на пути в кухню.

Хэнк плеснул в кофе бурбона. Генри глотнул прямо из бутылки, восстанавливая силы после своей безвременной кончины. Джен взяла руку Джо Бена, посмотрела на его часы и объявила, что уже пора, давно пора детям в постель.

Вив вернулась с сахарницей, на ходу облизывая фаланги.

– Пальцем угодила. Сколько ложек – одну или две?

Джо Бен поднялся:

– Ладно, детишки, пошли. Свистать всех наверх!

– Три! – ни прежде, ни после никогда я не клал в кофе сахар.

– Три? Ты такой сластена? – Она размешала одну ложку. – Попробуй сначала. У меня очень крепкий сахар.

Хэнк потягивал свой кофе с закрытыми глазами, умиротворенный, ручной. Дети понурой стайкой отправились наверх. Генри зевал.

– Чес-слово… я насмерть подох.

В конце лестницы Писклявочка вдруг остановилась, медленно обернулась, многозначительно подбоченившись:

– Ну-ну, дядя Генри! Ты-то ведь знаешь, что! – и пошла дальше, оставив позади трепещущие флюиды некой страшной кары, ведомой лишь ей да старику, вылупившему глаза в нарочитом ужасе.

Вив подхватила Джонни на руки и понесла его, холя детский затылочек своим пушистым дыханием.

Джо взял близнецов за пухлые ладошки и терпеливо – шажок-ступенька, шажок, ступенька-шажок – повел по лестнице.

Джен бережно прижала младенца к груди.

Меня же распирало так, что я грозил взорваться, как хлопушка, сердечками, цветами и печалью; любовью, красотой и ревностью.

– Нё-нё! – Младенец помахал ладошкой.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Спокойной ночи! – пропищал во мне тонкий голосок в надежде, что и меня подхватят ласковые руки и вознесут по лестнице. Печаль и ревность. Мне стыдно сознаваться в этом. Но когда на моих глазах последняя взлелеянная ноша скрылась в лестничном проеме, я невольно почувствовал заметный укол зависти. «Укол? – издевательски переспросила луна сквозь мутное оконное стекло. – Скорее уж удар кувалды».

«Да, но они ведь живут той жизнью, какой должен был жить я!»

«Это всего лишь маленькие дети. Не стыдно тебе?»

«Ворье! Они украли мой дом и мой кусок родительской заботы. Они резвятся на не топтанных мною лужайках и лазают по не облазанным мною яблоням!»

«Совсем недавно, – напомнила мне луна, – ты винил всех знакомых взрослых, теперь – детей…»

«Ворье! – я старался игнорировать эту ехидную луну. – Мелкие пузатые жулики: они растут на грядках моего потерянного детства!»

«А почему, – прошептала луна, – ты так уверен, что оно потеряно? Разве ты пробовал его отыскать?»

Подобная инсинуация вогнала меня в некоторый ступор.

«Давай же, – подбадривала она, – прояви инициативу. Покажи им, что ты по-прежнему хочешь любви. Дай им знать».

Итак, дети удалились, старик клевал носом, а я принялся осматривать комнату на предмет каких-нибудь знаков. Мое внимание привлекла возня собак под полом. Что ж, со сливками все получилось гладко, с лодкой еще глаже… почему бы не последовать тем же курсом? Я с натугой сглотнул, закрыл глаза и спросил, ходят ли они по-прежнему на охоту с собаками – ну, как раньше ходили?

– Бывает, – ответил Хэнк. – А ты к чему?

– Да я бы тоже не прочь как-нибудь выбраться. С вами… со всеми… если не возражаешь?

Слово было изречено. Хэнк неторопливо кивнул, осторожно перекатывая языком во рту горячий яблочный ком.

– Хорошо.

Последовала тишина, схожая с той, что сопровождала мое предложение переправить Генри на лодке – только дольше и гробовее была эта тишина. Ибо из всех моих детских антипатий охота была самой бескомпромиссной, до истерик и обструкций, – и снова я, смущенный этим молчанием, отреагировал на него неуклюжими оправданиями.

– Просто надо бы, наверное, – молвил я с вымученной солидностью, пожимая плечами и рассеянно разглядывая обложку «Нейшнл Джиографик», – узнать местность получше… кроме того, я уже читал все стоящие книженции, которые водятся в лавке Гриссома… да и видел этот «Лето и дым»…

– Дым? Где? – Генри восшатнулся над креслом, будто пожарная кляча на пенсии, заслышавшая сирену. Его трость резала воздух с брандспойтным свистом, ноздри раздувались, выискивая запах горелого. Вив мягко отлепилась от кресла Хэнка, подошла к Генри, взяла за руку и усадила обратно, увещевая.

– Это название фильма, Генри, – сказала она таким голосом, что усмирил бы и Везувий. – Просто название фильма.

– А я о чем говорил? А! – И он подхватил нить своего монолога так непринужденно, будто она ни разу и не обрывалась. – О старых временах. То бишь всякие старинные-былинные байки про то, как мы жиром полозья мазали, правили волами и прочая такая мура, да? Хм? Бравые ребята, сами с усами… десятигалонные шляпы, кнуты на плечах… ну, вы ведь видали такие картинки? До усрачки романтики и удали, верно? Такие парни классно смотрятся в журнале «Первопроходец», но я скажу вам одну вещь, а вы зарубите ее себе на носу: на самом деле не они валили лес и таскали бревна. Нет. Никак нет! А валили – ребята вроде меня или Бена или Арона, ребята, у которых не только стерженек был, но и мозги в котелке, чтоб дотумкать до употребления машин. Такая вот правда жизни, черт побери! И я расскажу вам… хмм, да, теперь – о дорогах. А что дороги? Дорожная сеть тогда не стоила и авоськи гнилых яблок, да, но что я им сказал? Я сказал, что есть эти блядские дороги, или нет их – но я протащу лебедку в любую зачуханную дыру, куда и не прокандехает эта ваша никчемная скотобаза! И точка. А всего-то находишь крепкий пенек, добрый трос, да и пусть лебедка сама себя тянет. И я въеду, куда мне надо, как по рельсам. А потом брошу трос на следующий пенек – и дальнейше тем же макаром. «Танец маленькой лебедки» – так мы это прозвали. Вот паровая кухня бизнеса. Да-да, пар, пар и еще раз пар – в нем все дело. Этих копытных скотов приходится кормить, по тюку сена каждый день, восемьдесят, девяносто центов каждый тюк, а я свою лошадку чем кормил, знаете? Опилки да щепа, да отшкуренная кора, да хворост, да сухостой – и всякое такое прочее, что валяется вокруг тоннами и умеет гореть. Пар! Бензин! А теперь вот дизель! Да-да, вот счастливый билетик. Болота никогда не покорятся скотине: копыта увязнут! Не много-то навоюешь с тупыми быками и складным ножиком! Машина нужна! – Его глаза заблестели: он снова оседлал любимого конька и вошел в раж. Подавшись вперед, он ухватился длинной костлявой рукой за некую незримую веревку. Держась за нее, распрямил свое тело, эту шаткую поделку из конечностей и сочленений, что самонадеянно покачивалась на пороге восьмого десятка и вид имела такой, будто готова рассыпаться в пыль от первого же дуновения ветерка. – Грузовики! Чокера! Лебедки! Вот в чем сила. И пусть себе задолбаются эти старпердятлы долдонить о старых добрых временах. Уж поверьте мне, ни хрена там не было доброго в этих старых и добрых, разве только индианку за так трахнуть. Но и только. А что касаемо работы, так – кровь из жопы, а больше трех деревьев от рассвета до заката не повалишь. Три дерева! А сейчас любой сопляк с бензопилой сострижет эти три дерева за каких-то полчаса. Нет уж, увольте! На хер старые добрые времена! Это все курам на смех. Если уж решили побрить бочину какому-нибудь из этих дьявольских холмов, снаряжаться надо на полную катушку, брать все лучшее дерьмо, что только придумано цивилизацией. Слушайте, тут вам Ивенрайт заливает про автоматизацию… так он вам мозги канифолит, чтоб вы на нее особо не налегали. Но мне-то лучше знать. Я знаю, я видел. Я резал их – а они возвращались снова. Они всегда возвращаются. Они переживут все сущее из кожи и плоти. Поэтому вам нужно заявиться с машинами и извести их под самый ядреный корень!

Он ковылял по комнате, прочищал глотку сердитым кашлем, порывисто смахивал пряди крахмальных волос, досаждавших глазам, и кривил рот в гримасе, в которой мешались гнев и самодовольство; практически ярость, пьяная ярость фанатика. Вот он развернулся и загромыхал назад:

– Вырвать с корнем! Единственное решение! Стволы завалить, ежевичник сжечь, кусты выкосить, траву отравить! Только так и только насмерть! Иначе и глазом моргнуть не успеете, как оно обратно все отрастет! Корчевать – так корчевать. Не одолеете с первого раунда – добейте в следующем. Йи-ХИ-И, как говаривал я Бену. Ху-хо-хо! То-то потеха! Вытряхните из ублюдков живую душу! И провалиться мне сквозь землю, если…

Хэнк вовремя подхватил его, удержав от падения. Джо поймал отлетевшую клюку. Вив бросилась к Генри с побледневшим лицом:

– Папа Генри, с тобой все в порядке?

– Думаю, он просто нарезался, лапочка, – без убежденности диагностировал Хэнк.

– Генри! Как ты?

Старческая физиономия медленно приподнялась, поворотилась к личику Вив. Пьяный рот не без труда сложился в усмешку.

– Все о'кей… – Он упер в нее испепеляющий зеленый глаз. – Никак вздумали улизнуть поохотиться на енотов – и без меня?

– О господи. – Хэнк вздохнул, отпустил старика и вернулся к своему креслу.

– Папа, – сказала Вив одновременно с облегчением и с досадой, – тебе лучше лечь в кровать…

– На хер кровать! А охотовая енота… Тьфу! Короче, я спросил!

Джо Бен предпринял маневр, направляя старика к лестнице.

– Никто и не заикался об охоте, Генри.

– Как же, как же! А то я совсем глухой! Думаете, старый олух совсем оглох, рассохся, и уж не может по лесу прошвырнуться? Мы еще поглядим!

– Давай же, папа, ступай. – Вив деликатно потянула его за рукав рубашки. – Сейчас мы с тобой поднимемся по ступенечкам, дойдем до кроватки…

– А что, это дело! – Генри вдруг сделался необыкновенно покладист. Он подмигнул Хэнку так похабно и потащил Вив по лестнице с такой прытью, что я ее предупредил: у нее три минуты, на крайний случай пять – а потом я снаряжаю экспедицию по ее вызволению из пещеры старого дракона.

Мы прислушивались к его громыханию и гиканью наверху.

– Порой сдается мне, – сказал Хэнк, качая головой, – что мой дражайший папаша окончательно съезжает с катушек.

– О нет. – Джо Бен вызвался в адвокаты Генри. – Здесь не то. Просто он заделался городской знаменитостью, я же говорю. В Ваконде его называют не иначе как «Старый Дикарь» или «Дедушка Йети». Детишки тычут в него пальцами, женщины здороваются на улице – и я ни секунды не сомневаюсь, что ему это все очень даже по кайфу. Нет, Хэнкус, на самом деле он нифига не расклеился. Ну, может, самую малость – глаз уже не тот, и что-то с памятью, – но в остальном он все больше комедию ломает, понимаешь?

– Я уж не знаю, что хуже…

– Ай, Хэнк, ну его ж это так прикалывает!

– Ну, может быть. Но в том-то и дело, черт побери, что доктор навесил на него весь этот гипс именно для того, чтоб на прикол его поставить, навроде якоря. Док сказал, что на самом деле старик не так уж круто поломался, но обязательно покалечится вдребезги, если не поумерить его прыть. Но похоже, его это только пуще раскочегарило.

– Да он просто языком чешет, в свое удовольствие. Ты так не считаешь, Ли? О! Послушай только, как он там наверху разоряется и радуется жизни: любо-дорого.

Но я был настроен пессимистически:

– Судя по звукам, он репетирует изнасилование.

– Ну нет, не всерьез. Это всего лишь комедия, – настаивал Джо. – Все это – просто комедия. Если он что и готовит, так скорее ответную речь на вручение Оскара за лучшую мужскую роль года.

Было слышно, как кандидат на Оскара тренирует дикцию, сквозь шамкающие десны призывая Вив: «вернишь, вертихвоштка, и брошай уже штроить иж шебя шелочку!» Когда Вив возникла на лестнице, ее волосы были растрепаны, а бледные щеки раскраснелись от недавней борьбы. Она объявила, что дает нам последний шанс перебить предложение Генри – два доллара и пинта красного. Хэнк посетовал, что ему это не по карману, но благородный Джо Бен заметил, что поскольку жена все равно его бросила, променяв на всякую сопящую мелюзгу, он так и быть накинет полбакса сверху. Вив, транспортируя грязные носки Генри к мешку, мимоходом спросила, не завалялась ли у меня, часом, лишняя пятерка. Я предложил ей обождать до получки в следующую субботу.

– Можно оформить кредит на завтра, – намекнула она, чуть покраснев, как только она умела: невообразимое сочетание невинного кокетства и бесстыжей скромности. – А муженька уговорю.

– Заметано. Значит, завтра. Где встречаемся?

Она развернулась, кружа и рассыпая блестки смеха.

– В городе у пристани. Завтра я буду собирать скальных устриц. Захвати молоток.

– Звучит романтично, – сказал я и глянул на братца Хэнка: не вышло ли перебора с романтикой? Но Хэнк стоял у окна и смотрел в ночь.

– Знаете, я вот прикинул, – сказал он задумчиво, – что с таким урожаем, как мы сегодня сняли, дела наши на подъеме. А ведь такая шикарная погодка долго не продержится. Да и выдохлись мы порядком. Так, может, возьмем этих спиногрызов, которые под домом, и прогуляемся малешко по лесу, косточки размять?

– В смысле, на охоту? – уточнил я.

– Да! – Джо Бен был готов.

– Поздно уже, – заметила Вив, полагая, что завтра нам вставать в четыре тридцать на работу.

– Самое время, – возразил Хэнк. – Я просто подумал, что при таких темпах завтра на работу можно забить. Мы ведь уж давно пашем без субботних выходных.

– Хорошее дело! – Джо Бен был вне себя от восторга. – О да! А знаете, что за день будет завтра? Хэллоуин. О да, вот ведь как все сложилось один к одному: в городе Хэллоуин, у нас охота на енотов, старик приносит домой бутылку, Лес Гиббонс плюхается в речку… Невероятно!

– А ты, Малой? Как, сдюжишь?

– Вообще-то не сказать, чтоб полуночный променаж был особо предусмотрен моими планами, но, думаю, не подохну.

– Я тебе вот что скажу, Хэнкус: давай-ка мы с тобой первыми отправимся на холм, разведаем все, подготовим. От собак в первый час все равно никакого толку не будет, после такого долгого простоя. А Ли с Вив тем временем посидят в хижине на холме, подождут, пока мы кого-нибудь выследим, а там уж примкнут. Никакого смысла всей толпой рыскать по кустам. Как вам такое, Вив? Ли?

Вив была не против, я же не видел никакого выхода из ловушки, которую сам себе подстроил, поэтому сказал: «Замечательно!» Кроме того, я искал случая поговорить с Вив наедине. В тот вечер, наряду с решимостью похоронить топор войны, возникло у меня желание воспользоваться импульсом своего благодушия и стариковского виски да выговориться, очистить душу. Моя закопченная совесть просила хорошенько ее проветрить. Мне необходимо было выложить кому-то все до дна, и я выбрал Вив как самую душевную из всей аудитории. Я раскрою ей свой зловещий замысел, обрисую все мои ужасные планы. Конечно, где-то что-то придется дополнить, где-то кое-что подраскрасить, заполировать кое-какие недоработанные детали моих дьявольских козней супротив брата – но в целом я решился поведать правду хоть кому-то, даже если это значило врать до посинения.

Однако дело обернулось не совсем по-моему.

В комнате наверху юный Генри, по компасу в каждом кармане и охотничий нож за голенищем, склоняется над старым Генри, хватает его за грудки и резким рывком вздергивает на ноги. «О'кей, старик, пусть они там, внизу, думают, будто тебя надули. Но прах меня разбери, если я позволю тебе думать, что ты сам себя надул…» Старик, опустив глаза, изучает домашний замшевый тапочек на здоровой ноге – тапочек, подаренный доктором при выписке; подмечает, как эта хлипкая дрянь успела износиться за такой-то смешной срок. Домашние тапки, господи Иисусе…

Так повернулось, что мне не удалось улучить наедине с Вив времени достаточно, чтоб завести свою исповедь… – «Потому что когда мы поклялись победить, – продолжает юный Генри, – речь шла не о паре-тройке первых раундов, речь шла о полной победе в этой гребаной драке! Поэтому вставай и выметайся отсюда…» – потому что как раз когда мы собирались уходить, старик Генри решил, что нам попросту не выжить в этих негостеприимных чащобах без его благословенного, бывалого-лесоповалого присутствия. Внизу, в прихожей, слышно, как шапочный шепоток сменяется тяжким сапожным топотом, разбавляемым смачным цоканьем резиновой подошвы на гипсе. «Чу!» – шепчет Джо Бен… – Так повернулось, что присутствие моего отца оказалось куда благодетельнее, чем он мог и помыслить. Пустись я в эту дурацкую исповедь, которую заготовил для Вив, уверен, я умер бы от одной лишь абсурдности положения, когда позже, по возвращении домой с охоты, мой братец наконец сбросил обманные покровы из оливковых ветвей да синих незабудок и явил истинный цвет своего чертополошного нутра… – «Чу! – шепчет Джо. – Звук такой, будто кто-то сменил тапочек на кованый ботинок…» – сбросил покровы, разверз утробу и доказал раз и навсегда, что всецело заслуживает самой лютой кары, какую только можно изобрести… – «И кто б это мог быть? – уже в полный голос интересуется Джо. – Кто крадется за нами в ночи в одном-единственном сапоге?» – все так повернулось…

– Есть у меня одно оченно резонное предположение на сей счет, – сказал Хэнк. – Но вопрос: за каким лешим?

Они с Ли помогали Вив натянуть упрямые ботинки, когда Джо заслышал первые башмачно-костыльные аккорды. Теперь же они все стояли и вслушивались в угрюмую увертюру мистически клацающей по ступенькам резины.

– Беда крадется к нам, – заметил Джо.

– Да уж точно беда, – отозвался Хэнк. – Отворяй ворота.

– А может, – прошептала Вив, – он просто вышел, скажем, в…

Хэнк ее перебил:

– Беру его на себя!

Она порывалась сказать что-то еще, но решила не усугублять суету. К появлению Генри они все выстроились в ряд. Вив видела, как он бредет в полумраке, силясь протолкнуть гипсовую десницу в рукав куртки лосиной кожи. Она заметила, что он отколол часть гипса с локтя и запястья, обеспечив себе большую свободу маневра. И вот он предстал перед ними в прихожей и воззрился сердито.

– Не спится что-то, если хотите знать: бессонница доконала! – Он перевел взгляд с Хэнка на Джо Бена, приглашая особо смелых хотя бы заикнуться на тему того, куда ему можно ходить, а куда нельзя. Но все промолчали, и он продолжил драку с курткой. Вив прислонила свою помповушку двадцать второго калибра к двери и шагнула к Генри, чтобы посодействовать.

– Значит, ладно, – проворчал он. – Там еще осталось бухло, что я притаранил, или вы, свинтусы, его прикончили?

– Тебе что, мало было пойла? – Хэнк ступил вперед, чтобы поддержать отца, пока Вив пыталась напялить рукав на перепачканный гипс. – Господи, Генри, да ты ж и так еле ноги переставляешь…

– Отойдите от меня, исчадия!

– Совсем инвалидом сделаться хочешь?

– Подите прочь, говорю! И без вас прекрасно оденусь. И да не покинет вас милость господня в тот день, когда Генри Стэмпер сделается инвалидом. Где мой табак?

Хэнк обратился к Ли:

– А ты что скажешь, Малой? Это более или менее твоя охота. Хочешь, чтоб этот старый бухой инвалид увязался с нами, или нет?

– Не знаю… Видок тот еще. Ты уверен, что он не распугает дичь?

– О нет! – Как обычно, Джо Бен принял сторону Генри. – Давно подмечено, что зверушки сбегаются со всей округи за многие мили, чтобы поглазеть на Генри. Он у нас – суперманок-мэн.

– Отчасти верно, Ли. Помнишь, Джо? Как мы взяли его поохотиться на кисок в Очокосе?

– Да ладно…

– Оставили его под деревом…

– Ладно, хватит! Вив, солнышко, ты не видела мой табак?

– …он закемарил, а когда мы вернулись в лагерь, застукали там какого-то облезлого койота, который мочился ему на ноги.

– Да, помню. О да. С деревом перепутал.

Генри, решив игнорировать беседу, сосредоточился на обшаривании захламленной полки, что тянулась по всей прихожей на высоте головы.

– Мне только и нужно, что моя жестянка с жвачкой, и цирк-шапито готов тронуться в путь.

– Так что, Малой, и ему может сыскаться применение.

– Тогда берем. Может, удастся приспособить его под наживку.

– В жизни не видал такого сборища всякого барахла. – Он разгребал завалы из коробок с охотничьими патронами, инструментов, обрезков ткани, старых кед, банок с краской и малярных кистей… – Никогда с самого рождения!

Вив, приподнявшись на цыпочках, тотчас отыскала целый ящик. Откупорила одну жестянку для Генри, поддев крышку ноготком. Генри не без подозрения оглядел предложенную банку, прежде чем брезгливо отщипнуть кусочек двумя пальцами.

– Премного обязан, – угрюмо поблагодарил он. И, поворотившись к остальным спиной, признался ей почти шепотом: – Я только хочу прогуляться не дальше чем до первого привала и немножко послушать собачек. А потом уйду. Просто не спится чего-то.

Она вернула крышку на место и сунула жестянку ему в карман куртки.

– Да просто ночь неудачная для сна, – посочувствовала она.

Хэнк и Джо Бен с собаками резво двинулись вперед, а они с Ли, составив компанию старику, тотчас отстали. Оно и ладно: она предпочитала держаться подальше от собак. Не потому, что ее раздражал лай – на самом деле, у иных из гончих были весьма даже мелодичные вокалы, – но своим шумом они безнадежно заглушали все прочие маленькие звуки большого ночного леса.

Перетряхивание полки вознаградило труды Генри фонариком, но через несколько ярдов лампочка перегорела. Ругнувшись, Генри отшвырнул фонарь прочь, и они продолжили свой путь по темной тропе к ближайшему холму. Облака, так самоцветно сверкавшие на закате, ныне размазались по всему небу, закрасив его черным и пригнув почти вплотную к земле своей тяжестью. Ночь обступала со всех сторон, и кончики пальцев вытянутой руки тонули в плотных складках черной портьеры; даже когда луна сумела прорезать щелочку своим острым краем, ее убогий свет больше подчеркивал тьму, нежели разгонял.

В безмолвии они брели гуськом; Вив ступала в нескольких ярдах позади Генри, Ли замыкал шествие. Фигура старика была обозначена в ночи лишь мутно-белесой кляксой его гипса, указующей путь на холм, но Вив следовала за ним без труда: к охотничьей хижине вели с дюжину тропинок, и все их Вив знала как свои пять пальцев. В свой первый год в Орегоне она наведывалась в эту хижину едва ли не каждый день, рано поутру или поздним вечером. И много раз возвращалась оттуда домой в полнейшей темноте, просидев там весь закат. В ясную погоду с вершины холма она наблюдала, как солнце тонет в море, а в ненастье слушала симфонию буйков в бухте – колокольные буи гремели тугим размеренным набатом, сирены кричали протяжно и тоскливо, вздымаясь на волнах. Хэнк ворчал, что зря она выбирает для прогулок раннее утро или поздний вечер, говорил, что полдень и теплее, и яснее. Пару раз она пробовала последовать его совету, но потом вернулась к прежнему расписанию. Вечерами она обожала смотреть, как идеально круглое светило скатывается за идеально ровный горизонт, столь непохожий на ломаную линию гор, которые солнце ее детства обращало в пламенеющие вулканы; здесь все было куда проще – просто, как апельсин, перекатившийся через край сине-зеленого бильярдного стола. По утрам же она наслаждалась шелестом темного, затянутого туманом леса внизу, пробуждающегося к наступлению дня.